Контрабанда

Все имена и названия, упомянутые в этом повествовании, — плод воображения. Любые возможные совпадения с реальностью случайны и непреднамеренны.

«Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным,
 ни сокровенного, что не стало бы известным
и не обнаружилось бы». Евангелие от Марка (4:22).

«Итак, зная страх Господень, мы вразумляем людей,
Богу же мы открыты; надеюсь, что открыты и вашим совестям».
Библия.

На холодном кафельном полу затхлого привокзального туалета станции Москва-Киевская, в синих потертых джинсах и серой футболке, с перекинутой через плечо небольшой спортивной сумкой, раскинув руки, лежало бездыханное тело юноши лет двадцати — двадцати пяти. Остановившийся взгляд остекленевших глаз недвижно сверлил грязно-желтый потолок, а побелевшие, уже тронутые холодом пальцы, казалось, всё ещё тянулись к чему-то неведомому. Рядом суетились двое экспертов-медиков; один из них, склонившись над телом, уверенно заполнял медицинские документы, фиксируя факт летального исхода неизвестного…

1.

Теперь, когда всё позади, я наконец-то свободен. Свободен от всего, что могло бы сковать мои уста или заставить лукавить. Я поведаю всё, что случилось. Или, вернее, почти всё. По крайней мере, то, что неизгладимо, до мельчайших подробностей, впечаталось в мою память.
Внимательному зрителю или вдумчивому читателю столичных газет эта история навер-няка покажется знакомой: ещё недавно о ней трубили во всеуслышание. Правда, говорили разное — кто складно, приближаясь к истине, а кто беспардонно врал. И чтобы расставить все точки над «i», я чувствую потребность рассказать обо всём сам, по горячим следам, пока воспоминания ещё обжигают сознание и не дают покоя. Расскажу без прикрас, недомолвок и пустых преувеличений.
Не стану томить ожиданием. Начну по порядку. С того самого дня — седьмого августа. Месяца, который, как показывает наша бурная современность, слишком уж часто чреват неприятностями.
К тому времени минуло уже месяца четыре, как я служил в отделе журналистских рас-следований газеты «Новое время», что находится на Брянской улице.
Стояла изнуряющая, испепеляющая жара. Я сидел, вжавшись в старенькое потертое кресло, и сквозь мутное стекло окна созерцал, как зависшее над Москвой раскаленное солнце исходит неистовой мощью, силясь расплавить асфальт всепроникающими лучами. Духота тягу-чей патокой наполняла кабинет, и даже внушительных размеров вентилятор, со скрежетом вращавшийся на сто восемьдесят градусов в трёх метрах от меня, был бессилен перед этим пек-лом.
Я держался, то и дело промокая испарину на лбу. Сил придавало предвкушение радостного и вместе с тем волнительного события: на три часа дня была назначена моя первая персональная фотовыставка — в зале неподалеку от дома, на улице Бориса Галушкина. Фотографией я увлекался с детства и, честно признаться, долго терзался сомнениями, кто же я всё-таки в большей степени — журналист или фотохудожник? И давно, почти мучительно, мечтал вынести собрание своих творений на суд публики.
Воображение рисовало картины одна заманчивее другой. Я представлял, как нескончаемые вереницы зрителей с трудом размещаются в тесном выставочном зале, как искушённые критики расточают моему творчеству лестные эпитеты, восхищаются снимками и не желают расходиться. Конечно, это были всего лишь грёзы, но надежда, что всё сложится именно так, упрямо и сладко жила в моём сердце.
К полудню я разделался с текучкой и, вырвавшись из душного плена кабинета, зашагал к выходу по длинному тусклому коридору, который обдал меня живительной прохладой. Мысли о выставочном центре, куда я стремился всей душой, всё ещё владели мной, пока стоявший на посту возле турникета охранник дядя Коля — невысокий мужичок лет шестидесяти, с заметными залысинами, но при этом обладатель густых седоватых усов — бесцеремонно не спустил меня с небес на землю, ухватив за руку и оттащив в сторонку.
— На минутку.
Я очнулся от своих мечтаний. Что ему, интересно, понадобилось? Дядя Коля всегда ка-зался мне немного чудаковатым: редко с кем заговаривал, на многих поглядывал исподлобья, будто в чём-то подозревая. Но ко мне, что было удивительно, относился с неизменным дружелюбием.
— Извини, дядь Коль, я очень спешу.
Казалось, слова мои пролетели мимо его ушей.
— На-ка, глянь, — он протянул мне чистый, заклеенный конверт без марок, штемпелей и каких-либо надписей.
— Зачем это мне?
— Один гражданин притащил. Передай, говорит, в надёжные руки. Вот, хочу тебе от-дать.
Я поблагодарил дядю Колю за оказанное доверие, но всё же предпринял попытку отка-заться, отшутившись:
— А вдруг там яд? Сейчас возьму, вскрою — и загнусь прямо у тебя на посту. Что тогда делать-то будешь?
Шутку он не оценил и предельно серьёзно успокоил:
— Да нет, вряд ли. Сказал, что там информация важная.
— Информация, говоришь?
Я взял конверт, поднёс к свету, силясь разглядеть содержимое сквозь плотную бумагу. Ничего видно не было, но на ощупь внутри угадывалась маленькая пластинка.
— Если там и впрямь информация, отдал бы в отдел писем или главному, на худой ко-нец. Тот бы разобрался.
— Возьми, возьми, а там сам решишь, что с ней делать, — стоял на своём дядя Коля, вонзая в меня суровый, почти гипнотический взгляд, отступать он явно не собирался. Времени на препирательства у меня не было вовсе, и пришлось сдаться.
— Дядь Коль, ты кого угодно уговоришь. Учти только: не могу я с тобой больше спорить, спешу очень…
— Ладно, не сердись, — пробормотал он мне вдогонку, когда я уже шагнул за порог ре-дакции. — Не сердись, слышишь…
Я всё ещё держал конверт в руках, и на улице естественное человеческое любопытство, наконец, одержало верх над всякой предосторожностью. Разорвав бумагу, я увидел, что загадочной пластинкой оказалась обыкновенная карта памяти для мобильного телефона. Вместе с ней в конверте лежал квадратный листок бумаги, размером чуть больше десяти сантиметров, на котором неразборчивым, угловатым почерком был нацарапан весьма таинственный текст:
«Информация, содержащаяся здесь, может быть очень важной. Очевидно, кому-то она будет нужна, и кому-то может очень сильно навредить. Будьте осторожны. Отдавать в ми-лицию не рекомендовано».
Что бы это могло означать? Своего имени автор послания не оставил, но внизу твёрдой рукой вывел короткое: «Аноним».
Я подошёл к своей старушке-«девятке» и нажал кнопку на брелоке, сняв машину с сиг-нализации. Жара не отступала — казалось, сам воздух вокруг плавился и дрожал, превращая улицу в зыбкое марево. Я нырнул в раскалённое нутро автомобиля, вставил ключ в замок зажигания и повернул его. Двигатель отозвался обычным, почти успокаивающим рокотом. Палец привычно ткнул в кнопку радиоприёмника — тот ожил и заговорил голосом бессменного дневного диктора. Я покрутил ручки стеклоподъёмников; стёкла с тихим жужжанием поползли вниз, и в салон хлынул обжигающий, но всё же дарующий иллюзию свежести воздух. Выехал со двора.
Дорога предстояла минут на тридцать в лучшем случае, а с учётом вездесущих московских пробок — и на все пятьдесят. Влившись в стремительный поток дорожной артерии, я от души давил на педаль газа. Спёртый, густой, как кисель, воздух сквозняком пронзал салон, не успевая даже охладиться, но и от этого дышать становилось чуточку легче. Часы на приборной панели показали полдень, и в тот же миг из динамиков полился размеренный голос: начался об-зор новостей.
Обычно всё, что вещал приёмник, я воспринимал лишь как шумовой фон — этакий за-слон от дремоты в минуты усталости. Но тут слух зацепился за слово «убийство». Я прибавил громкость. Обозреватель частил пулемётной очередью, и сквозь этот трескучий поток я разобрал главное: молодой человек, привокзальный туалет, станция Москва-Киевская. Убит опера-тивный сотрудник правоохранительного органа. По информации представителя Следственного комитета, преступление совершено с целью ограбления и якобы будет раскрыто в ближайшее время…
К подобным обещаниям я всегда питал стойкое недоверие. Игра на публику, не более. Один красочно расписывает подробности, другой делает репортаж — а через неделю история бесследно исчезает, уступая место новым жареным фактам, новым героям и новым сюжетам.
И не успел я толком осмыслить услышанное, как вдруг — будто по закону подлости — ожил мобильный телефон.
Я глянул на дисплей. Ну, конечно. Семён Яковлевич Крей. За недолгое время службы в «Новом времени» я успел изучить его натуру. Невысокий, с крохотными, будто наклеенными усиками, длинным кривым носом и вечно блестящей, словно отполированной лысиной, он обладал характером мелкого, но чрезвычайно упёртого тирана. Беспрекословное подчинение, никаких личных мнений, никаких скидок на обстоятельства — таков был его негласный устав. Сотрудники тихо его ненавидели, но в лицо перечить не решался никто. Я и сам старался дер-жаться с ним настороже и, зная, что просто так Крей звонить не станет, уже догадывался: ему, как и всякому главному редактору, понадобились жареные факты. И не ошибся.
— Нужно срочно съездить на Киевский вокзал, — раздался в трубке его резкий, не терпящий возражений голос. — Слышал об убийстве?
— Только что, по радио, — ответил я, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. С вероятностью в девяносто девять и девять десятых процента мои планы летели под откос.
— Так вот, собери информацию к завтрашнему номеру.
— Семён Яковлевич, — осторожно начал я, пытаясь нащупать хоть какую-то лазейку для возражения, — у меня же выставка. Первая персональная, в три часа. Вы же сами подписывали моё заявление…
— Знаю, не забыл, — отрезал он тоном, не предполагавшим дальнейших прений. — Ни-чего страшного не случится, если отложишь начало на полчаса. В кабинете дежурного ЛОВД тебя уже ждёт следователь. Фамилия его Анохин. Всё, что нужно, он расскажет. Думаю, много времени это не займёт. Да и лучше тебя вряд ли кто напишет…
Он бросил трубку, не дожидаясь ответа.
Я замер, глядя на погасший экран. Спорить с Креем было бесполезно — это я усвоил давно. Но как он вообще разрешил мне участвовать в этой выставке, если в решающий момент способен вот так, одним звонком, всё перечеркнуть? Для общего дела я, разумеется, готов был выполнить любое распоряжение, однако негодование клокотало во мне: неужели больше никого нет в газете? Ничего экстраординарного, но «лучше тебя никто не напишет»! А зачем тогда во-обще все остальные, те, кто не умеет хорошо писать?.. Я же предупреждал! Выставка! Первая фотовыставка в жизни!
Одним словом, подпортил Крей настроение основательно. Но делать было нечего. Я глу-боко вздохнул, мысленно досчитал до десяти и приказал себе успокоиться: надо — значит надо. Выбрав удобный момент, я резко вывернул руль и, развернув машину прямо посреди оживлённой улицы, помчал к Киевскому вокзалу.

2.

С момента обнаружения трупа в привокзальном туалете, по моим расчётам, должно бы-ло пройти уже немало времени. Однако, прибыв на Киевский вокзал, я сразу заметил, что людей в милицейской форме здесь до сих пор находилось гораздо больше, чем в обычные дни.
Я уверенно шагал к намеченной цели. Перед глазами мелькали люди, беспорядочно снующие в разных направлениях; в ушах назойливо звенел привокзальный гул — гудки тепло-возов, обрывки объявлений, гул голосов, сливающийся в один монотонный шум. Из ларька неподалёку тянуло запахом жареных пирожков, и этот аромат смешивался с тяжёлым, маслянистым духом паровозной копоти, то и дело поднимавшейся в воздух густыми облаками. Я пробирался сквозь эту суету, пока наконец передо мной не возникла долгожданная табличка:

«МИЛИЦИЯ.
ЛОВД на ст. Москва-Киевская»

Я потянул за ручку тяжёлой металлической двери, и та со скрипом нехотя отворилась, впуская меня в полумрак казённого коридора. Но не успел я сделать и пяти шагов, как путь мне преградил толстый прапорщик с автоматом наперевес, выросший словно из-под земли.
— Куда? — буркнул он, сверля меня маленькими подозрительными глазками.
Я остановился, нащупал в кармане удостоверение журналиста газеты «Новое время» и, достав его, раскрыл перед лицом стража:
— Из газеты. Меня следователь ждёт. Анохин.
Прапорщик недоверчиво сощурился, изучая корочку так пристально, будто подозревал во мне по меньшей мере международного шпиона. Затем, видимо удовлетворившись увиденным, кивнул:
— Минуточку. Сейчас узнаю, когда он сможет принять.
За его спиной я заметил обшарпанную деревянную дверь кабинета. Развернувшись, прапорщик трижды грохнул в неё огромным, как кувалда, кулаком и, не дожидаясь приглашения, тут же проскользнул внутрь. Дверь осталась приоткрытой, и до меня донеслись обрывки разговора: прапорщик докладывал о моём прибытии. Следователь ответил, что пока занят, и попросил подождать.
— Ждите, — буркнул прапорщик, вновь возникая на пороге и занимая прежнюю пози-цию. — Следователь освободится — позову.
— Сколько ждать? — спросил я.
— Сколько надо, столько и ждите, — отрезал он таким тоном, что стало ясно: дальней-шие расспросы бессмысленны.
Меня это, конечно, возмутило. Я и без того почти не располагал свободным временем — каждая минута была на вес золота, а тут ещё это казённое «ждите». Но на моё возмущение прапорщику было глубоко наплевать. Он встал перед дверью как вкопанный — монументальный, неприступный. Пререкаться с ним не было никакого смысла. Оставалось только смириться.
Я опустился в продавленное, обшарпанное кресло, стоявшее в мрачном узком коридоре. Минуты тянулись медленно, как расплавленная смола. Наконец, минут через пять, дверь отворилась, и на пороге показался следователь — мужчина лет сорока с усталым, но цепким взглядом.
— Вы журналист? — спросил он, окинув меня быстрым оценивающим взором.
Я утвердительно кивнул.
— Проходите.
Я вошёл, невольно замешкавшись на пороге и оглядываясь, — не знал, с чего начать раз-говор. Крей говорил, что следователь сам всё расскажет, останется только слушать и записывать.
— Присаживайтесь, — Анохин указал рукой на стул.
В кабинете мы были не одни. Со стула, на который он указал, тотчас поднялся человек в милицейской форме с сержантскими погонами — невысокий, не толстый, но довольно жилистый, с цепкими руками и внимательными глазами.
— Сергей Александрович, подождите пока в коридоре, — бросил ему следователь.
Сержант молча кивнул и вышел. Я занял его место.
— Если вы не против, я запишу информацию на диктофон, — попросил я, доставая из кармана небольшой серебристый прибор. — Чтобы быстрее. У меня, честно говоря, совсем нет времени: собирался на выставку, а тут это убийство. Семён Яковлевич позвонил, велел срочно встретиться с вами…
— Да, я вас понимаю, — сдержанно посочувствовал следователь, в голосе его даже про-мелькнуло что-то похожее на человеческое участие. — Но, думаю, долго не задержу. Дело не такое уж и хитрое, хотя, признаться, может наделать много шуму.
— С чего же? — насторожился я.
— Дело в том, что убит оперативный сотрудник Энской таможни…
Услышав знакомое ведомство, я вдруг вздрогнул и внутренне подобрался. Энская тамож-ня — это вам не шутки. Я невольно выпрямился на стуле и весь обратился в слух.
Следователь тем временем взял в руки лежавшее на столе удостоверение и, раскрыв его, продолжил:
— Дмитрий Горохов. Приехал в Москву в командировку. С большой вероятностью мож-но говорить, что погиб он от рук незадачливого грабителя — носильщика. Похоже, он и уби-вать-то его не хотел. Один раз ударил — и, как назло, попал прямо в сонную артерию. Опера-тивник концы и отдал. Даже понять ничего не успел.
С этими словами Анохин протянул мне фотографии убитого, сделанные на месте пре-ступления.
Я взял снимки и стал их разглядывать. Совсем молодой. Давно увлекаясь фотографией, я невольно отметил, что лицо покойника на одном из кадров, снятых крупным планом, выглядело почти живым — никакого смертельного ужаса, никакой гримасы страдания. Видимо, смерть наступила так быстро, что жертва просто не успела осознать произошедшее. Я всматривался в снимки, пытаясь найти хоть какие-то следы преступления — кровь, ссадины, что угодно. Но, как ни странно, ничего подобного заметно не было. Словно человек просто лёг на холодный кафель и закрыл глаза.
— Скажите, — я оторвал взгляд от фотографий и посмотрел на следователя, — а как именно он был убит? И что, помимо пропавших вещей, доказывает вашу версию ограбления?
Анохин задумчиво почесал лоб.
— Если говорить о месте убийства, — начал он размеренно, — то, как вам, наверное, уже известно, этим местом был привокзальный туалет. Если же говорить о причине и способе, то, согласно заключению эксперта, смерть наступила в результате остановки сердца, последовавшей за ударом в сонную артерию. Удар был точным, но, скорее всего, случайным — били явно не насмерть. Кстати, если бы не эксперты, можно было бы подумать, что он умер сам: ни-каких ярко выраженных видимых следов нет. А то, что целью преступника было именно ограбление, — тут он развёл руками, — доказывает неоспоримый факт: у Горохова исчезли мобильный телефон и деньги. При нём обнаружены пустой телефонный футляр и бумажник, в котором не осталось ни копейки.
Невольно в моей голове возник совершенно правомерный, как мне тогда казалось, вопрос. Я не стал его удерживать и тут же задал:
— А не мог ли совершить убийство профессионал?
— Думаю, вряд ли, — уверенно, почти с порога отмёл моё предположение следователь. — Как я уже говорил, смертельный удар, нанесённый оперативнику, скорее всего, случаен. Его хотели напугать, припугнуть, но не рассчитали сил.
Я молча кивнул, мысленно соглашаясь с его доводами. Действительно, картина склады-валась вполне убедительная. И стоило же Крею меня дёргать из-за обычного рядового убий-ства? Всё было понятно и гладко. Оставалось определиться с главным — с самим убийцей.
— И кто же мог его убить? — спросил я. — Вы упомянули какого-то носильщика…
— Да, вы не ослышались, — Анохин оживился. — Я говорил о носильщике, с которым Горохова видели за несколько минут до убийства. В ближайшее время мы его непременно найдём. Некоторые из допрошенных свидетелей смогли дать достаточно чёткое его описание, так что особых проблем с поисками не предвидится.
— Свидетели? — переспросил я, чуть приподняв брови.
— Да. А что вас так удивило? — следователь пристально посмотрел на меня. — Есть люди, которые опознали Горохова и сообщили весьма ценные для дела сведения.
Он взял в руки папку с протоколами допросов и принялся неторопливо их перелисты-вать.
— Вот, например, Маврина Любовь Петровна — начальница поезда «Одесса — Москва». Она подтвердила, что гражданин Горохов в ночь с шестого на седьмое августа сел в её вагон в городе Энске, а утром седьмого числа живой и невредимый вышел в Москве. — Тут следователь поморщился и с лёгкой досадой добавил: — Правда, от Мавриной толку мало: ни-каких подозрительных личностей рядом с ним она не заметила. А вот показания других свиде-телей — Андрея Хлюпина и Сергея Перова — очень даже помогут следствию.
Он сделал паузу, пробежал глазами по строчкам протокола и продолжил:
— Сергей Перов — сержант линейного отдела внутренних дел на станции Москва-Киевская. Это он отмечал Горохову командировочное удостоверение. А потом, стоя на улице вместе с Хлюпиным, видел, как оперативник входил в здание вокзала с человеком весьма вну-шительных размеров, одетым в форму носильщика. Перов и Хлюпин в тот момент находились на улице и обратили внимание, что через несколько минут тот самый носильщик — подробное описание которого они, кстати, дают в протоколах — вышел из вокзала, но уже один. А спустя какое-то время они услышали переполох и узнали, что в привокзальном туалете найден труп того самого оперативника.
— Вот тебе и командировочка, — вырвалось у меня с невольным вздохом.
— Вот и командировочка, — эхом отозвался Анохин, и на мгновение в его усталых гла-зах промелькнуло что-то похожее на печаль. — Был человек — и нет человека.
Что ж, картина более-менее прояснилась. Я бросил взгляд на часы и почувствовал, как сердце тревожно ёкнуло: время неумолимо поджимало. Поблагодарив следователя за предо-ставленную информацию, я торопливо поднялся. Нужно было спешить на выставку. Но главное — для завтрашнего номера материал у меня уже имелся.

3.

На открытие выставки я всё-таки попал. Прибежал, запыхавшись и тут же поймал себя на мысли, что убийство оперативника слегка выбило меня из колеи. И не потому, что поездка на вокзал отняла уйму времени, а потому, что убитый парень не выходил у меня из головы. Ему было года двадцать три, не больше. Его лицо, которое я видел на фотографии, — умиротворён-ное и словно не ведающее всей жестокости грешного мира, — так и стояло у меня перед глаза-ми. Кому же он мог помешать?
Торжественные минуты открытия промелькнули мгновенно. Бородатый мужчина с при-балтийской фамилией Ливонис, помогавший мне в организации этого долгожданного события, распахнул двери перед первыми посетителями и, представив меня, принялся как можно кра-сочнее описывать мои произведения, исподволь подготавливая ценителей прекрасного к погру-жению в сказочный мир искусства.
— …Незабываемые образы, казалось бы, обычных людей, встречаемых нами на улице, представлены художником так ярко, что попытаться понять их мысли и разгадать их судьбы — занятие весьма увлекательное. Но не только в этом прелесть волшебной силы искусства, чьи наглядные образцы здесь представлены. Хочется надеяться, что каждому, кто сюда пришёл, по-сле выхода из зала станет гораздо легче разбираться в окружающих его людях…
Красиво говорил, ничего не скажешь, и его речь встряхнула мою память лёгким, но при-ятным толчком, невольно заставив окунуться в прошлое, в то, с чего всё начиналось.
А начиналось всё очень давно.
С юных лет, сколько я себя помнил, примерно раз в месяц мы с отцом делали фотографии. Процесс требовал долгой подготовки и набирал обороты ближе к полуночи, когда становилось темно. На кухне толстым одеялом завешивались окна и двери, отец доставал увеличитель, рамочки, лампу с красным стеклом, чей свет не засвечивал фотобумагу, ванночки для во-ды и химикатов, расставлял всё это на столе, а потом начинал разводить проявитель и закрепи-тель. Мешал долго, до тех пор, пока не исчезал малейший осадок. Плёнку, уже проявленную и закреплённую в специальных баночках, вставляли в гнездо увеличителя. И наконец начиналось самое интересное…
Лампа включена. Свет проходит сквозь плёночный негатив и оптические линзы, проецируя картинку на столешницу.
— Сколько будем делать? — спрашивал отец.
— Три, — говорил я. — Одну нам, одну бабушке и ещё кому-нибудь.
Фотографий мы всегда делали с небольшим запасом: для всех, кто запечатлён в кадре, и ещё одну-две на всякий случай — например, кому-нибудь подарить.
Фотореле у нас не было, поэтому мы заранее оценивали качество негатива: сколько се-кунд выдерживать фотобумагу, чтобы отпечатки вышли хорошими? Вращая винт на стойке увеличителя, отец регулировал размер изображения, потом включал красную лампу и выключал лампу увеличителя. Спать совсем не хотелось: к таким ночам я обычно готовился, часа по два спал днём.
В нужный момент отец доставал фотобумагу определённого формата, укладывал её под рамочку под оптической линзой, снова выключал красный свет и включал лампу увеличителя.
— Раз и… два и… — считал он.
Когда экспозиция заканчивалась, мы опять меняли свет, помещали будущий снимок в ванночку с проявителем и смотрели, что получается. Через несколько секунд плавно проступали лица, затем всё остальное…
Очевидно, именно с того времени помимо обычного увлечения фотографией у меня и зародился интерес к лицам, которые я начал отражать на фотобумаге. Этой теме и была посвящена моя выставка — лицам, таким разным и таким выразительным… Мне казалось, что по лицам я научился читать жизнь человека. Каждый шрам, каждая морщинка становились для меня говорящими, и я искренне уверовал в то, что, если бы люди хотя бы изредка приглядывались к морщинкам друг друга, им было бы гораздо проще понимать себе подобных.
Ливонис завершил речь, предоставив гостям возможность заняться, собственно, тем, ра-ди чего они пришли. Я отошёл в сторону и принялся издалека наблюдать за происходящим.
Людей было немного. Кто-то быстро, между делом пробегал мимо фотографий и выхо-дил из зала; кто-то задерживался дольше, по нескольку минут стоя перед глядевшими с бумаги лицами, всматриваясь в них и, казалось, ища для себя что-то своё, родное. Я же, пытаясь от-страниться от мыслей об убитом, наблюдал за лицами посетителей и, в отличие от них, искал новые, не открывшиеся до сих пор образы.
Лица, лица, лица… Они долго мелькали перед глазами, пока мой взгляд не замер на од-ном из них. Тонкие черты, большие голубые глаза — лицо выразительное, умное, запоминаю-щееся. Хотя, быть может, я и не заметил бы в нём ничего особенного, не будь оно до боли знакомым.
Секунду поколебавшись, я узнал в девушке свою одноклассницу, с которой не виделся — теперь уже могу сказать точно — более одиннадцати лет, и окликнул её:
— Катя!
Она обернулась, и я мельком окинул её взглядом с ног до головы, стараясь убедиться, что не ошибся. Не ошибся. Это действительно была Катя Поливанова, с которой когда-то мы сидели за одной партой.
В тот миг мне показалось странным, что прежде я не обращал на неё должного внимания: в ней определённо таилась какая-то изюминка! Или раньше она была другой? Вспомнить уже было не так-то просто.
Я подошёл и, поздоровавшись, по-дружески коснулся её плеча.
Она улыбнулась:
— Тебя не узнать.
— Да вроде такой же, как и был. Ты-то как? Какими судьбами здесь?
Её бездонные глаза, как мне показалось, прятали в своей глубине частицы какой-то гру-сти.
— Проходила мимо, увидела твою фамилию, дай, думаю, зайду, — улыбнулась Катя.
— Ну и как, не разочаровалась?
Я смотрел на неё не сводя глаз и с приятным удивлением ловил её неожиданные признания:
— Нет, что ты, мне всегда нравились твои фотографии.
— Спасибо, — поблагодарил я. — А я всё время думал, что из нашего класса никто моим увлечением серьёзно не интересовался.
Катя медленно опустила длинные ресницы и поглядела на меня столь же изучающе.
— Да что ж мы стоим-то? Пойдём присядем, — наконец, опомнившись, предложил я. — Рассказывай, как жизнь: муж, дети, работа?..
— Что рассказывать? — задумалась она. — Работаю переводчиком в одной небольшой фирме, по совместительству преподаю английский в Бауманском, детей нет, вот и весь рас-сказ…
— А муж? — не услышав полного ответа, я перевёл взгляд на её правую руку.
— Мужа тоже.
О моей жизни Катя почему-то не спрашивала. Возможно, у неё не возникало сомнений, что у меня всё в порядке.
Моё чрезмерное любопытство она восприняла с пониманием, улыбнулась, и мне поду-малось, что эта случайная встреча для меня — а может, и для неё тоже — достаточно приятна.
С тех пор как встретились наши взгляды, прошло минут десять, и вдруг, совершенно неожиданно, Катя взглянула на часы и неуверенно произнесла:
— Пойду, мне нужно бежать. Приятно было пообщаться.
— Мне тоже приятно, — ответил я, не спросив ни номера телефона, ни адреса, ничего, хотя сразу же, как только она исчезла в дверях, в глубине души ощутил свою промашку. Но вскоре себя успокоил: кроме воспоминаний прошлого между нами вряд ли может что-то быть, у каждого своя жизнь, свои интересы, свои проблемы. У неё проблем, судя по всему, хоть отбавляй, у меня — тоже, чего стоит только загадочное убийство оперативника в привокзальном туа-лете или разгадка странной информации, полученной от дяди Коли, которые после Катиного ухода снова всплыли в сознании.

4.

Ночь выстоялась глубокая, беззвучная, — из тех, когда даже собственное дыхание кажет-ся чужим, а мысли обретают вязкую, почти осязаемую тяжесть. Страсти, кипевшие днём, улег-лись, оставив после себя мутный осадок тревоги.
Стрелки на стене перевалили за полночь и застыли в немом укоре. Я сидел перед компьютером, вдавленный в кресло усталостью, и глядел на белый прямоугольник незаполненной страницы. Стол тонул под завалами книг и мятых бумаг; островком жизни среди хаоса горела настольная лампа, очерчивая резкий круг жёлтого света, за которым комната тонула в густом, почти музейном мраке. Где-то внизу, в недрах этой темноты, мурлыкал и тёрся о мои ноги ста-рый лохматый кот — единственное живое существо, которому не было дела до того, что утром Крей начнёт рвать и метать, обвиняя весь свет в непрофессионализме.
Статья. Ну какая статья? О чём? Об убийстве, которого я не понимал.
Мне бы уснуть — провалиться в чёрную яму без сновидений, — но кровь из носу нужно было написать хоть что-то. Крей на меня, правда, не кричал никогда, но за то время, что я рабо-тал в «Новом времени», я вроде бы ни разу и не подводил. Своё дело знал и исполнял его до-стойно — даже тогда, когда, казалось, не оставалось ни сил, ни времени, ни самой возможно-сти. А падать лицом в грязь было нельзя. К утру нужна была статья: интересная, захватываю-щая, живая. И не было бы в том никакой беды, если б не одна-единственная заковырка: я реши-тельно не мог понять, что живого и захватывающего может таиться в заурядном убийстве.
Кроме следователя, у меня не было никого. Скупая, протокольная речь, перенесённая с диктофона на лист, — чем она могла заинтересовать читателя? А читателю подавай загадку, напряжение, конфликт — тот самый крючок, на который он, сам того не замечая, ловится с первых же строк. Я перебирал известные мне крохи, пытаясь выстроить из них хоть какое-то подо-бие сюжета.
Загадка, положим, была. Кто убил оперативника? Неизвестно. Был и конфликт — без не-го не случилось бы самого убийства. Но в чём он? Кого с кем? Следователь уверял: перед смертью жертву ограбили. Но кто ограбил? Как? Где свидетели? Прямых доказательств не было, и эта пустота меня смущала больше всего.
Выходило одно: крутись как знаешь, создавай напряжение из воздуха — притом что в аналитической газете, чьи страницы привыкли потчевать публику расследованиями убийств и городским беспределом, писать-то, по сути, нечего. Жалкая заметка в несколько строк — вот и всё, на что тянул материал. Я не понимал, зачем Крей вообще уцепился за это убийство. Ему подай статью с претензией на аналитику, основанную, однако, лишь на скудной информации следователя, и написать её я должен в сроки нечеловечески сжатые — фактически без расследования. Мне же претило это до зубного скрежета. Делать выводы без объективных доказательств — путь, недостойный профессионала. Без доказательств любая аналитика — всего лишь сплетня, рядящаяся в одежды истины. Но что мне оставалось? Только выполнять указание главного редактора: писать. Писать то, что знаю, стараясь не перевирать событий, и обещать читателю продолжение — когда появятся новые данные.
Но как же всё-таки убили Горохова? Одним ударом — в горло. Случайно ли? Действи-тельно ли причина — ограбление? Неужели какой-то носильщик мог быть к этому причастен? Вопросы всплывали из темноты один за другим, цеплялись друг за друга, переплетались змея-ми, ускоряли бег, не успевая требовать ответов, — и постепенно перед моими глазами, налива-ясь красками, стала проступать картина. Не мысль — вид;ние. Будто виденное уже не однажды.
Я стоял на ограждённой металлической решёткой территории, затерянной посреди огромного, уходящего во все стороны поля. Посреди территории темнело двухэтажное здание. Я вбежал в него — и замер: длинный-предлинный коридор, тусклый, умирающий свет, и ни души. Желания идти дальше не возникло — напротив, захотелось немедленно выйти вон. Я вышел — и очутился в западне. Там, где раньше тянулся простенький забор, теперь стеной сто-ял лабиринт. Глухой, железный, неохватный. Я пытался сквозь арматуру разглядеть выход — и не видел его. Метался вправо, влево, снова вправо — без толку. Где-то рядом, думал я, вот-вот нащупаю, ещё немного — но нет. Мне не хватало воздуха, свобода была ущемлена, и я рвался наружу с отчаянием загнанного в клетку зверя. А лабиринт тем временем рос, расползался, вет-вился на глазах, и чем дольше я выбирал путь, тем призрачней становилась надежда. Но сда-ваться было нельзя: нужно собрать в кулак остатки воли и действовать. Я уже почти решился — и очнулся.
Открыл глаза. Задремал. Голова моя лежала на онемевших руках, приникнув к столу; с трудом оторвав её от бумаг, я с силой растёр ладони, прогоняя ледяное покалывание. К чему был этот сон? Несколько секунд я смотрел в слепую темноту за окном, потом понял: образно он в точности отражал мою теперешнюю жизнь. Поиск единственно верного выхода из ловушки, в которой я очутился благодаря охраннику дяде Коле, главному редактору Крею и ещё Бог весть кому, был тогда для меня самым что ни на есть насущным делом.
Прогнав остатки дрёмы, я наконец вспомнил о карте памяти. Выудил её из кармана вместе с той злосчастной бумажкой, развернул и ещё раз, уже медленно, на слух, перечитал:

«Информация, содержащаяся здесь, может быть очень важной. Очевидно, кому-то она будет нужна, и кому-то может очень сильно навредить. Будьте осторожны. Отдавать в ми-лицию не рекомендовано. Аноним».

Я взял мобильный и сменил карту. Что же там? Нажимая кнопки, я листал меню — но-мера телефонов, ещё номера, десятки имён, за которыми не угадывалось ни лиц, ни связей. В «заметках» — пусто, в «сообщениях» — пусто… Что ещё? «Видео». Быть может, там? Я нажал кнопку: последняя запись была сделана вчера утром, в десять часов пять минут.
На экране поплыла картинка. Поезд, смазанный расстоянием, какие-то люди, машины. Часть людей — в форме носильщиков, остальных не разобрать. Они выгружают из вагонов большие тюки. Что это? Неужели то самое важное, ради чего меня втянули в эту историю?
Я ещё не понимал, для чего мне эта запись, когда вдруг, словно электрическим разрядом, меня осенило. Телефон, похищенный у убитого оперативника в привокзальном туалете. Карта памяти, подброшенная в редакцию и переданная не кому-нибудь — именно мне. Железнодорожный вокзал. Носильщики, снятые на видео. Эти разрозненные куски мозаики вдруг повернулись друг к другу гранями — и встык, с пугающей ясностью, сошлись. Я начал осознавать: история, в которую я, судя по всему, влип, может иметь весьма неприятные последствия. И, как всегда, в самый неподходящий момент. Я-то хотел всего на недельку отвлечься — на выставку. Одну-единственную недельку. А тут — судьба швыряет под ноги загадки одну опасней другой. У меня мелькнуло искушение: отдать запись следователю. Пусть сам разбирается, ищет доказательства, оценивает. Но что я ему скажу? «Возьмите, приобщите к делу, мне сегодня подбросили». Откуда? Кто подбросил?.. Скорее всего, он только плечом пожмёт и забудет о карте в ту же минуту. А фраза анонимщика — «отдавать в милицию не рекомендовано»? Как к ней отнестись? Впрочем, следователь — не из милиции, а из следственного комитета. Разница есть. Кто знает, быть может, разгадка этой записи поможет раскрыть убийство, и, вполне вероятно, кому-то она способна навредить. Но кому? И если способна навредить — почему её не уничтожили, а принесли в редакцию? Вопросы плодились, не получая ответов, и я решил: спешить с выводами не стану и тем более не понесу карту следователю. Всему своё время. Для начала разберусь сам — это, в конце концов, моя прямая обязанность, долг журналиста из отдела расследований. А себе я доверял куда больше, чем кому бы то ни было.
Со статьёй в ту ночь я, конечно, намучился. К четырём утра, с Божьей помощью, всё-таки дописал, но был ею глубоко недоволен.

«…Итак, попробуем подвести предварительные итоги. В привокзальном туалете на станции Москва-Киевская убит оперативный сотрудник правоохранительного органа. У уби-того пропал мобильный телефон и, судя по пустому кошельку, некая сумма денег. Ввиду этого основная и фактически единственная на настоящий момент официальная версия склоняется к тому, что оперативник был убит случайным ударом горе-грабителя. Подозреваемый уже есть, но, справедливости ради заметим, в версию убийства с целью ограбления вкрадывается толика сомнений. Нужны доказательства, а их явно недостаточно. Что ж, не станем забегать впе-рёд. Кто убил оперативника: неудачник-грабитель — или всё-таки профессионал? Наберёмся терпения. Вполне вероятно, скоро ответ будет найден…»

На следующий день статья легла Крею на стол. Он прочёл — и поморщился, точно от зубной боли. Ему хотелось однозначности, а однозначности не было. «Доказательств явно недо-статочно», — ворчал он, вертя в пальцах авторучку. Скулы его то напрягались, то опадали; лицо медленно наливалось багряной краской — так, что всеми фибрами души я ощутил: вот оно, приближение грозы. Но самому Крею, видно, этого было мало. Его молчание, повисев в воздухе тяжёлой каплей, взорвалось рёвом раненого зверя:
— Что за самодеятельность? Я как тебе велел писать?
Мне показалось, что от его голоса дрогнули стены.
— Какая самодеятельность? — Я искренне не понимал, что ему нужно.
— Я велел тебе написать то, что скажет следователь! Красочно, красиво, ничего не вы-думывая от себя! А это что?! — Он потряс рукописью. — Что это, я тебя спрашиваю?!
Я не знал, что ответить. Крей с наслаждением, с каким-то мстительным упоением, при-нялся рвать листы. Я молчал и смотрел на это неподдающееся объяснению действо.
Теперь-то мне ясно многое, и я могу с уверенностью сказать: затея с той статьёй — кто бы ни был её истинным вдохновителем — для заинтересованных лиц обернулась огромной глупостью, которую, кстати, именно с его лёгкой руки и удалось не совершить. Но тогда мой мозг, сколько ни бился, действительно был не в силах найти происходящему объяснение.
Ещё перед тем, как зайти к Крею, я лелеял надежду на понимание. Во мне, словно искра в золе, теплилась родившаяся среди ночи идея: съездить в Энск, в ту самую таможню, где служил Горохов. Поговорить с начальником. Выяснить цель его приезда в Москву. А потом пообщаться с носильщиками. Эти желания зудели во мне со страшной силой, но, вовремя сообразив, что Крею никакие расследования не нужны и в помине, я успел прикусить язык.
Когда же он выплеснул на меня весь свой гнев и подвёл черту в нашем несуразном диа-логе, то завершил:
— Всё. Можешь быть свободен. — И, помолчав, добавил: — Думаю, дня на три. Зани-майся своей выставкой.
Признаться, это решение пришлось мне по душе. Целеустремлённости моей можно было позавидовать: получив аж три дня внезапных отгулов, я, вопреки прямым указаниям главного редактора, движимый профессиональным интересом и — прежде всего — профессиональным долгом, сразу подумал не о выставке (с её проведением Ливонис легко мог управиться и без ме-ня), а о новых приключениях на свою голову.
Энск. Меня окончательно охватила эта идея. Впрочем, что я мог узнать там — трудно было даже вообразить. Но цель была выбрана. Задачи определены. И где-то в глубине души уже зрело то особое, холодноватое и одновременно азартное чувство, какое бывает только перед дальней дорогой, когда не знаешь, чем она обернётся, но точно знаешь — ехать необходимо.

5.

Моя поездка в Энск была не первой. Позапрошлой зимой я уже бывал в этом старинном городишке по заданию редакции — именно в Энской таможне, в зоне деятельности которой вместе с нарядом специального отряда быстрого реагирования и заместителем начальника опе-ративно-розыскного отдела капитаном Кириллом Свиридовым принимал участие в операции по задержанию контрабандных поставок в Россию товаров народного потребления. Участию в столь значимой — и, как выяснилось позже, показательной — операции способствовали лич-ные добрые связи моего руководства с заместителем начальника Энской таможни по право-охранительной деятельности.
Дело было в декабре, в живописном посёлке Зелёные дворики, граничащем с Украиной. Зима в тот год выдалась на редкость тёплой — говорили, такой не видывали лет пятьдесят. Даже к середине декабря снег так и не выпал, а температура воздуха ни разу не опустилась ниже ну-ля. Несмотря на это в лесополосе, подступавшей прямо к Зелёным дворикам, голые деревья потрескивали от раннего утреннего ветерка.
В ночь операции на украинской стороне перед самой границей то и дело загорались огоньки фар большегрузных машин. Водители словно нарочно дразнили таможенников, проверяя их бдительность: мигали фарами, включали и гасили свет, но в Россию не ехали. Мы наблюдали за ними долго, надеясь, что на этот раз выезд усиленного наряда окажется удачнее прежних. За последнее время таких выездов было несколько десятков, и ни одного контрабандиста поймать так и не удалось. Нынешние нарушители были уже не те, что прежде, — грамотнее, опытнее, хитрее и несравнимо лучше информированы, а потому и бороться с ними следовало адекватными методами.
Придуманный Свиридовым план дежурства мог дать результат, но мог и легко сорваться из-за возможной утечки информации. Сливать её могли кто угодно — от добросовестного на первый взгляд таможенника на посту до сержанта-пограничника. Не могли же быть случайны-ми все неудачные дежурства в течение года при бесспорных фактах мелькания перед самой государственной границей — вдали от установленных законных пунктов пропуска — украинских машин? Свиридов собственными глазами видел их многократно, да и показания некоторых очевидцев свидетельствовали о том же: машины двигались уже по Зелёным дворикам. Не так-то просто ухитриться проскочить через границу и вернуться назад в те редкие минуты, когда по тем или иным причинам какой-то её участок вдруг оставался бесконтрольным.
Таможенники рассредоточились вдоль границы, так чтобы каждому было удобно наблю-дать хотя бы за одной из дорог, по которым могли пойти машины. Незадолго до этого по распоряжению пограничного начальства все эти дороги перекопали — но нарушителей это не останавливало. Рядом с рвом метровой ширины зачем-то оставили горы выкопанной земли. Ею за очень короткое время без труда засыпали небольшой участок, давая машинам проехать. И действительно, несколько раз пограничники и таможенники обнаруживали засыпанный ров и свежие следы протекторов возле него — свидетельство бурной деятельности контрабандистов. Деятельность они вели активную, но сами оставались не очень большими сошками. Основные воротилы криминального бизнеса, как правило, сидели в столице и занимали высокие государ-ственные должности. Здешние же нарушители, если можно их так классифицировать, относи-лись скорее к пригранично-поселковому типу, и их поимка вряд ли наделала бы много шума.
Кто же мог им помогать? Кто-нибудь из местных? Вполне возможно. Посёлок неболь-шой, жителей не густо. Молодёжь, та, что пошустрее и поспособнее, при первой же возможно-сти уезжала учиться или работать в город. Оставшиеся — кто постарше и кого корни ещё дер-жали на родной земле, — в Зелёных двориках не могли найти достойной работы. Пожалуй, единственным местом, где можно было честно заработать хоть какие-то деньги, была пилорама почти на самой границе. Несколько мужиков работали там. Они ходили на работу и с работы через лес, и днём и ночью, не страшась волков, которых, говорят, в этих местах водилось нема-ло. Мог ли кто из этих мужиков оказаться пособником контрабандистов? Наверное, мог... Но вполне мог существовать и кто-то другой, кто только этим пособничеством и промышлял. Со-вершенно очевидно, что орудовавшие здесь контрабандисты не работали в одиночку. Некоторые жители посёлка, нечистые на руку таможенники и пограничники — вот кто был нужен нарушителям. У этих людей, как рассказывал Свиридов, появилось даже особое название — «фишки». Контрабандисты платили им минимальное вознаграждение, и те были довольны, богатели на фоне нищеты соседей и искренне считали, что всё у них более-менее хорошо. Обогатившихся таким образом пограничников и таможенников — тех самых, что зачастую и портили у простых людей всё представление об истинной службе Родине, — Свиридов знал лично: о ком-то догадывался, а кто-то и сам, без зазрения совести, делился с ним своими планами и мечтами. Жутко иногда становилось капитану. Во многом он был философом...
Пока на границе было относительно тихо, он наблюдал из леса за дорогой и понтонным мостом через узкую речушку, протекавшую прямо перед линией границы, и размышлял:
— Ты только взгляни вокруг. Все ценности здесь свелись к материальным — даже для тех, кто старается трудиться честно. Одной духовностью сыт не будешь, и чтобы сводить концы с концами, невольно приходится думать о лишней копейке. На улицах шприцы, пьянство в порядке вещей. К сорока годам, если доживают, мужики становятся похожими на семидесятилетних. О пагубности своих пристрастий многие понимают лишь тогда, когда помочь им уже практически невозможно... Беспринципность и взяточничество становятся нормой, честность и по-рядочность — пережитком прошлого...
Сквозь густые еловые лапы я смотрел на понтонный мост, охраняемый подозрительными личностями, хотя и предназначенный лишь для того, чтобы работяги с пилорамы могли добираться до работы.
Ещё вечером таможенный наряд, как обычно объезжая границу на стареньком служеб-ном «УАЗике», притормозил возле моста. Из крохотной сторожки вышли два здоровенных детины. Свиридов поинтересовался:
— Как дежурство? Всё спокойно?
— А что тут может быть неспокойного, командир? — удивился один.
— Мало ли что. Граница всё-таки.
— Да тут, кроме десяти пильщиков, кого встретишь?
— Не знаю, не знаю, — усмехнулся Свиридов. — Зачем же вы тогда здесь сидите?
— А мы на всякий случай, — нашёлся другой. — Местные власти поставили: вдруг кто в речку упадёт — мы за спасателей; вдруг с мостом что — с нас же и спросят за ремонт.
Свиридов улыбнулся, достал из «УАЗика» бутылку водки:
— Будете? Замёрзли небось.
— Нет, — отказался первый. — Мы на службе.
— А я на чём, по-вашему? — капитан посмотрел на него недоверчиво, но без вызова. — Давайте, по пятьдесят грамм не повредит. Вы мост охраняете, мы — границу. Можно сказать, одна у нас служба.
После этих слов детины даже плечи распрямили.
— Ну, по пятьдесят можно, — подмигнул напарнику второй.
Свиридов плеснул немного в пластиковый стакан и протянул ему.
— А вы на дежурство или уже всё, отдежурили? — здоровяк внимательно глянул на ка-питана.
— Всё, пора и до дому, — легко, не задумываясь, ответил тот и налил второму охраннику.
Выдержав короткую паузу, Свиридов выпил сам. Всё это представление затевалось вовсе не ради согрева. Капитан понемногу входил к охранникам в доверие и исподволь распространял информацию об окончании дежурства, недвусмысленно намекая: граница на какое-то время открыта.
Постояв ещё несколько минут, таможенники попрощались и уехали. План Свиридова начинал оживать.
Отъехав от моста, «УАЗик» демонстративно свернул на дорогу, ведущую через лесополосу к Зелёным дворикам. Там, в густой тени деревьев, мы — Свиридов, я и несколько собровцев, — прихватив рации, автоматы и вещмешки с самым необходимым, принялись на ходу покидать машину. Тёмные фигуры одна за другой растворялись в лесу, беззвучно разбредаясь по заранее намеченным позициям. Другие таможенники, уже переодетые в гражданское, высадились на подъезде к посёлку. В их задачу входило скрытое наблюдение, а если контрабандистам каким-то чудом удалось бы проскочить кордон — встретить их заслоном уже на улицах.
Пока «УАЗик», гремя расхлябанной подвеской, возвращался на пост, первая группа за-легла вдоль границы, а вторая, высадившаяся в Зелёных двориках, в предрассветном полумраке пыталась осмотреть местные достопримечательности.
Местность для средней полосы была непривычной. Улицы извивались, то взбираясь на пригорки, то ныряя в низины, — местами настоящий горный серпантин. Название посёлка говорило само за себя: зелени здесь хватало с лихвой, и летом он, должно быть, напоминал большой тенистый сад, в гуще которого едва угадывались приземистые домики. Но то летом… Зи-мой же деревья стояли голыми, и найти любой интересующий объект не составляло труда даже ночью, при одном лишь свете луны.
А интересовали таможенников гаражи. По оперативным данным, именно там контрабан-дисты временно складировали товар — сначала выгружали сюда, не без помощи местных сообщников, а после мелкими партиями развозили по области: в Москву, по рынкам и магазинам. Искать долго не пришлось — бетонные коробки чернели на окраине посёлка именно там, где указывала ориентировка.
В лесу тем временем продолжалось наблюдение. Свиридов, не сводя глаз с вновь затеплившихся вдали огоньков, размышлял о своём. За последние полтора десятка лет, по его рассказам, посёлок сильно изменился — «стал каким-то тревожным». Раньше, когда ещё был жив дед, Свиридов приезжал сюда часто. О деде он поведал за время нашего знакомства немало: кавалер ордена Славы, родившийся и до конца своих дней проживший в Зелёных двориках.
— У деда хаоса в голове не было, — говорил он, вглядываясь в темноту. — Когда в войну по этому самому полю, где теперь граница лежит, танки ходили — и наши, и немецкие, — он точно знал, что делать, и выгоды для себя не искал… Загорелся наш танк, а дед рядом был. Рванул к нему, вытащил советского генерала. Тот через много лет после войны даже по телевизору его благодарил. Да только дед и не знал, что генерал там был. Просто человека спасал — ему всё равно, генерал или рядовой. Вытащил, а сам лицо обжёг так, что без глаз и без ушей остался. Но главное — выжил. И никогда не жаловался, хоть почём фунт лиха знал куда лучше наше-го. А теперь… дожили: некоторые умудряются полицаев с героями в один ряд ставить. Память короткой оказалась…
У таких, как Свиридов, к счастью, память короткой не была. Он помнил деда и чтил эту память. Свиридов-младший, как и многие его сослуживцы, знал своё дело, защищая государство от контрабандистов, — как знал его когда-то Свиридов-старший, защищая Зелёные дворики от фашистов.
Но что бы там ни говорили, люди в большинстве своём — существа слабые. На войне ими зачастую правили отчаяние и месть, но и Родину тогда чувствовали острее, благодаря чему и превозмогали собственное несовершенство. А теперь, в мирное время? Что толкает таких, как Свиридов, - нет, не на подвиги - на обыденное, каждодневное преодоление простых человече-ских слабостей? На работу без оглядки на шкурные интересы, не для галочки, а с желанием сделать что-то полезное? Не тормозить, не разрушать — созидать. Характер? Азарт? Обострён-ное чувство справедливости? Долг, в конце концов?.. Только долг перед кем? Быть может, преж-де всего — перед самим собой?.. Не будь Свиридов таким, какой он есть, — работай от звонка до звонка с обязательным перерывом на обед, контролируй границу для проформы и отчитывайся, что нарушений не выявлено, — ему бы куда легче жилось. И никто слова не сказал бы. Ну не имеет человек возможности изловить контрабандистов — что поделаешь? И зачем это Свиридову планы какие-то предлагать руководству? Само пусть придумывает. Ему что, больше всех надо?.. Выходит, надо. Натура такая. И жилось бы ему, может, и легче — если мерить расходом нервов на жизнь, — но никак не проще, если под простотой понимать его внутреннюю потребность совершать что-то благородное. Мысленно оценивая Свиридова, я всё яснее понимал: мы с ним чем-то похожи. Это чувствовалось и в общении — с первых минут нашего знакомства, лёгкого и непринуждённого.
К утру в Зелёных двориках стало тихо и спокойно. Но за пределами границы опять зажглись огоньки. Две пары фар, неспешно покачиваясь, двигались в сторону России. С каждой минутой они приближались, и в какой-то момент я понял: машины идут именно по той дороге, что мы контролируем. Ещё пять минут — и две тяжелогружёные фуры притормозили у пограничного рва. Свиридов, не мешкая, поднёс рацию и сообщил собровцам направление движения контрабанды и полную готовность наряда к задержанию.
Пока контрабандисты, чертыхаясь, забрасывали ров, таможенники бесшумно подтягивались к капитану. Впереди темнел понтонный мост. Его охранники не создали преступникам никаких препятствий — напротив, вышли из сторожки с мощными фонарями и принялись озираться по сторонам, будто встречая дорогих гостей.
Удивительно быстро преодолев показушную преграду, два «КамАЗа» уверенно двину-лись к мосту. Один из детин прижал к уху мобильный телефон, другой замахал руками, сигнализируя водителям: «Свободно! Путь открыт!» События развивались стремительно. Свиридов, как старший группы, отдал подоспевшим собровцам команду к началу операции. Затворы лязг-нули в тишине — автоматы сняты с предохранителей. Пора.
Собровцы вышли из леса, и в ту же секунду водители, будто по команде, включили даль-ний свет и одновременно нажали на педали газа. Многотонные машины взревели и рванулись вперёд.
— Стоять! — один из таможенников вскинул автомат, целясь в лобовое стекло первого «КамАЗа», несущегося прямо на него. Предупредительная очередь вспорола воздух — но не остановила. Собровец едва успел броситься в сторону — машина пронеслись в сантиметрах от него.
За первым грузовиком шёл второй. Стреляли по колёсам. Пули достигли цели — тяжё-лые машины, вильнув, свернули с дороги и, прочертив обочину, замерли. Дверцы кабин распахнулись. Водители спрыгнули наземь и, пригибаясь, побежали к лесу. Таможенники — за ними. Автоматные очереди вновь пронеслись эхом между голых деревьев…
Начинало светать. Через несколько минут тишина медленно опустилась на Зелёные дво-рики. Водители были задержаны. Дело сделано. Удастся ли теперь вычислить главных контрабандистов и наказать их — этот вопрос таможенников пока не интересовал; он относился уже к компетенции других подразделений.

6.

Добытая в Энске информация и на сей раз заслуживала самого пристального внимания. В этом городе мне пришлось узнать много интересного и окончательно убедиться: я всё глубже и глубже погружаюсь в фекалии современной действительности. Тогда бы опомниться, плюнуть на всё и спокойно заняться выставкой… но внутри, будто жирный червь, точила потребность добраться до истины, и когда я начал ощущать вкус собственного расследования, остановиться уже не мог.
Запланированная встреча со старым знакомым, Кириллом Свиридовым, состоялась в день моего приезда — но в месте несколько неожиданном и малопривлекательном.
Судьба, не без содействия некоторых сотрудников Энской таможни, привела меня на Центральное кладбище города — на похороны того самого Дмитрия Горохова. В сопровождении оперуполномоченного Андрея я прибыл как раз к началу траурной речи, сухо произноси-мой молодым высоким парнем в штатском. Андрей толкнул меня локтем, кивнув в его сторону:
— Вон он, Свиридов.
Я, конечно, узнал его. Как мне стало известно, с недавних пор он получил повышение и возглавил оперативно-розыскной отдел. Внешне почти не изменился: молодой, подтянутый, не-сколько суровый. Свиридов наверняка знал о Горохове гораздо больше подчинённых, и разговор с ним имел для меня огромное значение.
Речь его звучала тихо, с заметной тяжестью в голосе. Он говорил о нелепой случайности, унёсшей жизнь коллеги, о том, что первыми уходят лучшие, что, несмотря на молодость, Горохов был образцом настоящего служения Отечеству… и прочее, прочее, прочее — что обычно говорят в таких случаях.
Когда Свиридов закончил, мать Горохова, стоявшая неподалёку, издала душераздирающий крик и пошатнулась. Он сделал шаг в сторону, успев подхватить её, и тут же кто-то, вмиг появившийся невесть откуда, принялся выводить женщину из обморочного состояния нашатырным спиртом. Очнувшуюся, её усадили на лавочку; она всхлипывала, но уже тихо, держа себя в руках и не привлекая внимания.
С Гороховым попрощались ещё раз. Два бугая с золотыми цепями на шеях давно отработанными движениями заколотили гроб и начали опускать его в яму под ружейные выстрелы стоявших в десяти метрах таможенников в камуфлированной форме.
Выстрелы стихли, в воздухе повисла тишина. Бугаи-могильщики взялись за лопаты и, закапывая могилу, матерились, вспоминая, какая здесь ужасная земля и как тяжело им было ко-пать поутру. Кому-кому, а им не было дела до чужого горя. Они цинично делали свою работу и при каждом удобном и не очень удобном случае набивали себе цену.
Я стоял поодаль, наблюдая. Когда церемония завершилась, чтобы не упустить Свиридова, я просочился к нему сквозь толпу в надежде на откровенный разговор.
Свиридов заметно переменился в лице:
— Какими судьбами?
Я не стал ходить вокруг да около. Мы приятельски похлопали друг друга по плечам, и я рассказал о цели своего приезда.
Будучи человеком довольно словоохотливым, Свиридов с готовностью согласился на от-кровенный разговор, однако сразу предупредил: нигде, ни в коем случае не ссылаться на него как на источник.
Мы преодолели длинные кладбищенские дорожки, вышли за ограду и, не думая ни о времени, ни о месте, проговорили несколько часов подряд — сначала на улице, потом в кафе за чаем и блинами с творогом.
Уже в первые минуты общения чувствовалось: Свиридова что-то тревожит, что-то муча-ет, он в чём-то сильно сомневается и очень хочет выговориться.
— Для чего Горохов приезжал в Москву?
Свиридов не стал скрывать:
— Целью был допрос носильщика с Киевского вокзала. Неделей раньше с ним уже уда-лось навести контакты. Он готов был сообщить очень важную информацию о контрабандных поставках товаров народного потребления из Украины в столицу.
Носильщик. Свиридов сказал «допрос носильщика». Значит, без этого персонажа исто-рия и впрямь не обошлась.
— Интересно, а как его фамилия? — вслух подумал я, полагая, что она очень даже может пригодиться.
Свиридов замялся, понимая, что сведения носят сугубо оперативный характер и разглашению не подлежат, но, чувствуя на себе жаждущий ответа взгляд журналиста, нехотя произнёс:
— Мальцев. Кажется, Мальцев. — Помолчал секунду и добавил: — Только учти, я этого не говорил.
— Не может быть и разговоров, — ответил я, понимая серьёзность момента, но уже озадаченный следующим вопросом: успел ли Горохов его допросить?
Свиридов будто читал мои мысли:
— Горохов его допросил. Сразу после позвонил и доложил мне. Более того, в разговоре он обмолвился о какой-то видеозаписи, сделанной на мобильный телефон, которая, по его словам, могла оказаться ещё интереснее самого протокола.
Неужели речь шла о той самой записи, что попала ко мне? Очень велика вероятность, что да. Не может же быть таких случайных совпадений? Я молчал о своих догадках — не столько из перестраховки, сколько решив до поры держать язык за зубами. Спросил лишь с подчёркнутым интересом:
— А что за запись, он не говорил?
— Нет, — глотнув чаю, мотнул головой Свиридов. — К сожалению, не успел.
Как выяснилось, Свиридов уже общался по телефону с небезызвестным мне следовате-лем Анохиным, и тот сообщил ему о пропаже телефона и денег. О протоколе допроса носильщика Анохин не сказал ни слова, и о судьбе этого документа Свиридову ничего не было известно. Существовал ли протокол вообще — оставалось только гадать. Если верить Горохову — а не верить ему не имелось никаких оснований, — протокол должен был находиться при нём. Но если полагаться на официальную информацию следователя, вопрос становился слишком зага-дочным. Выходило, что протокол мог забрать грабитель. Спрашивается: зачем он ему?
Вопросы накапливались. Я всё меньше верил, что причина убийства так проста, как преподносил Анохин. Явно в этом деле ещё оставалось множество неразрешённых загадок. Яв-но в нём таилась покрытая густым мраком тайна.
Горохова Свиридов характеризовал с положительной стороны, оценивал как серьёзного, перспективного сотрудника и искренне недоумевал, почему судьба отвела ему так мало лет. В официальной версии убийства Свиридов сомневался не меньше меня, но собственной версии не озвучивал — возможно, попросту её не имея, а возможно, не желая быть голословным без достаточной информации.
Вряд ли он что-то скрывал. То, о чём он молчал, похоже, и впрямь было ему неизвестно, но то, о чём ему было известно, он излагал, как мне показалось, чересчур смело — без оглядки на оперативные тайны. Поначалу я очень удивился, но через какое-то время начал понимать: моё неравнодушие ко всему происходящему — в государстве, в обществе, вокруг него самого — требовало выхода. Толчком послужил этот несчастный случай с подчинённым. Свиридову нужно было с кем-то поделиться, и очень удачно подвернулся я.
Он вдруг заговорил о сложной политической ситуации в таможне. Признаться, рассказ захватил меня не сразу: поначалу я не понимал, зачем мне это нужно. Но вскоре дошло: всё, что говорит Свиридов, — очень неплохое дополнение к затянувшей меня истории. Откуда ему были известны многие детали, я не спрашивал — по большому счёту, какая разница? Главное, он по-святил меня в то, во что вряд ли кто ещё сумел бы посвятить.
В своём рассказе Свиридов затронул и начальника Энской таможни — полковника Алек-сандра Дмитриевича Пронкина, уверенно предположив, что его карьера близится к закату.
— Процесс отстранения от должности совсем безболезненно ещё ни для кого не проходил, — заметил он. — И с тех пор, как пошли слухи о смещении Пронкина, пресс вышестоящего руководства на себе почувствовали многие.
Со слов Свиридова выходило, что Пронкина назначили около трёх лет назад. Большую часть этого времени ему работалось более-менее спокойно, но с недавних пор, после смены руководства Федеральной таможенной службы, давление из Москвы лишь усиливалось. Столица била по всем направлениям: таможенное оформление, взимание платежей, правоохранительная деятельность, кадровые вопросы — и в скором времени обещала внеплановую комплексную проверку. Свиридов поражался, как быстро всё перевернулось: ещё месяц назад говорили о полном порядке — и с показателями, и со всем остальным, а теперь вдруг — проблемный регион. Плацдарм для снятия с должности строился основательный: транспортная прокуратура забрасывала представлениями, Москва — письмами о проведении служебных проверок. Начальник управления генерал Садовский в общем механизме системы тоже был лишь винтиком — разумеется, покрупнее Пронкина, но и от него, по сути, зависело немногое: как повернут, так и работал. Скорее всего, при построении новой вертикали власти снимут и Садовского.
Убийство Горохова, кстати, во всей этой эпопее против Пронкина тоже играло на руку его противникам — Москва наверняка приобщит его ко всему негативу, полившемуся на пол-ковника.
Что интересно, Свиридов говорил будто сторонний наблюдатель: рассуждал о системе, не подбирая слов, безоглядно, словно сам в ней не состоял, — но чувствовалось, что со знанием дела.
— Воевать против системы бессмысленно. Не нужно забывать опыт предшественников: умнее оказывались те, кто уходил сам, получив команду написать «по собственному желанию». Кто пытался сопротивляться — кроме лишних, иной раз слишком серьёзных проблем, не получал ничего.
Свиридова, казалось, невозможно было остановить. Он вошёл в раж и говорил, на мой взгляд, слишком опасные вещи. Я поражался его бесстрашию и, откровенно признаться, был несколько шокирован таким доверием.
Дальше — больше. Свиридов полагал, что давление на Пронкина из Москвы, в общем-то, не лишено смысла, и тот порядок, о котором прежде твердила руководящая верхушка, был выгоден ей самой. Теперь обстоятельства переменились — к власти пришли другие, другим будет и порядок.
По некоторым данным, известным Свиридову, Садовский и Пронкин имели личные ин-тересы на Железнодорожном посту, через который ежесуточно проходили многочисленные пассажирские составы. Без малейшего труда, пользуясь властью, они подмяли под себя начальника этого поста некоего Зуева — естественно, за определённый процент от чёрных доходов, — и тот беспрекословно выполнял команды вышестоящих.
Задачей Зуева был непосредственный контроль за прохождением определённых, заранее известных вагонов с контрабандными товарами. Как долго это продолжалось — вопрос тёмный, но то, что такая задача существовала и вагоны должны были беспрепятственно пересекать гра-ницу, скорее всего, чистая правда.
Осведомлённость Свиридова, как выяснилось, объяснялась просто. Во-первых, фактическая официальная неподчинённость Пронкину его же заместителя по правоохранительной дея-тельности в вопросах, относившихся к компетенции последнего, позволяла вскрывать многие негласные проблемы, известные довольно узкому кругу лиц. А во-вторых, Свиридов всё-таки оперативник, к тому же целый начальник отдела, и волей-неволей входил в этот узкий круг, черпая оттуда немалую часть всевозможных подковёрных сведений.
Впрочем, официальная подчинённость начальнику его заместителей лишь в финансово-хозяйственной деятельности и неподчинённость по остальным вопросам — сущие пустяки в сравнении с добавившимся к этому самым настоящим противоборством руководителей Энской таможни. Как отмечал Свиридов, Пронкин под прикрытием Садовского и с помощью Зуева де-лал одно, а заместитель Пронкина со своими подчинёнными, вопреки его воле, — другое, кстати, вполне соответствующее и прямым обязанностям, и государственным интересам. Между прочим, выяснилось, что и уголовное дело, по которому работал Горохов, — возбуждённое по факту контрабандных поставок товаров из Украины в Россию в конкретном железнодорожном составе, — тоже было возбуждено вопреки воле Пронкина, под носом опростоволосившегося Зуева.
Свиридов не исключал, что и после возбуждения дела деятельность Пронкина, Зуева и Садовского не прекратилась. Вероятно, она стала более осторожной, аккуратной и продуманной — что вполне могло способствовать прохождению через границу незамеченными ещё нескольких поездов, набитых украинским контрабандным товаром…

7.

Информации к размышлению скопилось предостаточно. В голове перемешалось уже всё на свете: убийство, подброшенная записка с картой памяти, фотовыставка, а после поездки в Энск — ещё и навязчивые, сумбурные мысли о противозаконных махинациях чиновников раз-ного ранга и порочности государственной системы.
Система! После рассказов Свиридова это слово приобрело для меня слишком уж неприличный оттенок. Когда по истечении отгулов, отпущенных шефом, я вернулся в свой рабочий кабинет и включил компьютер, началась и вовсе какая-то мистика. Машина немного поработала, а затем замерла, выбросив на экран зловещий вопрос: «Вы хотите выйти из системы?». И тут — система! В считаные секунды я провёл одному мне ведомые аналогии. Неужели, пытаясь разобраться с убийством Горохова, я уже влез в систему доселе неведомых мне координат? И хочу ли я из неё выйти? Я не очень-то верил в знаки судьбы, однако вопрос завис в моём сознании точно так же, как операционная система умной электронной машины.
Я был склонен к философии не менее Свиридова. А теперь, наслушавшись оперативни-ка, — ещё более, чем прежде…
Система!.. Когда-то я и помыслить не мог, что объединение, называемое этим словом, и порядок управления этим объединением, — способны настолько негативно влиять на личности поглощённых системой людей. Да, в любой системе, наверное, есть свои плюсы — скажем, дисциплина, без которой её существование попросту невозможно. Но если эту самую систему деформируют конкретные аморальные личности и требуют дисциплины в собственных целях и собственном понимании — это уже чревато печальными последствиями.
В какой-то миг я вспомнил приснившийся несколько дней назад сон: я искал выход из западни. Тогда я подумал, что это был первый знак, предупреждающий об опасности. И вот компьютер выдал второй — который никто другой и не принял бы за знак свыше. Но моё нерв-ное напряжение в те дни подходило к критической точке, и оставить этот знак без внимания я уже не мог.
Я действительно искал верный выход из всей затронувшей меня истории, но в те мгновения копнул глубже и понял: помимо всего прочего, мой внутренний мир находится в противоречии с миром внешним, окружающим. Я не мог разрешить противоречивость многих обстоя-тельств, с которыми столкнулся в последнее время, и это, в свою очередь, не позволяло плюнуть на всё и забыть о телефонной карте памяти, загадочном убийстве Горохова и государственной системе, поражённой коррупционными элементами. Прежде я так глубоко над этим не задумывался.
Сидя перед экраном монитора, с которого на меня взирал мистический вопрос, я раз-мышлял о системе — о любой системе, в которой человек не чувствует себя свободным и до конца не остаётся самим собой. Конечно, мои мысли вряд ли стоило возводить в общее правило; возможно, всё надуманное мной, напротив, являлось лишь исключением. Мысли были ско-рее эмоциональными, хотя, вероятно, и не лишёнными логики.
Я представил себе, что любое ведомство — система — сложный механизм, в котором люди являются лишь его разноразмерными (определёнными должностями) винтиками, шестерёнками, гаечками. Сами по себе эти детальки в большинстве своём не значат ровным счётом ничего и абсолютно безразличны механизму поодиночке. Скажи тот же Садовский Пронкину, а Пронкин Зуеву делать так-то и так-то — и они будут делать; а не будут — наверняка найдётся веская официальная причина, чтобы система от них избавилась, выплюнула и стёрла в порошок. Вот и приходилось таким Пронкиным с Зуевыми выбирать варианты действий. Они и вы-бирали — пока не достигали придуманной мной в итоге навязчивых размышлений «точки вы-хода».
Да, да. Моя философия даже начала оформляться математическими формулами. Время выхода человека из системы я поставил в прямую зависимость от занимаемой должности. Чем выше должность, тем раньше наступит момент, когда система выплюнет его за ненадобностью — как отработанный материал. Работу в системе я представлял наклонной линией в координатах «X-Y»: ось «X» отмеряет время нахождения человека в системе, а ось «Y», тянущаяся к не-бесам, отмеряет должности. Проведёшь от должности на оси «Y» горизонталь до пересечения с наклонной линией — получишь «точку выхода», проведёшь от неё перпендикуляр вниз — увидишь время, которое отведено тебе пребывать в системе на этой должности.
Таким образом, «точка выхода» у каждого своя, и, зная систему изнутри, её можно предугадать. Что нужно, к примеру, чтобы увеличить вероятность достойно доработать в системе до ведомственной пенсии? Очевидно, иметь как можно более низкую должность, строго подчиняться корпоративным нормам, указаниям руководителя, более-менее разбираться в том, что делаешь, и никуда не высовываться. Если же судьба вздумала тащить тебя вверх по карьер-ной лестнице — будь готов к приближению «точки выхода». И тогда люди держатся кто как может: кто-то — действительно способный, грамотный, от и до знающий своё дело — остаётся самим собой, сохраняя лицо и стараясь поддерживать с начальством ровные отношения; кто-то, ничего собой в профессиональном смысле не представляющий, начинает проявлять выдающиеся актёрские способности, входя в доверие и постоянно подкрепляя его различными хитростями. А кто-то не относится ни к первой, ни ко второй категории — представляет собой нечто среднее — и какое-то время тоже держится. В итоге, как ни крутись, система оказывается без-жалостной ко всем. Жалеть кого-то — не в её принципах. Наступает момент — и для многих очередная ступенька карьерной лестницы трескается раньше, чем они думали. Тут-то они и узнают, что такое «точка выхода». А система тем временем продолжает работать: механизм крутится другими шестерёнками, скрепляется другими винтиками и гаечками.
Недовольных работой в системе может быть немало (я вспомнил Свиридова и подумал, что его наверняка можно отнести к таким людям): одни, очевидно, думают об этом про себя, другие аккуратно и тихо обсуждают системный негатив меж собой. Периодически недовольствующиеся хотят выйти из системы по собственному желанию, но что-то их держит, они остаются, полагаются на судьбу и ждут свою «точку выхода». Кто-то «по собственному желанию» всё же выходит, но зачастую это лишь предложенная руководством официальная форму-лировка, подкреплённая личным заявлением выходящего. Таких, что называется, «ушли», и для руководителей среднего звена обычно это происходит при смене высших руководителей системы. Вертикаль начальников в таких ситуациях почти полностью обновляется — якобы к луч-шему, — но принципиальных перемен в системе тем не менее не происходит: механизм про-должает работать так же, как работал; низшие шестерёнки, чьи «точки выхода» ещё далеко, как крутились, так и крутятся; мелкие винтики с гаечками как фиксировали систему, так и продолжают фиксировать.
Поначалу, после замены управленческой вертикали, возникает видимость улучшения. Оказывается, раньше работа была построена совершенно безобразно. Теперь всё налаживается. Налаживается, налаживается — и в конце концов выходит, что «хотели как лучше, а получи-лось как всегда». Приходят новые люди, и в очередной раз выясняется: работа предыдущих бы-ла куда безобразнее, чем работа тех, кто был до них. И опять всё начинает крутиться по одному и тому же кругу…
Компьютер по-прежнему спрашивал: «Вы хотите выйти из системы?».
В такой крупномасштабной системе, какую я себе представил, я, слава Богу, не находился — но была велика вероятность, что я мог к ней прикоснуться.
«Хочу ли я затронуть порочные системные элементы?» — скорректировав вопрос, спросил я себя.
Операционная система висела.
Я хотел докопаться до истины, вскрыть действительные причины убийства Горохова. После всего, что передумал, я ещё больше усомнился, что оперативника убили из-за какого-то телефона и нескольких денежных купюр. Вряд ли. Теперь я почти уверенно предполагал: Горохов стал винтиком, ненароком попавшим в преступный узел, и этот системный узел не просто вытолкнул его — он навечно спрятал его в сырую землю.
Прервав размышления, я наконец нажал «Enter».
К обеду мои действия и мысли стали куда более приземлёнными.
Выйдя из кабинета, я направился к охраннику дяде Коле. Встретив его, я несказанно об-радовался — так радуется соломинке человек, утопающий в болоте. Поздоровался, словно с лучшим другом, которого не видел лет пять, и тут же набросился с вопросами:
— Дядь Коль, вчера ты конверт мне передал. Расскажи подробней: откуда он у тебя взял-ся? Кто передал? Как тот человек выглядел?
— Заинтересовался, значит? — довольно хмыкнул дядя Коля. — Ну, как выглядел… Лет сорок ему, не больше. Небритый такой, высокий, коренастый.
— Может, особенного чего заметил? Вспоминай, пожалуйста. Это очень важно.
— Да ничего особенного. Человек как человек. Сунул конверт и убежал.
— Может, голос необычный: пришепётывал, картавил?
— Да нет, — задумчиво протянул дядя Коля, — не картавил, не пришепётывал. Да он почти ничего и не говорил. А что стряслось-то?
— Ты помалкивай, никому о конверте не рассказывай — крепче спать будешь.
— Вот те раз! То говорит: отдай кому-нибудь другому, а то — помалкивай.
— Не обижайся, дядь Коль. Извини. Раз уж конверт этот мне достался — ничего не по-делаешь, придётся самому разбираться. И пока не разберусь, лучше никому о нём не знать.
— А в чём разбираться-то?
— Потом, потом, может, расскажу. Я и сам, честно признаться, ещё не пойму в чём. Но для начала, думаю, неплохо бы найти того человека, который к тебе приходил.
— И как же ты его теперь найдёшь?
— Не знаю, дядь Коль, — признался я. — Вся надежда на тебя была.
Дядя Коля понимающе помолчал.
— Ладно. Бог тебе в помощь, раз уж не в моих это силах. За себя одно могу сказать: я — могила, от меня никто ни о каком конверте не узнает.
— Спасибо, дядь Коль, — поблагодарил я. — Тебе тоже удачи.
Раздумывая, где искать загадочного незнакомца, я двинулся к выходу. И вдруг дядя Коля окликнул меня. Пришлось вернуться.
— Слушай, я вспомнил. Скорее всего, он неподалёку работает. Спецовка на нём была та-кая тёмная. Я ещё подумал: как ему, должно быть, жарко на улице…
— Спецовка, говоришь? — Мне показалось, что Божья помощь, о которой недавно упо-мянул дядя Коля, и впрямь снизошла на меня. — Спецовка, с лямочками такими, как у носильщика на вокзале?
— Вроде да, с лямочками, — радостно воскликнул охранник.
— Молодец! Ты молодец, дядь Коль! А говорил — не помнишь ничего. Благодарю.
Я крепко пожал ему руку. Всё сходится: карта памяти от мобильного телефона и убий-ство оперативника на вокзале явно взаимосвязаны. Сомнений не осталось. Надо на вокзал — найти того самого носильщика, которого допрашивал Горохов незадолго до своей смерти. Носильщик наверняка может многое прояснить. А что, если он и есть?.. Нет, нет… Я оборвал мысль. Утверждать, что носильщик, приходивший в редакцию, и есть убийца, было слишком преждевременно и как-то нелогично. Для начала не мешало бы просто взглянуть на него, пообщаться — и только потом делать выводы.

8.

Я не терял времени даром. Оказавшись вскоре на вокзале, я принялся сквозь плотную толпу снующих в разных направлениях людей высматривать хоть кого-нибудь в форме носильщика. Помня фамилию «Мальцев», которую обронил Свиридов, я надеялся, что кто-нибудь из здешних работников непременно поможет мне с ним встретиться.
Повертел головой, прошёлся вдоль привокзальных киосков, приблизился к платформам, снова покрутился — ни одного человека в тёмной спецовке с лямками. Поразмыслив, я решил пойти к дежурному по вокзалу — выяснить, где искать носильщиков. Но не успел сделать и ша-гу, как прямо перед моими глазами из здания вокзала вышел милиционер. За его спиной, опу-стив взгляд в землю, неохотно перебирал ногами человек под метр девяносто, крепкого тело-сложения, одетый именно в такую робу, какую выдают носильщикам. Это опять было похоже на какую-то мистику. Неужели передо мной явился тот самый, кто мне и нужен? Но всё оказалось не так просто. Я сразу заметил: по бокам и сзади здоровяка сосредоточенно шагают люди в штатском. Ни секунды не сомневаясь, что эти люди сопровождают носильщика, я пристально вгляделся.
Кто бы это мог быть? Описание дяди Коли вполне совпадало. Мальцев? Он? Получается, следователь меня опередил, и пообщаться с ним теперь не удастся? Проводив носильщика и его конвой взглядом, я, расталкивая людей, вбежал в здание вокзала. Суетливо, будто сам от кого-то скрывался, я пытался определить верное направление. «Билетные кассы», «Камеры хранения» … Я смотрел на указатели и не мог совладать с назойливой догадкой, бившейся в голове: это наверняка Мальцев. Больше некому. Слишком много совпадений. Только глупец может считать иначе. Кстати, «Камеры хранения»! Я ещё раз взглянул на указатель и решил идти именно туда. Словно по наитию, я чувствовал: носильщики должны быть где-то рядом. Оказавшись в слабо освещённом пролёте, я наконец наткнулся на человека в тёмной спецодежде с лямками.
— Извините, вы случайно не подскажете, как найти Мальцева?
— Мальцева? — переспросил мужик. — Мальцева вы теперь, наверное, долго не увиди-те.
Я внимательно посмотрел на него и, уже заранее предугадывая ответ, всё же спросил:
— Почему?
— Да только что его увели. — Он небрежно бросил: — Человека, говорят, убил.
Ничего другого я и не ожидал. Это стало точкой в моих догадках. Я стоял в растерянно-сти, не зная, что теперь и делать. Но вдруг, совершенно нежданно-негаданно, из-за угла выплыло знакомое лицо Анохина. Он вышел в сопровождении двух милиционеров — сержанта и майора. Лицо сержанта мне тоже показалось знакомым, майора я видел впервые.
— Вот те на! — воскликнул Анохин. — Уже и пресса тут как тут!
Я протянул следователю руку:
— Добрый день.
— Добрый, добрый. Пойдём с нами, расскажу тебе всё, что надо, как обещал.
Без лишних вопросов я двинулся следом.
— Кстати, — на ходу заметил Анохин, — а ты как узнал-то, что убийцу арестовали? Я Семёну Яковлевичу пока ничего не говорил.
Посвящать следователя во все свои действия я не счёл нужным и решил отшутиться:
— Везде свои люди.
Анохин шёл быстро, и все невольно подстраивались под его темп. С одной стороны — я, с другой — майор, сзади — сержант. Тут я вспомнил, где видел сержанта: в день убийства, ко-гда Крей отправил меня на вокзал, этот сержант сидел в кабинете дежурного.
Выйдя из вокзала и успешно преодолев людскую толчею на привокзальной площади, мы обогнули здание и вскоре оказались всё в том же кабинете. На сей раз никто уходить не соби-рался, и Анохин никого не выпроваживал. Расселись вокруг одного стола: Анохин во главе, остальные рядом.
— Ну что, собкор, — ухмыльнулся следователь, — записывай. Раскололся носильщик Мальцев. Это он убил оперативника.
Глаза следователя горели, будто он раскрыл преступление века и ему непременно светит повышение. Впрочем, если всё действительно так, как он говорит, его работа вполне достойна похвалы: прошло два дня — и преступление раскрыто. Чем не показатель профессионализма?
Я снова решил прибегнуть к диктофону.
— Можно?
— Да-да, я же сказал, — разрешил следователь.
— Значит, всё, как я и думал. Убил его носильщик: ударил в горло — и тот отдал концы. Кстати, вещдок у нас тоже появился. — Анохин достал из портфеля завёрнутый в пакет мо-бильный телефон. — Пожалуйста: телефон оперативника обнаружился у убийцы. И зачем толь-ко этому дурню понадобился телефон? — Анохин улыбнулся и взглянул на майора.
— Да он небось уже столько всего перетаскал у пассажиров, пока их сумки катал, что, забирая деньги из кармана, телефончик прихватил автоматически, по привычке. А сбагрить не успел, — предположил майор.
— Так оно и было, — поддержал Анохин. — Я как этого Мальцева увидел, сразу поду-мал: ну чистый ворюга, а ещё и руку на человека поднял. Так что, пресса, всё сходится: убийца пойман.
— Может, чайку? — прервав следователя, гостеприимно предложил майор.
— Можно немного, — кивнул я.
Майор поднялся, открыл крышку электрочайника, снова захлопнул и нажал кнопку. Пока он проделывал эти нехитрые манипуляции, в воздухе висела напряжённая тишина.
— Мент родился, — попытался разрядить обстановку майор, но шутка прошла мимо: каждый, похоже, думал о своём. Я тоже.
Уж больно ловко у них всё вышло. Слишком ловко. «Убийца пойман». Вроде бы всё складно. Но зачем Мальцеву понадобилось подбрасывать мне записку с картой памяти? Или не Мальцеву? А если не ему — тогда кому? Не пора ли рассказать следователю о конверте? Но что-то держало. Я не мог предугадать последствий, если эти вещественные доказательства окажутся у Анохина, — прежде всего потому, что сам ещё не разобрался, как правильно понять и оценить всю имеющуюся у меня информацию. Что в ней самое важное и кому она может навредить? Неплохо бы встретиться с Мальцевым. Но как это теперь устроить?
— Скажите, а могу я поговорить с убийцей? — Я решил рискнуть. Кто, как не Анохин, способен организовать мне встречу с обвиняемым?
Я ждал ответа, но ответа не последовало.
— Ещё чайку? — сделав вид, что не расслышал вопроса, предложил Анохин. Это насторожило, но не заставило отступить. Поблагодарив за чай, я повторил:
— Могу ли я поговорить с Мальцевым?
Вопрос прозвучал чуть громче, чем в первый раз, и в тишине кабинета его невозможно было не расслышать. Пришлось реагировать. Следователь отодвинул чашку и уставился на ме-ня:
— А зачем?
По интонации, по суровому тону я понял: Анохин не только не приветствует такой раз-говор — он даже мысль о нём старается пресечь на корню.
— Для яркости образа, так сказать, — смягчил я закипавшее в нём внутреннее раздражение.
— Для яркости образа?.. — задумался Анохин. — Думаю, пока это невозможно. Сам пойми: пока идёт следствие, Мальцев должен быть ограничен от посторонних контактов. Пока напиши: так, мол, и так, убийца найден, вину признал, погорячился, не рассчитал удара… ну, сам знаешь, не мне тебя учить.
Я кожей чувствовал, что порядком надоел следователю — и вопросами, и самим своим присутствием. Помощи от него, видимо, больше не дождёшься. Тайна следствия, а я со своими статьями. Скупые официальные сведения получил — спасибо и на том; всё, что непонятно, придётся устанавливать самому. Как? Я не знал. Как не знал и того, что изменил бы мой разговор с Мальцевым, будь он возможен.
Выключив диктофон, я поблагодарил следователя за информацию и попрощался, ощутив вдобавок ко всему в его хитром взгляде недоверие, а может, и откровенное лицемерие. Впрочем, не сказать, чтобы и я проникся к Анохину доверием. Совсем нет. Недоговорённость, недосказанность — всё это чувствовалось. Знал он явно больше, чем говорил, хотя я тогда ещё отнёсся к этому с пониманием: следователь есть следователь. С какой стати ему выкладывать всё како-му-то журналисту, да ещё и до окончания следствия? К сожалению, это меня не успокаивало, а только будоражило мысль: действовать придётся самостоятельно, полагаясь лишь на Господа Бога, удачу и хороших людей.
Я вышел на улицу. Погода начинала портиться: по небу медленно плыли небольшие рва-ные тучки, из которых вот-вот готов был брызнуть дождь; ветер гонял по привокзальной терри-тории обрывки бумаги.
Гонимый тем же ветром, словно никому не нужная бумажка, откуда-то материализовался грязный бородатый бомж. В руках он держал спичечный коробок и, ритмично постукивая по нему пальцами, в такт распевал:

«Когда я был мальчишкой, носил я брюки клёш,
Соломенная шляпа, в кармане финский нож…»

Прервав песню, он жалостливо прослезился:
— Подайте, Христа ради, сколько сможете.
А затем вдруг резко изменился в лице, замолчал, набрал в лёгкие воздуха и прислонил указательный палец к лицу, соединив им кончик носа с подбородком. Я смотрел на него, не понимая, что происходит. Через несколько секунд, слава Богу, он снова задышал и пронзил меня жутким взглядом, словно рентгеном. Лишь бы поскорее отстал, я вытащил из кармана смятую десятку и сунул ему в руку.
— Господь всё видит, за всё всем воздастся по заслугам, — пробурчал он, не меняясь в лице, и побрёл дальше.
Я не придал значения его словам и направился в другую сторону — вдоль привокзальной площади, опустошённый и немного расстроенный неопределённостью дальнейших шагов. Из головы не выходил Мальцев.
Значит, он, Мальцев, убил, думал я. Допрашивал Горохов кого? Мальцева. По словам Свиридова, Мальцев был соучастником контрабандной поставки. Мужик он крепкий: один раз приложился кулаком по горлу двадцатитрёхлетнему парню — и всё, больше не понадобилось. Странно только, почему он в редакцию передал эту загадочную записку с картой памяти?.. А впрочем, кто сказал, что записку приносил именно Мальцев? Ну, в спецовке, высокий — и что? Мало ли таких носильщиков? Да вот этот, например, с которым я только что разговаривал: тоже высокий, тоже в спецовке. Убить вполне мог Мальцев, а его коллега мог стать невольным сви-детелем, пообщался с оперативником до его последнего вздоха — и сделал то, что счёл наиболее разумным. А разумным с его точки зрения было уйти в тень, чтобы подозрения не пали на него самого. Но жить спокойно он не смог; увидев убийство, решил хоть как-то снять напряжение с души, написал анонимку и отнёс в редакцию — авось поможет восстановить справедливость. Вполне могла складываться и такая картина.

9.

Перед выставкой я снова решил зайти в редакцию. Если Крей на месте — рискнуть и по-говорить с ним насчёт продолжения статьи, заодно решить кое-какие организационные вопросы. Едва я открыл кабинет, как в ту же секунду задребезжал рабочий телефон. Крей. Он будто следил за мной. Ещё не сняв трубку, я уже почувствовал неладное, понял: звонок этот вряд ли сулит что-то хорошее.
— Слушаю, Семён Яковлевич.
— Зайди ко мне. Сейчас же, — приказным тоном отчеканил Крей и тотчас бросил труб-ку.
Вот это я удачно пришёл, мелькнуло в голове. Что понадобилось шефу на сей раз — я не мог даже предположить. Чтобы не гневить его понапрасну и поскорее выяснить, что стряслось, я не стал терять времени. Пробежав через ступеньку на этаж выше, я уже через минуту стоял перед ним.
На мой «добрый день» Крей и ухом не повёл. С порога, не здороваясь, он опрокинул на меня поток негодования:
— Кто сегодня просил тебя ходить на вокзал?! Кто?!
Я начал объяснять про начатую работу, про профессиональный долг — но Крей, каза-лось, не слышал.
— Никогда ни-ку-да не смей соваться без моего ведома!
Я чувствовал: разговаривать бесполезно. Но странное дело — сквозь обычную его жёст-кость проступало что-то ещё. Не гнев даже — скорее страх. Он кричал, но глаза у него были не злые, а затравленные. Так смотрит человек, загнанный в угол и вынужденный бить первым, чтобы не ударили его.
— Вы бы объяснили мне, что случилось, Семён Яковлевич, — сказал я, стараясь говорить ровно. — Если вам не нужны расследования — так и скажите. Я журналист, а не стенографист. Записывать слова следователя и давать их в газету сможет любой дурак. Мы же долж-ны заниматься собственным расследованием. Или не так?
Крей на секунду замер. Что-то дрогнуло у него в лице — какая-то тень, похожая на боль. Он вздохнул, потёр переносицу — усталым, почти старческим жестом — и вдруг заговорил ти-ше, словно через силу:
— Ты думаешь, мне это нравится?.. Думаешь, я не понимаю, где правда?..
Я опешил. Такого поворота не ожидал.
— Тогда почему?..
— Потому что не всё решается вот так, — он рубанул воздух ладонью. — Ты молодой ещё, горячий. Думаешь, если правда на твоей стороне — всё, можешь сворачивать горы? А жизнь, Паша… жизнь устроена сложнее.
Он осёкся, словно понял, что начал наговорить лишнее. Отвернулся к окну. Плечи его, всегда такие прямые и уверенные, сейчас казались устало опущенными.
— Мне звонили, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Сказали: если статья выйдет с твоими домыслами, у редакции будут большие проблемы. Не у тебя — у редакции. А я здесь уже пятнадцать лет. И другого места у меня нет.
Он наконец посмотрел на меня — и я увидел в его глазах странную смесь стыда и отчаянной мольбы.
— Ты талантливый, Паша. Порядочный. Я это ценить умею. Только пойми: есть вещи, которые сильнее нас. Ты сейчас уйдёшь, а я останусь. Мне уходить некуда.
Повисла пауза — долгая, тяжёлая.
— Так что, — он вдруг попытался вернуть себе прежний тон, но вышло фальшиво, как у актёра, забывшего роль, — будешь писать, что я сказал, или как?
Я молча расстегнул карман рубахи, достал удостоверение, диктофон. Положил на стол.
— Пишите сами, Семён Яковлевич.
Крей смотрел на меня — и в этом взгляде читалось не возмущение, а странная, почти отеческая грусть.
— Ну-ну, — пробормотал он, и голос его дрогнул. — Скатертью дорога. Может, ты и прав… Может, и прав.
Я вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. И только на лестнице понял, что больше не злюсь на него. Просто жаль. Ещё одна жертва системы, которая, видимо, сама когда-то мечтала её изменить — да сломалась. С кем не бывает.

10.

День прошёл тихо и спокойно. Крей не звонил — впрочем, звонка от него я и не ждал. Хватит. Довольно. Натерпелся. Даже если бы он вдруг объявился и стал просить вернуться, я бы не согласился. Дважды в одну реку не входят. Конечно, я немного вспылил, но свой поступок считал единственно верным: всегда лучше уйти самому, чем ждать, пока тебя выгонят. А с Крея бы сталось. Что ж, из всего нужно извлекать хоть что-то положительное. Для меня тогда положительным было уже то, что я наконец мог полностью посвятить себя выставке — пусть ей и оставалось всего два дня. Да и вообще — я стал свободным человеком: куда хочу, туда иду, ни перед кем не отчитываюсь. А уж с голоду помереть я бы себе не позволил. Не все же такие, как Крей? Не перевелись ещё люди, способные по достоинству оценить истинные способно-сти, платить за профессионализм и преданность делу, а не за тупое повиновение маленькому безумному и беспощадному царьку.
К вечеру я появился в выставочном центре. Жизнерадостный Ливонис в положенный час затянул привычную песню об удивительных фотографиях и поразительном таланте автора — я не мог сдержать улыбки. Маленькая лесть оказалась приятной. На выставке мне сразу стало легче: удалось отключиться от неприятных воспоминаний о недавнем конфликте. Как ни ста-рался я о нём не думать, память то и дело возвращала меня на красный ковёр к бывшему шефу и заставляла листать календарь месяцев, проведённых в «Новом времени». Временами накатывала меланхолия, но это всё же было лучше, чем бессмысленно терзаться из-за внезапного уволь-нения. Кстати, об убийстве я уже почти забыл — стало как-то не до него. Днём раньше, выйдя из кабинета главного редактора, я даже на минуту хотел плюнуть на расследование — вопреки всем своим мыслям и словам, брошенным Крею. Зачем мне теперь этот Мальцев? Какое мне дело до записки анонимщика? «Плюнуть, растереть и забыть, и пусть горят синим пламенем все дела, начатые под крылом Крея», — нашёптывал разум. Но глухой внутренний голос просил не горячиться и обязательно довести до конца историю с убийством оперативника и загадочной информацией от незнакомца.
Навалившаяся меланхолия, очевидно, была не напрасной: она оказалась действенным средством для заживления ран. Господь явно всё видел и помогал мне совершать праведные по-ступки с наименьшими потерями. Меланхолия, как я заметил, только усиливалась, но воспоминания о хороших моментах — а они, безусловно, случались даже в последние месяцы работы в «Новом времени» — начали перевешивать всё плохое, вновь и вновь укрепляя веру в то, что поддерживаемое высшим разумом добро в конечном счёте непременно победит гадкое и везде-сущее зло.
Я размышлял, рассеянно поглядывая по сторонам, и вдруг в какой-то миг мне едва не стало дурно — пульс забился, как после трёх километров ускоренного бега. Я не верил своим глазам. Присмотрелся, поморгал. Это было воистину Чудо Господне, второе пришествие! Катя Поливанова! Она шла мне навстречу — красивая, улыбающаяся. Какие уж тут мысли о Крее? Кто такой Крей по сравнению с ней?
— Привет! — прозвучал нежный голос. — Проходила мимо, дай, думаю, зайду, поболтаем. У меня сегодня занятий было немного.
Она была так же прекрасна, как в прошлый раз. Даже нет — ещё прекраснее. Гораздо. Она улыбалась, и это было удивительно. Улыбка на устах, лёгкие морщинки в уголках луча-щихся жизнелюбием глаз — несмотря на все жизненные перипетии, это придавало ей особую красоту.
— Привет, Катюш, молодец, что зашла. — Неподдельная радость распирала меня. — Я уж и не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу.
— Да брось, — поскромничала она. — Я смотрю, у тебя и без меня сегодня много посе-тителей.
— Есть такое. Но посетители — посетителями, а ты — это ты. Кстати, хочешь, мы куда-нибудь сходим? Не поверишь, но я с удовольствием променял бы на тебя всех посетителей. По-стой минутку.
Оставив Катю у окна, я помчался к Ливонису в другой конец длинного коридора и, как обещал, не задержался.
— Пойдём. Со вчерашнего дня я свободный человек, меня никто нигде не держит.
— Ты что, развёлся? — рассмеялась Катя.
— Совсем нет. — Я распахнул перед ней дверь, пропуская вперёд. — Совсем нет… Точ-нее,  женат я и не был, дело не в этом. Меня просто выгнали с работы.
— Неужели ты такой злостный нарушитель дисциплины, что тебя уволили? — иронично заметила Поливанова. — А с виду не скажешь.
— Выходит, что злостный. — Я улыбнулся. — Ну да ладно о работе, Бог с ней, найду другую. Скажи лучше, куда пойдём?
— Предложи. Ты же мужчина. Я, например, не прочь просто прогуляться по воздуху.
— Отлично, я и сам любитель таких прогулок. Хочешь, поедем на Чистые пруды?
— Чистые пруды? Почему именно туда?
— Не знаю, мне просто нравится это место. Москва большая, а мы чаще всего ездим по одним и тем же маршрутам: из дома на работу, с работы домой. А там я давно не был.
— Я, признаться, тоже. Последний раз была года три назад, перед спектаклем в «Современнике».
— Значит, Чистые пруды?
— Значит, Чистые, — согласилась Катя.
Мы ехали в многолюдном метро, наслаждаясь каждой минутой общения. Я и сам не за-метил, как начал ухаживать за Катей — не просто ради приличия, как интеллигентный мужчина ухаживает за дамой, а как-то иначе, с бо;льшим чувством, с душевным трепетом. Давно со мной такого не случалось. Я готов был сдувать с неё пылинки, и она, кажется, отвечала взаимностью. Где же я, дурень, был раньше? Жил, десять лет проучился в одном классе — и не замечал чело-века, а тут вдруг — раз, обухом по голове…
На Чистых прудах мы долго бродили вдоль берегов мутного водоёма, не обращая внимания ни на городскую суету, ни на отдалённый гул машин и трамвайные звонки, и, казалось, бы-ли счастливы только этим. Непринуждённые разговоры о настоящем, душевные воспоминания о школьном прошлом лились сами собой. Перед глазами изредка поблескивала зелёная гладь воды, но внезапно меня будто кто-то тряхнул: блаженство прервалось, на лице Кати я заметил странное напряжение. Ни с того ни с сего она начала оглядываться, точно чего-то опасалась.
— Что-то случилось?
— Нет-нет, — произнесла она, выдержав короткую паузу. — Наверное, показалось.
Но я чувствовал: что-то не так. Через минуту её лицо снова сделалось напряжённым. Пытаясь понять, что тревожит спутницу, я сам принялся вертеть головой, однако Катя резко пресекла мои попытки:
— Тише, не крутись. Мне кажется, за нами следят.
— Что за глупости? — не поверил я. — Кому мы нужны?
— Прошу тебя, не крути головой, смотри на меня.
— О, это с удовольствием. — Я улыбнулся и шагнул ближе.
— Я серьёзно. Сзади на лавке сидит человек, он идёт за нами от самой выставки.
Я всё же не выдержал и оглянулся. На лавке действительно сидел человек — в белой майке, в такой же белой кепке, надвинутой на глаза, с развёрнутой газетой в руках. Лица, скры-того кепкой и газетой, было не разглядеть. Он сидел к нам боком, и единственное, что я успел заметить, — небольшая татуировка на левом плече. Обычная, на первый взгляд: парящий в об-лаках парашют. Ничего особенного — можно было предположить, что обладатель её когда-то увлекался парашютным спортом или, скажем, служил в воздушно-десантных войсках.
— Да что ты выдумываешь? — как мог, пытался я успокоить Катю. — Зачем ему за нами следить? Может, ему тоже на Чистые пруды надо? Свидание, к примеру.
— Может, и так, но слишком уж он подозрительный.
— Хорошо, хочешь, я подойду и спрошу, что он здесь делает и не следит ли за нами?
— Думаю, не стоит. Давай просто уйдём, и если он не двинется за нами, значит, я ошиблась.
— Если тебе так будет спокойнее — давай.
Я уступил, и мы медленно направились в сторону метро. Пройдя метров двести, разом, будто сговорившись, оглянулись. Молодой человек сидел в прежней позе и читал газету.
— Наверное, я всё-таки ошиблась. Воображение у меня стало слишком богатым, — ска-зала Катя.
— Похоже на то, — улыбнулся я.
Часы показывали без четверти девять.
— Вот и погуляли, — произнесла Катя, входя в метро. — Пора домой, завтра на работу.
— Погуляли, — с лёгкой грустью отозвался я. — Ты не против, если я тебя провожу?
— Это ты как истинный джентльмен боишься, что мне ещё кто-нибудь померещится?
— Что-то вроде того.
Мы ступили на эскалатор, и я, не сводя с Кати глаз, трепетно поддерживал её под локоть. Время летело неумолимо — двигалось вместе со ступеньками, мчалось вместе с вагонами. Я не замечал его. Часы для меня теперь мелькали мгновениями, которые нестерпимо хотелось про-длить.
Вскоре мы вышли на «ВДНХ» — туда же, откуда уехали. Пять минут на трамвае, ещё столько же пешком переулками — и мы оказались в полумраке двора пятиэтажного дома, где была квартира Катиных родителей. Оказалось, что, не так давно разведясь с мужем, она снова жила здесь — всего в четверти часа ходьбы от моего дома. Мы медленно бродили по двору, как могли, продлевая счастливые минуты.
— Так из-за чего тебя всё-таки выгнали с работы, если не секрет? — неожиданно спро-сила Катя.
— Да так, не сработался с начальством. — Подумав, что нет смысла скрывать историю, в которую я попал, я продолжил: — Расскажу тебе один случай, имеющий отношение к моему увольнению. Только дай слово, что никто больше об этом не узнает.
— Хорошо, можешь на меня положиться. Неужели всё настолько серьёзно?
— Думаю, да. Правда, я сам ещё толком ни в чём не разобрался, но очень хочу разобраться.
И я поведал Кате обо всём: об убийстве в привокзальном туалете, о статье, не понравившейся Крею, о поездке в Энск, о своих догадках и рассуждениях.
— …Понимаешь, всё было бы гораздо проще, если бы не записка с картой памяти, которую передал наш охранник дядя Коля. Я почти уверен, что эти записка и карта имеют прямое отношение к убийству оперативника. Убийца, на которого вышел следователь, арестован — его взяли за убийство с целью грабежа. Но думаю, одним банальным грабежом дело не ограничивается. Всё может быть гораздо серьёзнее. Нельзя исключать, что задержанный носильщик напрямую связан с контрабандой. А высокие чиновники и бизнесмены, закрыв его в СИЗО и проафишировав убийство с целью ограбления, возможно, просто не хотят лишней утечки ин-формации. Когда я писал статью, то хотел собрать как можно больше материала, чтобы увидеть истинную картину. Но главный редактор недвусмысленно дал понять, что соваться никуда не следует, — мол, всё, что понадобится написать, мне скажут. Ну, слово за слово, вышел кон-фликт. Честно говоря, я к Крею с самого начала относился прохладно. В общем, отказался с ним работать, и это решение, кажется, устроило обоих.
— А редактор знал о записке? — спросила Катя.
— То-то и оно. Я о ней никому не говорил, ты первая. Думаю, пока не стоит.
— Что же это за записка?
— Очень загадочная. — Я достал из кармана сложенный листок и протянул ей.
«Информация, содержащаяся здесь, может быть очень важной. Очевидно, кому-то она будет нужна, и кому-то может очень сильно навредить. Будьте осторожны. Отдавать в милицию не рекомендовано», — прочла Катя.
— Речь о карте памяти?
— Именно. Вот она. Сейчас покажу.
Мы присели на лавочку во дворе, и я, вставив карту в телефон, запустил запись. Замелькали кадры: поезд «Одесса—Москва», люди, снующие, как муравьи, машины…
— А вот этого я знаю, — вдруг воскликнула Катя, указав на промелькнувшего в кадре молодого человека. — Это знакомый моего бывшего мужа — Андрей Хлюпин. Очень неприятный тип, служит в милиции.
— Думаю, они тут все не лыком шиты. Вот, глянь, какая рожа: толстый, усатый, орёт что-то. Кстати, лицо знакомое.
— По-моему, я его тоже где-то видела, — сдержанно и чуть опасливо заметила Катя. — Кажется, показывали по телевизору.
Я вгляделся ещё раз:
— Точно! Как я сразу не узнал? Это владелец крупной торговой сети — Ашот Арутюнян. Вспомнил. Между прочим, личность известная. Однажды он даже приходил к Крею, я видел его в редакции. Смотри: Арутюнян руководит разгрузкой вагонов с контрабандным тряпьём. Весь товар грузят в «Газели», а дальше нетрудно представить — развозят по магазинам. Вот такая история. Я почти уверен, что всё это снимал тот самый убитый оперативник. А вот как запись попала в редакцию — загадка.
— Захватывающая история, — проговорила Катя. — И что ты теперь собираешься де-лать?
— Пока не знаю, — признался я. — Но разобраться хочется.
— Не боишься?
— Если совсем откровенно, с некоторых пор я стал испытывать определённые опасения. Но сказать, что они заставят меня забыть этот эпизод, не могу. Загадка есть, её надо разгадывать, и судьба, я чувствую, упорно меня к этому толкает. Не зря же охранник передал карту именно мне? Не зря Крей поручил написать статью именно мне? И так далее…
Я отвечал, не выпуская из головы сказанного Катей об Андрее Хлюпине, знакомом её бывшего мужа. Конечно, мне вовсе не хотелось занимать такой вечер разговорами о героях видеозаписи и, тем более, о бывшем муже Кати, но ситуация подталкивала к пусть и не совсем уместным, но способным впоследствии сыграть свою роль расспросам. Катю саму захватила эта история.
— Кстати, раз уж так складывается… — решился я. — Ты сказала, на записи есть знакомый твоего бывшего мужа. Может, вопрос не совсем корректный, но кто твой бывший муж?
— Мой бывший муж? — Она на мгновение замялась. — О нём мне вспоминать не хо-чется, но так и быть — откровенность за откровенность. Расскажу. Мы познакомились около десяти лет назад. Я тогда училась в университете и подрабатывала в парфюмерном магазине продавцом-консультантом. Он — обычный с виду покупатель, привлекательный, высокий, спортивный — зашёл в магазин и, видимо, приглянулся мне. Приходил раз, другой, третий — ходил по залу, что-то разглядывал, но ничего не покупал. А однажды набрался смелости, заго-ворил — о каких-то пустяках. Мы поболтали совсем немного, и он попросил номер домашнего телефона. Наверное, с моей стороны это было безумием, но я дала. После этого он, как ни странно, пропал — не приходил и не звонил. Я уже почти забыла о нём, как вдруг однажды раз-дался звонок: он сказал, что находится далеко, и попросил адрес — мол, напишет письмо. Я снова, точно загипнотизированная, выполнила его просьбу. Недели через три и вправду пришла весточка — длинное, трогательное письмо. Только тогда я узнала его имя. Какое — не важно. Он писал, что служит по контракту, служба идёт нормально, но о самой службе особенно не распространялся. Письмо было настолько душевным, лиричным, что я расчувствовалась, всплакнула по-девичьи и стала ждать новых. Писал он часто — приходило по одному-два письма в неделю. Я отвечала, как родному, будто мы были знакомы не пять минут, а целую веч-ность. Так продолжалось около года, потом он замолчал — и уже я строчила ему с той же частотой, что прежде он мне. Ответов не было несколько месяцев, и я не находила объяснений. А когда вернулся, снова позвонил. Толком ничего не объяснил, а на следующий день появился на пороге нашей квартиры — в парадной форме, с букетом белых роз. Я растаяла. Прошло немного времени, мы поженились, я переехала к нему. А примерно через год началось самое интерес-ное. Он стал ревновать меня к каждому столбу, хотя причин я не давала, домой приходил когда хотел, а то и вовсе не приходил, пил, гулял — обычная история… Долго ещё надеялась, что всё наладится, утрясётся, хотя уже тогда начинала осознавать, что не люблю его, да, может, никогда и не любила. А когда в необузданном и непонятном припадке ярости он начал распускать руки, я стала уходить к родителям. На какое-то время он успокаивался, даже просил прощения, и я, как дурочка, возвращалась. А потом всё начиналось снова. Он совсем сходил с ума: случалось, следил за мной сам или подсылал дружков. Вот почему на Чистых прудах я и подумала, что это опять его рук дело. После увольнения из армии он занялся каким-то бизнесом со своими знакомыми, но я никогда не могла понять, каким именно, а он не объяснял. По телефону решал вопросы, имел связи с влиятельными людьми в городе, и я даже стала подозревать, что бизнес этот вполне может быть криминальным. Но, зная его натуру, молчала — себе же дороже. Среди его знакомых, как я уже говорила, был и Андрей Хлюпин. Какое он имел отношение к делам мужа — не знаю. Вот, собственно, и всё. Так пролетели около восьми лет моей жизни.
— Твоя история будет похлеще моего рассказа, — искренне заметил я. — Извини, что за-ставил вспоминать. Если б я знал…
— Ничего, ты-то здесь при чём? Незачем извиняться.
Часы показывали половину одиннадцатого. Мы поднялись со скамейки, и я проводил Ка-тю до подъезда, совершенно не желая расставаться.
— Загулялись мы сегодня, — сказала она. — Стемнело уже.
— Мне хочется думать, что у нас ещё будет время для прогулок, — произнёс я с надеж-дой. — Можно как-нибудь сходить в театр. Мне очень нравится «Ленком», а тебе?
— Мне тоже, — улыбнулась Катя.
Мы стояли лицом к лицу, как недавно на Чистых прудах, вглядываясь друг другу в глаза, в их бесконечные глубины, куда проваливались с каждой секундой всё безогляднее. Я невольно склонил голову и легко коснулся губами её губ — тёплых, ласковых, притягательных. Она с трудом оторвалась от поцелуя и шагнула в подъезд.
— Пока-пока.
— Пока, — откликнулся я. — До встречи.
Окрылённый нахлынувшими чувствами, я бежал домой радостный и счастливый, как мальчишка, с полной уверенностью, что, невзирая на все жизненные перипетии, у хороших лю-дей в итоге всё непременно будет хорошо. Господь видит хороших людей, посылает им испытания — и если они проходят их достойно, обязательно вознаграждает. Я верил, что и Катю Он вознаградит, и меня. А все эти истории, более или менее неприятные, в какие мы когда-то попа-дали, время со временем покроет в памяти жирной ретушью, что уже не потревожит раненые души.

11.

К Катиной подозрительности насчёт слежки на Чистых прудах я отнёсся очень внима-тельно, хотя внешне постарался всё сгладить. Я не исключал, что слежка действительно могла быть. Причину того, что незнакомец остался сидеть на лавке и не продолжил преследования, объяснить нетрудно: он просто понял, что его разоблачили. Катя призналась, что следить за ней мог кто-нибудь из дружков бывшего мужа. Было ли это манией преследования? Вопрос. Если такое случалось раньше, почему бы её полоумному супругу не выкинуть подобный фортель и теперь? Но имелась и ещё одна версия: слежку могли установить за мной. Меня могли вычис-лить люди, для которых карта памяти служит доказательством преступной деятельности. Если так, выходило, что я стал носителем слишком важной информации и находиться рядом со мной небезопасно. Интересно, была слежка или нет? И если была, то за кем?
Татуировка — парящий в облаках парашют — ярко отпечаталась в памяти. Хорошо, что в современном мире существует Интернет. Далеко ходить не пришлось: многое из того, что тебя интересует, можно отыскать там. Я попытался — и после недолгих манипуляций умная штука выдала следующее:
«Татуировкой „парящий в облаках парашют“ с цифрой „300“ на куполе отмечались особо отличившиеся военнослужащие спецподразделения ВДВ „Команда 300“.
„Команда 300“ была создана в 1991 году по личному указанию Президента России с це-лью локального оперативного и максимально эффективного силового воздействия с воздуха в случаях возникновения вооружённых конфликтов. Штатная численность — триста человек, в основном офицеры. В подразделение могли также зачисляться лица сержантского состава, заключившие контракт после срочной службы, обладающие высокой физической подготовкой и прошедшие специальный морально-психологический отбор. От кандидата требовалось как ми-нимум звание кандидата в мастера спорта по боксу либо мастерские пояса в различных видах восточных единоборств. Подготовка личного состава велась по особой секретной методике. Значительную часть боевой учёбы составляли ежедневные тренировки по армейскому руко-пашному бою.
Во время чеченской кампании „Команда 300“ активно участвовала в обнаружении и уничтожении бандформирований; в максимально сжатые сроки был ликвидирован ряд лидеров вооружённых преступных групп…»
Более подробной информации не обнаружилось. Существует ли подразделение сейчас, кто им руководил — ни слова. Ясно было одно: служившие в нём люди имели крайне серьёз-ную подготовку и в определённых ситуациях могли быть чрезвычайно опасны.
Неужели человек, замеченный Катей на Чистых прудах, когда-то служил в этом подразделении? Меня смущала цифра «300» на куполе парашюта: хоть убей, не мог вспомнить, была она на татуировке незнакомца или нет. Допустим, была. Но что это даёт? Ну, служил тот тип в «Команде 300». И какое он имеет отношение к моей истории — непонятно.
Я плохо представлял чёткую последовательность дальнейших шагов, но, пораскинув мыслями, решил, что без очередного визита на Киевский вокзал не обойтись. Хотелось узнать о последних часах или хотя бы минутах жизни Горохова. Это наверняка было известно в ЛОВД. Расскажут — хорошо. Не расскажут — ничего не поделаешь, придётся искать другие варианты, из которых я решительно исключил поход к Анохину. Надеяться, что следователь сообщит что-то новое, бессмысленно. Анохин, периодически созванивающийся с Креем, скорее всего, теперь вообще не посмотрит в мою сторону — Крей уж наверняка доложил, что я больше не ра-ботаю в газете. Разговор с Анохиным мог бы вызвать лишь лишние подозрения. Теперь, не со-стоя в штате «Нового времени», я уповал только на простой человеческий разговор. Я человек свободный, информацию мне могут и не дать. Но — будь что будет! — нужно действовать…

12.

На следующий день по пути на вокзал я принял ещё одно решение: в ближайшее время непременно найти подходящую газету, с которой можно сотрудничать. Я подумывал обратиться в «Совершенно секретно» или, скажем, в «Криминальное настоящее». Но пока это были лишь планы.
Вскоре я уже стоял перед кабинетом дежурного. Стоило постучать — и все эти планы ра-зом отступили в тень.
Я открыл дверь и, не дожидаясь приглашения, вошёл. Заметив меня, милиционер вздрогнул от неожиданности: резкий сквозняк захлопнул форточку, и дежурный — тот самый сержант, которого я уже имел случай здесь видеть, — пружиной выскочил из-под стола. До мое-го появления он, судя по всему, что-то сосредоточенно искал в ящиках.
Я поздоровался.
— Ко мне? — небрежно бросил дежурный, выглядывая из-за столешницы.
— Мне, в общем-то, всё равно, — спокойно ответил я. — Я за помощью. Если сможете помочь вы — буду признателен.
— За помощью? — Сержант выпрямился во весь рост. — Давайте попробуем.
На его лице скользнула улыбка. Я не понял, чем она вызвана, но доброжелательности в ней не почувствовал. Маленькие, глубоко посаженные глаза сержанта глядели пустынно, по-дёрнутые непонятной грустью и лёгким туманом. Шрам на правой щеке, как водится, «укра-шал», однако придавал лицу излишнюю суровость.
— Так что же у вас случилось?
Странно. Мне показалось, сержант смотрит на меня так, будто видит впервые. Неужели забыл? Постояв у порога и не дождавшись приглашения, я сам подошёл к столу.
— Собственно, я всё по тому же поводу, по которому уже заходил. Хочу дописать статью об убийстве оперативника, нужны дополнительные материалы.
— А что вас привело именно сюда? Шли бы к следователю — он бы вам всё и рассказал.
— Следователь уже поведал мне то, что мог. Хотелось бы уточнить некоторые подробно-сти с места преступления.
— Думаете, я расскажу больше? — Сержант не сводил с меня глаз.
— Не знаю. Но вам наверняка хоть что-то известно? Если не ошибаюсь, вы дежурили в тот самый день, когда всё произошло.
— Может, и дежурил. Только я не могу ничего рассказывать, даже если бы и знал больше вашего. Сами понимаете: человек в погонах — не хозяин сам себе. — Дежурный подошёл к форточке и приоткрыл её, впуская в душный кабинет немного воздуха. — Я сержант, человек маленький. Интервью не даю, тем более без разрешения начальства. Так что вряд ли смогу по-мочь. Либо к следователю, либо к моему начальнику.
— Да как бы вам сказать… — чуть замялся я. — Мне не нужна официальная беседа, я на вас нигде не сошлюсь. Хочу просто уточнить кое-какие мелочи, чтобы детальнее разобраться в преступлении.
— Да бросьте вы голову ломать! Чего там разбираться? Убийца пойман, правосудие ско-ро свершится.
— И всё же остаются неразрешённые вопросы, — проговорил я, не слишком довольный поворотом разговора, но тут же осёкся, вспомнив предупредительные строки загадочной записки. Не стоит говорить лишнего, тем более здесь, в ЛОВД. Сержант сержантом, а что у него на уме — одному Богу известно.
Дежурный покривил физиономией:
— Не советовал бы я вам заморачиваться на этом деле.
— Ну, спасибо и за это, — поблагодарил я, медленно отступая к двери, понимая, что раз-говор не состоялся.
— Не за что, — процедил сержант сквозь зубы. — Творческих удач.
— Спасибо.
Так ничего и не добившись, я покинул кабинет и направился к припаркованной неподалёку «девятке». Проклятый Крей, мерзкий тип — не дал по-человечески довести дело до конца. Похоже, с увольнением для меня закрылись все пути-дорожки. «Один в поле не воин» — это как раз про меня. Мне позарез нужна была помощь, поддержка. Как я понял, в ЛОВД теперь и самостоятельно соваться не стоило: ни к начальнику, ни к кому. Впрочем, я и не особо надеялся, что сегодня здесь выйдет человеческий разговор. Скорее шёл убедиться в этом, чем с верой, что получу важные сведения.
Итак, следствие для меня было закрыто, ЛОВД — тоже. Заниматься расследованием в одиночку, без сотрудничества с какой-либо редакцией, становилось опасно. И не только потому, что я имел карту памяти — возможное доказательство контрабанды украинского тряпья в сто-лицу, в которой, как я подозревал, повязаны многие важные персоны. Но и оттого, что, окажись я кому-то на пути, мне самому могли легко скрутить руки: ловко состряпать компромат и обвинить, например, в незаконном занятии оперативно-розыскной деятельностью. Кто знает? Не стоило исключать и этого. Впрочем, имелся вариант и попроще — скажем, тюкнуть меня мо-лотком по голове в тёмном месте. «Не советовал бы я вам заморачиваться на этом деле» — со-вет явно осведомлённого сержанта. И если уж сержант не советовал заморачиваться, значит, чтобы добиться истины, заморачиваться следовало непременно.
Да, убийство оперативника, скорее всего, связано с контрабандой. Но я уже начинал со-мневаться: Мальцев ли убийца? Мальцев — птица низкого полёта, и, если убийство не было случайным, носильщик в лучшем случае мог оказаться лишь исполнителем. А заказчиком? Ашот Арутюнян, например? Почему нет?
Ведя машину сквозь хаотичную магистраль города, я ворошил догадки в голове, и от осознания, в какие мерзости я всё глубже погружаюсь, тело порой прошибала дрожь. Но, как ни странно, бросить всё на полпути не тянуло. Докопаться до истины стоило многого, и я не ви-дел пути назад. Более того — вперёд, к разгадыванию тайн, меня словно вела незримая сила: совесть ли, профессиональный долг, обострённое стремление к справедливости или ещё что-то — определить было не так-то просто.

13.

Тихий, но облачный московский вечер для меня понемногу начал наполняться тревож-ными событиями.
В половине седьмого я договорился встретиться с Катей у подъезда её дома, но ни в по-ловину, ни без четверти семь она не появилась. Телефон, номер которого она дала накануне, не отвечал, сама она тоже не звонила. Не выпуская трубку из рук, я мерил шагами двор и не находил себе места, начиная жалеть, что не поехал встречать её к университету. Стрелки часов уве-ренно отсчитывали минуты, и когда они почти вплотную приблизились к семи, телефон нако-нец зазвонил. Нисколько не сомневаясь, что это Катя, хотя и успев заметить, что номер не опре-делился, я нажал кнопку:
— Алло, Катя!
— Кхе, кхе… — услышал в ответ, — это не Катя.
— Кто это?
— Моё имя тебе ничего не скажет, — произнёс приглушённый голос. — Да и зачем тебе его знать?
— Вы, наверное, ошиблись, — предположил я и прервал связь.
Прошло несколько секунд — телефон зазвонил снова.
— Послушай меня, журналистишка. Я звоню тебе, чтобы предупредить: забудь про убийство опера, не вмешивайся не в свои дела. Понял?
— Да кто вы такой? Что вам нужно?
— Что мне нужно, я уже сказал. Будешь заниматься самодеятельностью — пеняй на се-бя.
На этот раз связь прервал уже звонивший, и я застыл в замешательстве. Вечер явно не за-дался. Кати по-прежнему не было, а тут ещё этот звонок… Кто бы это мог быть и откуда у него мой номер? Неужели Катя?.. Мы ведь недавно обменялись телефонами. Неужели её встреча со мной была кем-то спланирована? Меня начали одолевать догадки. Выходило, что Катя вешала мне лапшу на уши, выведывая попутно всё, что нужно. Да, попал я. Моему недоумению не бы-ло границ: страшно было представить, до какой степени я опростоволосился. Сомнений почти не оставалось: меня посадили на крючок. Если Катя и вправду заодно с контрабандистами и убийцами Горохова, значит, им известен не только мой номер. Телефон — пустяки по сравне-нию с информацией о карте памяти. О том, что злосчастная штука у меня, им теперь, очевидно, тоже известно. Что будет дальше? Первое предупреждение я уже получил.
Я взглянул на часы: семь ноль пять. Ожидание теряло всякий смысл. Звонить Кате не стал. Решил уйти — куда-нибудь подальше, уехать куда глаза глядят и переварить всё, что со мной происходило и происходит.
Выйдя из двора через арку, я сел в машину и поехал в сторону ВДНХ. Лёгкий ветерок за-дувал в приоткрытое окно, ещё сильнее навевая тоску. Ничего, думал я, всё наладится, мир не без добрых людей. Нужно обязательно поговорить с редактором какой-нибудь серьёзной газеты, тогда станет полегче. Газета «Мир», в которой я когда-то работал, давно перестала существо-вать, связей с бывшими руководителями не осталось. Я перебирал в памяти знакомых, способ-ных хоть как-то помочь, вспоминал однокурсников по журфаку — многие разъехались по пе-риферии, — но подходящего человека память не выдавала.
Стремительно удаляясь от Катиного дома и не желая впадать в уныние, я подбадривал себя мыслями, что всё происходящее — пустяки, мелочи, шелуха… Обидно, конечно, вышло с Катей. И как я мог ей довериться? Растаял, словно мальчишка, расчувствовался. Вот что значит красивая и умная женщина. Подмигни, улыбнись, сделай ещё пару хитрых женских трюков — и всё: ты в её власти, она может делать с тобой что угодно, выпытает любые секреты, ты и не заметишь. Да что там выпытает — сам выложишь всё как на духу, точно на исповеди. Нельзя так, нельзя, нужно быть аккуратнее…
В пути я наконец вспомнил достойную кандидатуру, которая, возможно, поможет разо-браться с навалившимися проблемами. Достал мобильный, нашёл имя: Борис Гай.
Это был мой старый, ещё со студенческих времён, случайный знакомый, у которого ко-гда-то я брал интервью. С того времени наше знакомство и завязалось. Тогда Гаю было около пятидесяти, теперь, соответственно, на десяток лет больше. Сказать, что мы приятели, нельзя, но то, что иногда общались, — факт, а собеседником он был отменным. Гай владел несколькими заводами в Подмосковье, сетью небольших пивных ресторанов в столице, однако главное в его характеристике заключалось не в этом. Насколько мне было известно, Борис несколько раз от-бывал срок в местах не столь отдалённых и обладал большим влиянием в криминальной среде. Известили меня об этом третьи лица, сам же я никогда не решался затрагивать столь деликат-ную тему. Не упоминал об этом и Гай.
Просить Бориса о помощи было непросто: я испытывал лёгкий мандраж, но иного выхо-да не видел. Гай мог открыть мне глаза на многие вещи, а потому разговор с ним я счёл весьма уместным.
Нажав кнопку вызова и дождавшись ответа, я услышал его голос, поздоровался.
— Привет-привет! — благодушно отозвался Гай.
— Борис, я бы хотел с вами встретиться. Есть одна серьёзная тема для разговора.
— Нет проблем, только чуть позже, сейчас я немного занят.
Он предложил пересечься часа через полтора там, где я скажу, что было очень любезно с его стороны. Я поблагодарил за отзывчивость и назвал кафе «Ветерок» на ВДНХ.
Я никогда не был большим любителем кафе и ресторанов, ходил туда в редких случаях, но в тот вечер в «Ветерок» меня тянула будто нечистая сила — о чём я осознал уже на следую-щий день.
Оставив машину на стоянке и добравшись до кафе, я коротал время в ожидании Бориса и решил немного расслабиться. Уставший от журналистских расследований и прочих головоло-мок, организм уже не выдерживал варки в собственном соку — требовался отдых. Пока не бы-ло Гая, я взял бокал пива, креветок и постарался попросту ни о чём не думать. Жизнь шла… и хорошо.
В зале громко играла музыка, помогающая вышибить из головы всё лишнее, и это, каза-лось, тоже шло на пользу. За соседними столиками сидели молодые парочки, радостно о чём-то щебетали и, очевидно, теряли голову друг от друга. Я честно признавался себе, что начинаю им завидовать. Ощущение было такое, что они теряют головы, но счастье в том и состоит, что те-ряют их вместе и живут на одной волне. Я же с недавних пор терял голову в одиночку, что ока-зывалось гораздо хуже. Впрочем, наверное, я, как обычно, накручивал лишнего, копаясь в себе.
Опустошив бокал, я почувствовал, что на душе стало светлее. Вроде бы даже сегодняш-ний звонок и вся история с флешкой покрылись туманом, но вот Катя… С мыслями о ней я так и не мог совладать. Они обрели собственную жизнь в моей голове и не поддавались никакому укрощению. Может быть, всё-таки нужно встретиться, разобраться, что к чему, поговорить?
Я заказал ещё пива, и время побежало быстрее. Однако после второго бокала кажущаяся лёгкость сменилась какими-то кошмарами: всплывали неприятные, негативные ситуации из мо-ей жизни, да и жизни всего общества — те, что, если присмотреться, мог увидеть каждый. Насколько же всё у нас гнилое! Ложь, коррупция, мошенничество — мысленно негодовал я. Это не под силу изменить за многие годы даже миллиону порядочных и честных людей, не говоря уж о том, чтобы справиться в одиночку. Всё перемешалось: бандиты, бизнесмены, чиновники. Поди разбери, кто есть кто и кто из них лучше, кто хуже…
Я пил пиво и, сделав очередной глоток, вдруг услышал за спиной:
— Сидеть, не двигаться!
Оглянувшись, я понял, что фраза эта вырвалась из уст с иголочки одетого Бориса Гая, приближающегося ко мне. В тот же миг двое щуплых молодых людей лет двадцати пяти, си-девших за соседним столиком, вскочили и попытались убежать, но успели сделать лишь несколько шагов — их мгновенно перехватили крепкие коротко стриженые парни, стоявшие в дверях. Что было дальше, я не видел: стриженые вывели бедолаг из кафе. Борис подошёл и присел рядом:
— Что ж ты так! Надо быть внимательнее к окружающим.
Слегка затуманенным рассудком я не понял, к чему это сказано, и вопросительно по-смотрел на него.
— Сейчас тебя могли обчистить. Видел, кто рядом сидел?
— Ну, вроде… — невнятно сказал я.
— Вроде… Эти карманники вытащили бы у тебя всё, что есть, ты бы и моргнуть не успел. Только что один из них ловко увёл из-за прилавка банку пива — и ни продавцы, ни посе-тители не заметили.
Я обратил внимание, что Борис очень внимательно меня рассматривал — даже не смот-рел, а будто пронизывал взглядом.
Он потёр ладонью загорелую гладковыбритую щёку:
— Ладно, не будем о шпане. Сам-то как живёшь? У тебя проблемы?
— Есть немного, — признался я.
— Ну, рассказывай.
Я и не заметил, как на столе появился коньяк, закуска. Мы выпили, и я сказал, что хотел бы найти надёжных союзников, чтобы распутать одно убийство.
— Зачем тебе это? — спросил Гай.
— Я журналист и хочу докопаться до истины. Руководству газеты, в которой недавно ра-ботал, я стал неудобен, когда вдруг копнул не то, что нужно, — и вынужден был уйти.
— А что за убийство, если не секрет? — поинтересовался Гай.
— Произошло недавно на Киевском вокзале. Думаю, в нём замешан Ашот Арутюнян.
Борис, пригладив густую седую шевелюру, задумался:
— Да, знаю такого типа. Очень неприятная рожа.
Меня обрадовал его отзыв об Арутюняне. Если он неприятен Гаю, значит, Гай уже на моей стороне.
— Не влезал бы ты в это, друг мой. Чувствую, опасна твоя затея.
— Не могу отступать, — настаивал я.
Мы выпили ещё, немного поговорили на нейтральные темы, я рассказал о выставке… В конце концов Гай пообещал помочь:
— Дня через два сведу тебя с нужными людьми. Они с удовольствием помогут вывести Арутюняна на чистую воду.
— Спасибо за поддержку, — поблагодарил я, и мы выпили снова.
Гай не спрашивал лишнего, и это мне нравилось. Мы просидели около часа, и всё это время в дверях маячили его охранники. Я заметил, что Борис пьёт понемногу, не подливая себе каждый раз. Я же выпивал до дна, и когда пришла пора расходиться, на столе стояла уже опу-стошённая бутылка, а в голове сделалось совсем мутно.
Всё, что было потом, я помню лишь эпизодами.
Помню, как долго благодарил Гая, как ехал домой с кем-то из его ребят и прокручивал про себя всё, что знал о нём.
Седой! Такое у него было прозвище. Он не выходил у меня из головы. Вот человек, ду-мал я! Живёт по своим правилам, крутой, но справедливый. За эту справедливость, кстати, не раз и расплачивался.
Насколько я был наслышан, Бориса впервые посадили лет в восемнадцать. С тех пор много воды утекло. Посадили за коррумпированного участкового, на которого долго никто не мог найти управы. Нашёл один он. Участковый постоянно ездил на служебном мотоцикле. Гай выследил его, когда тот возвращался с работы, раздобыл где-то обрез, хотел припугнуть — и не рассчитал. Участковый, слава богу, остался жив, а Борис загремел по полной. Тогда же и седеть начал, отчего и получил кличку. Потом вышел, побыл какое-то время на свободе и снова угодил за решётку — опять из-за обострённого чувства справедливости. Об этом я узнал тоже случайно и не от него.
Говорили, ехал он в поезде то ли в Болгарию, то ли ещё куда. В купе с ним — женщина с сыном, которому и двух лет не было. Когда пограничники стали проверять документы, выясни-лось: у малыша какая-то неувязка — то ли штамп не там поставили, то ли ещё что-то, словом, не их вина. Борис начал заступаться, а те — хамить, женщину с ребёнком за руку тянуть из ва-гона, дескать, дальше ехать запрещено. Пусть даже запрещено, но у самих, наверное, тоже дети есть… Нельзя же так, как с врагами народа. Седой не сдержался — ударил самого наглого в ли-цо и сломал ему нос. Бориса, разумеется, за компанию с соседями по купе сняли с поезда, и пошло-поехало. Вменили ему с учётом прошлых заслуг и то, что было, и то, чего не было.
Потом, когда он в очередной раз вышел на свободу — а это было уже в начале девяностых, когда ему перевалило за сорок, — Гай вдруг стал бизнесменом. Тогда я с ним и познакомился…
Я не хотел быть ему судьёй, не хотел ворошить сомнительное прошлое. При первом зна-комстве я не знал всего нелицеприятного шлейфа, что тянулся за ним. С первых минут общения Борис показался мне достаточно мудрым, вежливым и справедливым человеком…
Помню, добравшись до дома, во дворе я остался один, и на меня накатила очередная не-объяснимая тревога. Перед самым подъездом начало казаться, будто кто-то идёт следом, сверлит спину взглядом и дышит в затылок. Я оборачивался, искал глазами подозрительных людей — и не находил. Это уже походило на манию преследования.
По лестничному пролёту я поднимался медленно, прислушиваясь к каждому звуку, и в какой-то момент с первого этажа донеслось нечленораздельное пьяное бормотание.
Баба Галя. Соседка. Я узнал её низкий, с лёгкой хрипотцой голос и понял, что, скорее всего, именно она меня и «преследовала». Непослушный заплетающийся язык с трудом выго-варивал слова, большей частью матерные и никак не связанные друг с другом. Пока я открывал входную дверь, я увидел её воочию: она появилась в компании двух мужиков — одного высоко-го и толстого, другого худого и пониже ростом. В отличие от неё, мужики казались трезвыми; они шли по бокам и держали её под руки. Она материлась, ругала весь мир и проклинала свою нескладную судьбу. Те успокаивали, устав слушать белиберду, просили хоть ненадолго умолк-нуть. Ноги её, худые, как и всё тело, окончательно обессилевшие, волочились по земле. Когда мужики втащили её в подъезд, ступеньки загрохотали под её каблуками. Тащить по лестнице было тяжелее, неудобнее, потому волокли абы как — лишь бы дотянуть до пятого этажа, до её квартиры. Очки с разбитым стеклом в пластмассовой оправе, едва державшиеся на лице одним ушком, то и дело падали на пол. Худой мужик поднимал их и цеплял ей на нос. Через несколько ступенек очки снова падали. Он снова поднимал и цеплял…
Меня разбудил звонок мобильного. Открыв глаза, я протёр их влажной вспотевшей ладо-нью и обнаружил, что лежу на диване в той же одежде, в которой вернулся вчера. Голова гудела и слегка кружилась. Я взглянул на часы — четверть десятого — и в тот же миг понял, что одно-временно с телефоном дребезжит ещё и дверной звонок.
Я нащупал трубку в кармане. Звонила Катя. Желания отвечать были противоречивы: сперва не хотелось, но в следующую секунду, сообразив, что это будет выглядеть попросту не-красиво, я всё-таки нажал кнопку, медленно направляясь к входной двери.
— Слушаю.
— Привет, — взволнованно произнесла Катя. — Ты чего не отвечаешь?
— Привет, — выдавил я.
— Извини, что вчера так вышло. Не обижайся, пожалуйста. Давай встретимся завтра ве-чером, я тебе всё объясню.
— Да я не обижаюсь, — слукавил я, стараясь не выдавать истинных чувств.
— Ты можешь вечером приехать за мной к университету часов в семь?
Слыша этот голос, мой язык не сумел произнести «нет». Сердце сжалось и забилось так трепетно, что все прежние мысли о доверчивости, осторожности и потерянной голове словно перестали иметь значение.
— Хорошо, я приеду.
— Приезжай, буду ждать.
— Приеду, — повторил я.
— Тогда до вечера.
— Пока.
Связь прервалась, и на экране высветилось сообщение о четырёх вчерашних вызовах Ка-ти, на которые я не ответил. Надо же, позвонила сама! Я уже и не надеялся. Как это теперь по-нимать? Что она хочет объяснить? Впрочем, в тот момент я не стал строить новых догадок: ве-чером так вечером…
В дверь тем временем звонили всё настойчивее. Поговорив с Катей, я сдвинул щеколду и, толкнув дверь, увидел двоих крепких молодых людей. Один из них, недолго думая, ткнул мне в лицо красной корочкой со словами: «Старший оперуполномоченный по особо важным де-лам…» Что было дальше — фамилия, ведомство, — я не запомнил.
Остатки вчерашнего хмеля сняло как рукой.
— Что случилось?
— Войти можно? — бросил тот же тип, всё ещё вертевший передо мной удостоверением, и, не дожидаясь ответа, бесцеремонно ввалился в квартиру. За ним последовал второй.
— Что произошло? — повторил я.
Вошедший последним закрыл дверь, и незваные гости оперативно втолкнули меня в кух-ню. Там, не обращая внимания на мои вопросы, нагловато и напористо принялись задавать свои:
— Автомобиль ВАЗ-2109, госномер Е99… КУ 77, тебе принадлежит?
Я от неожиданности не сразу вспомнил номер, но, напрягши память, сообразил: речь именно о моей машине.
— Да, это моя машина.
— Где ты был вчера вечером?
— Вчера?.. — Я решительно не понимал, что им от меня нужно. — Вчера вечером я был на ВДНХ.
— Что там делал?
— Был в кафе, встречался со знакомым.
— Ты был на машине?
Их вопросы сводили с ума:
— Какое это имеет отношение к вашему визиту?
— Самое непосредственное, — отрезал второй, до сих пор молчавший. — На твоей ма-шине вчера поздно вечером насмерть сбили женщину.
У меня ёкнуло сердце.
— Не может быть.
Я попытался в деталях восстановить события вчерашнего вечера, но не мог. Насколько я помнил, до кафе я оставил машину на стоянке возле ВДНХ. Дальше — туман. Домой я, точно помнил, ехал, но на чём? Вряд ли сам. Скорее всего, меня подвезли. На чём — хоть убей… Я стал прокручивать в голове вариант угона. Вполне возможно, что её угнали, и тот, кто угнал, вполне мог кого-то сбить. Но всё это были лишь предположения. Предполагай не предполагай — ничего конкретного, в чём я был бы уверен на сто процентов, сообщить я не мог.
— Я не был за рулём, — тем не менее сказал я. — Моя машина оставалась на стоянке.
Визитёры сверлили меня взглядами, отчего в собственной квартире становилось совершенно неуютно.
— Ладно, будем разбираться, а пока — поехали с нами.
Сказать, что я был ошарашен, значит не сказать ничего. Последние слова ударили точно обухом по голове. Строчки на предъявленном мне документе, мелькнувшей перед глазами чисто формальности ради, слились в одну жирную кляксу, которую я так и не смог разобрать.
Всё происходило, как мне казалось, до того быстро, что не оставалось времени опомниться, сосредоточиться, осмыслить.
После того как мне объявили о задержании, началось и вовсе нечто невероятное.
Развернув лицом к стене, здоровяки принялись обыскивать меня с ног до головы. Потом, ощупав карманы, один продолжал прижимать меня к стене, а второй вышел из кухни в коридор, походил там, затем двинулся в комнату и некоторое время не появлялся.
Они молчали. Я понял - что-то ищут. Это дошло до меня не сразу. Неожиданным известием о ДТП с участием моего автомобиля, вдобавок к воздействию вчерашнего пива с коньяком, я был полностью обезоружен…

14.

Заброшенный в камеру следственного изолятора, я долго не мог поверить, что весь этот ужас происходит со мной, и не в дурном сне, а наяву.
Минута, проведённая там, казалась вечностью. Едва очутившись внутри, я понял: ин-формация здесь распространяется быстро, и, чтобы не плодить лишних пересудов, лучше во-обще держать язык за зубами.
Только я вошёл, как один здоровяк — видимо, самый авторитетный, державшийся не-сколько особняком — указал на пол и по-своему приветливо бросил:
— Запуляйся, стели шмутьё!
На место, которое он указал, рядом с матрацами других сокамерников, я положил свой свёрнутый ватный матрац и бросил на него тонкое фланелевое одеяло, выданные администрацией изолятора.
— Ты, что ль, чувиху шлёпнул? — спросил здоровяк.
Догадавшись, о чём речь, я кивнул:
— Говорят, я.
Здоровяка, похоже, ответ не очень удовлетворил:
— Дело шьют? — снова спросил он.
— Шьют, — коротко ответил я на его же языке, не вдаваясь в подробности.
— Ну-ну…
Какое-то время меня никто не трогал, и я воспользовался возможностью, чтобы осмотреться. Площадь камеры — не больше двадцати квадратных метров. В углу, на всеобщем обозрении, стоял унитаз, приподнятый над полом примерно на полметра, так что сидевший на нём был виден не только сокамерникам, но и надзирателю, наблюдавшему в дверной глазок. Не-большая перегородка высотой около метра отделяла унитаз от умывальника. В метре от унитаза находился обеденный стол, за которым принимать и без того отвратительную пищу казалось со-вершенно немыслимым. Нетрудно было заметить, как по камере буквально кишат тараканы и муравьи.
Было душно. Помимо отсутствия нормальной вентиляции, сказывалась переполнен-ность: на столь небольшой площади в два яруса располагалось восемь спальных мест, которые каким-то образом умудрялись делить меж собой двадцать человек. К вечеру я узнал, что спать на шконках можно всем, но по строгому графику. Пока одни спят, остальные ждут своей очере-ди на полу: кто, сидя на матрацах, кто с горем пополам лёжа на картонных коробках.
После полуночи в порядке общей очереди и мне удалось ненадолго подремать на спальном месте, но полноценно отдохнуть так и не вышло. Ночью дышать становилось легче: един-ственным источником свежего воздуха оставалось небольшое открытое окно, и прохладная струя немного разбавляла спёртый прокуренный дух, устойчиво державшийся днём.
Я постелил матрац, накрылся одеялом и закрыл глаза, но никогда не гаснущий в камере свет и постоянно работавший на подоконнике маленький чёрно-белый телевизор, привезённый кому-то родственниками, не давали отключиться. Я дремал несколько минут, но от резкого выкрика в телевизоре или разговора сокамерников тут же открывал глаза.
В один «прекрасный» момент всё тот же здоровяк опять начал задавать вопросы — но теперь уже совсем другого свойства. И только тогда я осознал, что моё положение, по всей ви-димости, куда сложнее, чем я себе представлял.
Здоровяк подошёл вплотную и шёпотом произнёс:
— Слышь, паря, прошёл слушок, что тебя могут выпустить. Скажи, где одна хреновина, — и будешь свободен.
— Какая хреновина? — переспросил я.
Холодным пристальным взглядом он уставился на меня, секунду помолчал и с лёгкой усмешкой процедил:
— Флешка.
Вот это был поворот. Значит, всё подстроено. Вероятность автомобильной аварии с уча-стием моей машины в моём представлении свелась к минимуму. Похоже, поместив меня сюда, влиятельные люди попросту хотели изолировать меня от своих тёмных дел, а заодно и убрать следы. Да, но… откуда им стало известно, что карта памяти у меня? Неужели Катя? Неужели и вправду сдала? Я снова и снова возвращался к этому вопросу, и снова не хотелось верить. Однако, взвесив все «за» и «против», моя логика не подсказывала иных вариантов.
После слов здоровяка я постарался сделать вид, что не понимаю, о чём речь:
— Какая флешка? Мне неизвестно ни о какой флешке.
— Неизвестно? — хмыкнул здоровяк. — Смотри, паря, не пожалей…
Разговор на этом завершился, но позже в той же ненавязчивой манере он возобновлялся ещё несколько раз и заканчивался, к счастью для меня, примерно так же скоротечно и с теми же результатами.
Так, с горем пополам, прошла ночь. А утром в камеру привели ещё двоих заключённых — истощённых, беспрестанно кашляющих. Как выяснилось, больных туберкулёзом. Следом зашёл врач, всем сделал профилактические инъекции антибиотиков. После врача, очевидно, вспомнив об антисанитарии, надзиратель принёс ведро хлорки для обработки унитаза, и к об-щему букету добавился резкий запах, на время перебивший тошнотворный запах испражнений.
Что будет дальше, я боялся даже представить. В течение дня, как ни странно, меня никто не беспокоил — ни сокамерники, ни люди, чьими руками я был изолирован от общества. Ужа-сала неопределённость, непонятность, неизвестность. Я жаждал встречи с любым сотрудником, организовавшим моё заключение, который внятно объяснил бы причины и основания столь суровых мер. И вот, ближе к вечеру, я не поверил своим ушам. Задвижка громко лязгнула, и тяжё-лая железная дверь со скрипом отворилась. Надзиратель громко выкрикнул мою фамилию и добавил долгожданное «на выход». Секунду спустя уточнил:
— С вещами.
Это было что-то новенькое! Неужели разобрались? Неужели выпустят? А может, просто переводят куда-то?.. Я совершенно не верил в справедливость. И всё же, перебирая догадки, я ощутил, как короткая фраза надзирателя вселила робкую надежду и маслом прошлась по сердцу.
Скрутив трубой матрац вместе с одеялом, я вышел в коридор. По привычке надзиратель поставил меня лицом к стене и, закрыв за собой дверь, вновь лязгнул задвижкой.
— Пошли.
Надзиратель сопровождал молча, стуча каблуками по жёсткому полу. Волнение теребило душу. Вскоре я оказался в маленьком кабинете с зарешечённым окном.
Меня ждали. Высокий круглолицый офицер с полковничьими погонами, представив-шийся начальником следственного изолятора, встретил при входе и, к моему полному недоумению, протянул руку. Это было что-то из ряда вон. Чего-чего, а такого я не ожидал. Переминаясь с ноги на ногу, я поздоровался.
— Извините, — произнёс полковник. — С вами, по всей видимости, вышло недоразуме-ние. Вы можете быть свободны.
Сказать, что его слова прошлись маслом по сердцу, будет не совсем точно. Они будто по-грузили моё сердце в банку с парным молоком, в котором плавали ежовые колючки: одновременно и глубокая радость, и колющее чувство огромной обиды на всю правоохранительную си-стему.
Я не нашёлся, что ответить. Язык не повернулся сказать «спасибо». Да и за что, соб-ственно, «спасибо»? За экскурсию?..
Полковник протянул какую-то бумагу и попросил расписаться. Я расписался и вскоре оказался на улице.
Свобода! Только теперь я по-настоящему почувствовал, что это такое — свобода, на соб-ственной шкуре убедившись: от тюрьмы никогда не следует зарекаться.
Жадно вдыхая воздух — пусть и отравленный выхлопными газами, но всё же куда более приятный, чем тот, которым я дышал в камере, — я уверенно шагал по городу, наслаждаясь каждым шагом. Под ногами иногда пробегали электропоезда метрополитена; я чувствовал, как от них слегка подрагивал асфальт. И это ощущение, как ни странно, не тревожило, не пугало, что земля в любой момент может уйти из-под ног. Я чувствовал землю — и это было главное. Я шёл и дышал на одном дыхании с городом — непредсказуемым, прекрасным и безжалостным одновременно…

15.

В квартире вроде бы всё оставалось по-прежнему, хотя ощущался некоторый диском-форт. Ряд вещей, имевших своё постоянное место, — джинсовая куртка, компакт-диски, тетра-ди, дискеты, мобильный телефон, — лежали не там и не так, как должны были лежать по многолетней привычке. Судя по всему, в моё отсутствие кто-то в квартире побывал.
Мобильный телефон, оставленный в день ареста дома, пестрел сообщениями о пропу-щенных вызовах. Среди номеров были Ливонис и Катя. Зачем звонил Ливонис, я понимал: все организационные хлопоты висели на его плечах, и моё двухдневное отсутствие, естественно, заставляло его волноваться. Но что было нужно Кате, я решительно не мог взять в толк…
Больше всего мне хотелось прийти в себя и отдохнуть. Звонки и всё остальное — потом. Единственное, что я не мог отодвинуть «на потом», — поиски машины, необходимые, чтобы убедиться в её непричастности к аварии. Насколько я помнил, последним местом, где я её оста-вил, была стоянка недалеко от ВДНХ. Найти автомобиль и закрепить выводы о причинах ареста — эта цель позволила превозмочь немыслимую усталость.
Впрочем, в причинах я уже почти не сомневался — по крайней мере, в одной из них. В камере трудно было не догадаться. Всё та же история убийства, карта памяти телефона и загадочная записка — вот причина. Странно, как меня вообще выпустили. Что будет дальше?..
По пути на ВДНХ в голове всплыл ещё один интересный момент. Карта памяти и записка! Меня можно было в те дни пытать самым жестоким образом, я бы не сказал, где они находятся. И не из геройства. Проблема в том, что после посиделок в «Ветерке» я попросту не помнил, куда их дел.
Погулял, ничего не скажешь. Слава Богу, с приближением к стоянке память понемногу возвращалась.
Я шёл с невообразимым душевным трепетом и шаг за шагом восстанавливал события то-го печального вечера, боясь ошибиться в предположениях.

От Катиного дома я тогда поехал на машине. Позвонил Гаю. Договорились о встрече в кафе на ВДНХ… Поставил машину на стоянку и пошёл пить пиво. Так? Так… Пиво пил — пришёл Гай, выпили (точнее, напился только я) коньяка. Ехали назад… Нет. Нет-нет, я не сидел за рулём. Я сидел сзади. И машина была не моя. Большая, просторная: не то «Мерседес», не то «БМВ» — что-то вроде того. Конечно. Всё именно так и было. И свою «девятку» я со стоянки не забирал, даже не подходил к ней…
Ветер колыхал чуб и выбивал из глаз мелкие слезинки, на столбах уже горели и покачи-вались фонари, но развеять сомнения окончательно это не помешало уже метрах в пятидесяти от стоянки. Даже в полумраке я разглядел свою «девятку» — целую и невредимую, на том же самом месте, где и оставил. Ура! Это обстоятельство несказанно обрадовало. Я добрался до машины, осмотрел со всех сторон — ничего подозрительного, никто не трогал. Рассчитавшись за стоянку, сел за руль, и рука сама потянулась к бардачку. Это было каким-то чудом. Точно неподвластный себе, ведомый в каждом движении высшими силами, я вспомнил. Именно там, в бардачке, лежали записка и карта памяти. Открыв его, я убедился в этом. Всё-таки на судьбу мне грех жаловаться. Она вела меня тернистыми и непростыми путями, но я был абсолютно уверен: мужчина никогда не должен искать лёгких дорог. Если уж ставить перед собой цели — бить в одну точку, и тогда повезёт, обязательно повезёт…
К утру, отдохнувший и насколько возможно восстановивший силы, я позвонил Ливонису и, чтобы избежать лишних вопросов, соврал, что слегка прихворнул.
— Здоровье — прежде всего, друг мой, — откликнулся он. — Выздоравливай, а за вы-ставку не беспокойся, всё идёт своим чередом. Люди приходят и радуют взор твоим неповторимым искусством.
Лёгкая лесть Ливониса в мои трудные, смутные дни была приятна, хотя уже через не-сколько минут после разговора его слова вылетели из головы стремительно и безвозвратно.
После я позвонил Гаю. О чём бы я ни забывал, разговор о его помощи не выходил из па-мяти ни на минуту. А помощь теперь была нужна как никогда. Борис, как выяснилось, тоже не забыл о своём обещании.
— Приходи в мой офис на Большой Якиманке, дом сто шестнадцать. Там всё решим.
Поговорив с ним, минут через сорок я уже стоял возле названного дома.
Трёхэтажный особняк с синей крышей нашёл быстро. Дом окружал высокий забор, на углах висели камеры, зорко следившие за обстановкой. Да, чёрт подери, Борис был не лыком шит. Особняк поражал размерами. На заборе я увидел звонок, нажал. Тишина. Нажал ещё раз, постоял. Никто не открывал. Я не отступал, и только рука вновь потянулась к звонку, как за спиной я кожей ощутил чьё-то дыхание. Оглянулся. Двое спортивного вида парней, похожие на тех, что я видел в кафе, стояли сзади.
— Тебе чего? — спросил один.
Я слегка замешкался:
— Я к Борису. — Вероятно, правильнее было назвать Седого по отчеству, но отчество я вспомнил не сразу. — К Борису… Алексеевичу, — наконец выговорил я. — Он ведь здесь?
— А ты кто такой будешь?
— Я?.. Знакомый.
— Знакомый, говоришь? Ну, заходи, если знакомый.
Один из парней отворил дверь, а второй принялся быстро хлопать меня по карманам. Опять обыск. Я растерялся — такого не ожидал. Но отступать было некуда. Вместе с парнями — один впереди, другой сзади — я пересёк двор и вскоре оказался в особняке, где меня встретили ещё двое.
— Присаживайся, — произнёс тот, что стоял ближе, и указал на огромный кожаный ди-ван. — Только Бориса Алексеевича пока нет, будет минут через тридцать. — Бугай взял пульт, нажал кнопку, и большой плазменный телевизор, висевший метрах в десяти от дивана, ожил. — Можешь пока посмотреть.
— Спасибо, — поблагодарил я.
Двое здоровяков снова вышли на улицу, остальные уселись в кресла у входа. Кто-то из них звучно чмокнул губами, и из соседней комнаты медленно, друг за другом, вышли два круп-ных кобеля-ротвейлера. Искоса поглядывая на меня, они прошли мимо и улеглись на пол по бо-кам дивана.
Мне стало не по себе, и, отвлекаясь от собак, я уставился в телевизор.
Шла передача, давно действовавшая мне на нервы, но ничего другого не оставалось: я смотрел на экран и испытывал терпение. Как обычно, появилась молодая девица — якобы про себя загадала слово и раскидала вразнобой буквы, из которых оно состояло. Получилось «З А М Г А Н И».
— Какое слово, состоящее из этих букв, я загадала? — спросила девица и подсказала, что им называется то, куда мы ходим каждый день.
Без особого труда я увидел «М А Г А З И Н».
На экране тем временем отчётливо высветился номер телефона студии. Таймер принялся неумолимо отсчитывать секунды, отпущенные на разгадку, и из телевизора посыпались ответы — один безумнее другого: «ГАЗ», «МАН», «ГАМ». Девица с дежурной улыбкой терпеливо объясняла, что такими словами уж никак не может называться место, куда мы ходим каждый день, что задание и впрямь очень сложное, а потому она великодушно дарит зрителям ещё несколько минут.
Я давно уже поражался этому откровенному, циничному мошенничеству. Всё шло по од-ному и тому же, многократно обкатанному сценарию: поток идиотских ответов, затянутая до тошноты пауза, и наконец — о чудо! — в студии раздавался «тот самый» голос с правильным вариантом.
— Как вас зовут?
— Так-то и так-то.
— Вы выиграли пятнадцать тысяч рублей! Готовы ли вы сыграть в суперигру?
И конечно, человек, захлебнувшись от счастья, выдыхал:
— Да, да, готов!
Дальше следовала суперигра — нехитрая, точно «морской бой» на клетчатом листочке. Игровое поле, появлявшееся на экране, делилось на пронумерованные квадраты; под тремя из них прятались заветные фигурки. Надо было назвать три цифры — и если ты каким-то чудом попадал в эти три квадрата, то срывал банк: пару сотен тысяч рублей. Только чуда, как правило, не происходило. Не произошло и на этот раз.
Самое же печальное заключалось в том, что каждый звонок был платным, и, как рассказывали те немногие счастливчики, кому удавалось пробиться, дозвониться в студию было практически невозможно: деньги снимались мгновенно, и связь тут же обрывалась. Нетрудно вообразить, сколько звонков раздавалось за час, сколько людей обманывали вот так — часами, ежедневно, пока на экране длилось это представление. Неужели никто из компетентных служб не смотрит телевизор? Неужели не видят? Ведь чистейшее мошенничество — возможно, почище мавродиевых пирамид! Но нет — очевидно, кому-то это было очень выгодно. А я не умел оста-ваться равнодушным, не мог спокойно взирать на это. Как можно так грабить народ?! Мой бо-лезненно обострённый разум отказывался мирно переваривать действительность.
Вдруг игра прервалась. Экстренный выпуск новостей. Пошла тревожная заставка.
Совсем позабыв, о чём меня предупреждали, я набрался было духу спросить у парней, когда же наконец появится Борис Алексеевич, но в ту самую секунду входная дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возникли те двое, что недавно выходили. В два голоса они полоснули тишину так, что все присутствующие, и я в том числе, буквально подскочили:
— Хозяин убит!
«Хозяин». Сомнений у меня не оставалось: речь о Седом. Убит?.. Как? За что?.. И тут же, будто специально для меня, оглушая неизвестными доселе подробностями, телевизионный журналист с экрана обрушил экстренное сообщение:
«Пятнадцать минут назад в центре столицы в упор был расстрелян „Мерседес“ известно-го в криминальных кругах вора в законе Бориса Гая по прозвищу Седой. Гай, его водитель и охранник скончались на месте. По словам очевидцев, стрелял человек, одетый во всё чёрное, со спортивного мотоцикла „Чезет“ без номерных знаков. В городе объявлен план „Перехват“…» И журналист, ведущий репортаж прямо с места кровавого происшествия, и сам, кажется, находившийся под впечатлением, подытожил почти оптимистично: «Борис Гай, давно завоевавший многие криминальные сферы влияния в столице, являлся одним из влиятельнейших криминальных авторитетов. Остаётся надеяться, что работы у наших правоохранительных органов в ближайшее время значительно поубавится».
Здоровяки-охранники заметались: почти разом заговорили по мобильным, выскочили на улицу. Следом вылетели ротвейлеры. В воздухе заметались догадки: чьих рук дело? Одни гре-шили на Санкт-Петербург, другие глухо упоминали столичные спецслужбы.
На меня уже никто не обращал ни малейшего внимания. Беспрепятственно я вышел из особняка и, уронив голову, медленно побрёл по улице. Ноги несли меня сами — куда глаза гля-дят; голова казалась чужой и решительно отказывалась вмещать происходящее.
Удивительно, конечно, но для меня Гай не был криминальным авторитетом. Таким я его не знал. Я ждал от него помощи, надеялся и искренне верил в его порядочность. И вот теперь его не стало.
Смерть Бориса Гая долго не выходила у меня из головы. А что делать мне самому, угодившему в кольцо куда более жестоких и безжалостных, нежели он, криминальных воротил, — этого я решительно не мог взять в толк. Только теперь, кажется, я начал в полной мере осознавать, в какой кромешной, смертельной опасности нахожусь. И помощи ждать больше неоткуда.

16.

Катя снова позвонила. Сама. Голос её звучал растерянно и мягко: она не понимала моего молчания и очень хотела встретиться. Как ни пытался я отказаться, как ни уговаривал себя не верить, — в очередной раз не смог. В назначенный час я ждал её возле главного корпуса уни-верситета, на аллее, в кружевной тени огромного старого каштана.
На этот раз она не опоздала. Почти неотличимая от студенток — лёгкая, светлая, — она выплыла из дверей и направилась в мою сторону, и каждый её шаг отзывался во мне ударом сердца.
— Здравствуй, — проговорила она, приблизившись, и в этом единственном слове про-звучала такая доброта, что на мгновение мне стало стыдно за все свои подозрения.
— Здравствуй.
— Извини меня за тот неудавшийся вечер.
Катя взмахнула длинными ресницами и нежно, едва ощутимо коснулась моей руки. Тёп-лое прикосновение обожгло, но я заставил себя ответить сдержанно, почти сухо:
— Ничего. Ничего страшного. Я ждал всего лишь сорок минут.
Я и сам услышал, сколько льда прозвучало в голосе.
— Извини меня, пожалуйста, — заторопилась она. — Всё наложилось одно на другое: сначала пришлось задержаться на работе, потом такая толкучка в метро — пока пробралась, казалось, прошла целая вечность, потом трамвай…
— Хватит, хватит, зачем ты оправдываешься? — перебил я, и от моей резкости Катя вздрогнула.
— Я не оправдываюсь. — Холод, повеявший от меня, заставил её отдёрнуть руку. — Я просто объясняю, что случилось. Хотела позвонить, но телефон разрядился…
— Не беда. Мне и так позвонили.
— Кто тебе позвонил? — не поняла она.
— Не знаю. Не представился.
— И что? Я не понимаю, о чём ты…
Я видел, как в её глазах — ещё секунду назад лучистых — начало проступать недоумение, почти испуг. Но не мог остановиться: слишком много страха и негатива накопилось внутри за последние дни.
— Не понимаешь?.. Скажи, кто тебя послал ко мне?
Я схватил её за плечи — резко, грубо, будто хотел вытрясти правду. И в ту же секунду лицо Кати осунулось, стало много старше; казалось, ещё мгновение — и из потускневших глаз брызнут слёзы. Радость, с которой она спешила ко мне, таяла, как утренний туман, а вместе с ней для неё словно гас и яркий свет закатного солнца, что пробивался сквозь листву старого каштана.
— Отпусти… Мне больно. Я не хочу разговаривать в таком тоне.
Я опомнился. Посмотрел на неё — и разжал пальцы.
— Извини.
— Расскажи мне, наконец, что произошло, кроме моего вчерашнего опоздания?
Я запутался в собственных догадках и не знал, с чего начать. А что, если она и вправду ни при чём? Весь её вид — растерянный, обиженный, но не лживый — словно опровергал мои страхи. Может, связь Кати с контрабандистами и убийцами оперативника была лишь плодом моего воспалённого воображения?
— Скажи, ты давала кому-нибудь номер моего телефона? — спросил я, вглядываясь в неё.
— Нет. А кому я могла его дать?
— Не знаю. Только в тот вечер, когда я тебя ждал, мне позвонили и предупредили, чтобы я не лез не в своё дело.
— Не в своё дело?.. Это связано с той историей, что ты мне рассказывал? — догадалась она.
— Да. — Я кивнул, понемногу успокаиваясь и уже почти убеждая себя, что Катя здесь ни при чём.
— Неужели ты подумал, что я связана с бандитами?
— А что мне оставалось думать? Звонит какой-то тип, даже имени не называет, велит за-быть об убийстве — и это сразу после того, как я всё рассказал тебе. Твой телефон не отвечает, тебя нет… Вот я и накрутил.
— Как ты мог на меня подумать?..
Она смотрела с такой горечью, что мне стало невыносимо стыдно. Немного помолчав и осознав свою ошибку, я шагнул ближе.
— Не знаю. Прости.
— Ладно тебе извиняться. — Её ладонь легла на мою небритую щёку. — Небритый. Явился на свидание к девушке, да ещё и чепуху всякую городишь…
Я опустил взгляд, чувствуя себя провинившимся мальчишкой.
— Дурачок, — прошептала она, и в этом слове прозвучало столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
Я поднял голову и снова взял её за плечи. Теперь это вышло иначе — трепетно, бережно. И мудрая, всё понимающая Катя не отстранилась.
— Прости меня.
— Ничего. Будем считать это мелким недоразумением.
Мы стояли под кроной старого каштана, лицом к лицу, и я понемногу начинал сходить с ума. Но на этот раз сумасшествие было сладостным. Катя околдовывала меня своей красотой, лёгким шлейфом духов и неповторимым выражением глаз — добрых, глубоких, подёрнутых время от времени веером мягких пушистых ресниц. Не в силах более сдерживаться, я потянулся к ней, чтобы поцеловать, но она опередила: улыбнулась и быстро, точно птица крылом, коснулась губами кончика моего носа.
— Пойдём отсюда куда-нибудь.
— Пойдём. — Я улыбнулся в ответ и тряхнул головой, пытаясь хоть немного разорвать незримую паутинку, что притянула меня к ней. — Ты, наверное, голодна. Хочешь, поужинаем в ресторане?
— Как скажешь. Я давно не была в ресторанах.
— Вот и отлично. Значит, самое время наверстать упущенное. И пусть вид у меня, прямо скажем, не слишком ресторанный… надеюсь, это не омрачит вечера.
— Не переживай. Я, как видишь, тоже не в вечернем платье. — Она засмеялась. — Так что мы вполне под стать друг другу.
Мы вышли из-под каштановой сени и, держась за руки, точно школьники после долгой разлуки, медленно побрели по аллее, а закатное солнце золотило нам дорогу, обещая впереди только свет.

17.

— «Как в песне той старинной огневой,
Гнал лошадей ямщик когда-то к Яру,
Так нас теперь к «Славянскому базару»
Везёт такси вечернею Москвой…» —
хрипловато, с щемящей задушевностью выдохнул ресторанный музыкант.

Я поднялся из-за стола и, чуть склонив голову, протянул Кате раскрытую ладонь:
— Разрешите…
— С удовольствием, — отозвалась она, и в её улыбке просияло что-то трогательное, по-чти детское.
Мы вышли в самый центр зала, под приглушённый золотистый свет, и медленно, словно во сне, закружились в танце. Я не отрывал от Кати глаз. От одного лишь соприкосновения наших рук, от её дыхания, коснувшегося моей щеки, у меня сладко закружилась голова — но это головокружение не разрушало гармонии, а, напротив, вплеталось в неё драгоценной нитью. Всё было на своих местах: и мягкий, обволакивающий полумрак, и рубиновое мерцание вина в бокалах, оставленных на столе, и песня, под которую мы скользили по паркету, точно по глади ночной реки.

— «Твои глаза сверкают ярко,
Как будто звёзды над Москвой.
Так пусть же станет мне подарком,
Так пусть же станет мне подарком
Этот танец с тобой,
Этот танец с тобой,
Этот танец с тобой…» —
голос певца взмывал под своды, и каждое слово ложилось прямо в сердце.

Катя вдруг опустила голову мне на плечо — легко, доверчиво, и от этого движения меня затопило волной невыразимого покоя. В моих руках она казалась пушинкой — но пушинкой, в которой я сам мог раствориться без остатка, исчезнуть и возродиться заново. Я заметил краем глаза, как вслед за нами в зал выплыли ещё несколько пар, и весь мир словно задышал в такт нашему медленному кружению.

— «Идёт ли дождь, кружится ль белый снег -
По вечерам я вновь беру гитару.
Как не любить мне русской песни старой?
Пока дышу, я - русский человек!»

В эти минуты в голове не осталось ни единой мысли о том, что у Кати была какая-то иная жизнь — до меня, помимо меня. Своя собственная, в которой я отсутствовал долгие годы. О своей собственной жизни мне думалось и того меньше: по сути, в ней и не было ничего серьёзного, кроме журналистики да фотографии. Здесь, сейчас, под эту щемящую мелодию, я готов был остаться навечно — застыть в янтаре танца, не двигаясь ни назад, ни вперёд.

— «Пускай живёт Есенинская грусть
В душе у нас до боли, до предела!
Смеялась Русь и плакала, и пела
Во все века. На то она и Русь…»

Танец кончился — внезапно, как обрывается последний аккорд. Я поблагодарил Катю и, наклонившись, поцеловал её в разрумянившуюся щёку. Мы вернулись к столу, ещё не остыв-шие от музыки.
— Я уже забыла, когда танцевала последний раз, — призналась Катя, и в голосе её дрог-нула тихая, почти незаметная нота.
— Я же говорил: пришло время навёрстывать.
Мы взяли бокалы, и рубиновое вино качнулось в них, ловя блики свечей.
— За тебя! — произнёс я.
— За тебя! — эхом отозвалась Катя.
Бокалы встретились с лёгким хрустальным звоном, и вечер покатился дальше, набирая обороты. Я, никогда не питавший слабости к ресторанам, на этот раз, как ни странно, чувство-вал себя в своей тарелке. В отличие от того мутного вечера в кафе, когда меня душила тоска, теперь я, кажется, завидовал сам себе. Несмотря на тусклый, интимный свет, сидевшую напротив Катю я видел с поразительной, почти неземной яркостью — каждую ресничку, каждый от-тенок её глаз. Некоторое время мы молчали, просто глядя друг на друга, и вели какой-то без-звучный, одним нам ведомый диалог, не замечая ничего вокруг.
— Как выставка? — спросила она вдруг, мягко разорвав паузу.
— Ничего, спасибо. По-моему, я там уже не слишком и нужен. Ливонис прекрасно справляется сам.
— Ливонис? Кто это?
— Один из организаторов выставок в городе. Очень уважаемый человек, кстати.
В зале снова зазвучала музыка, накрыв разговор прозрачной пеленой.
— А с картой памяти что теперь? — спросила Катя, чуть понизив голос. — Что думаешь делать, если не секрет?
— Думаю связаться с редакцией «Совершенно секретно», — признался я.
Катя на секунду задумалась и вдруг радостно вспыхнула:
— Слушай, мне кажется, я смогу тебе помочь.
— Ты? Каким же образом?
— Если не ошибаюсь, мой отец знает Алексея Еманова, ведущего программы «60 минут правосудия». Он что-то рассказывал. Завтра родители прилетят из Сочи, я спрошу.
Я припомнил, что лет двенадцать назад её отец, искусствовед по образованию, занимал серьёзный пост в административном округе — что-то вроде заместителя начальника управления культуры. Не исключено, что теперь его должность стала ещё выше, но уточнять я не стал.
— Очень приятно чувствовать такую поддержку.
— Я искренне рада быть тебе хоть чем-то полезной.
Конечно, я слышал об этой программе и её влиятельном ведущем. Но тревога не отпускала.
— Спасибо тебе. Только знаешь… Меня не покидает мысль о вчерашнем звонке. Я до сих пор не могу понять, кто это был, и, боюсь, моя затея довольно опасна. Мне бы очень не хо-телось впутывать тебя.
— А я и не собираюсь никуда впутываться, — спокойно ответила Катя. — Я всего лишь попрошу отца созвониться с Емановым и договориться о вашей встрече. Вот и всё. А ты, пожалуйста, будь поосторожнее. Твоя затея, наверное, благородная и вполне достойна уважения, и я — к сожалению или к счастью — не могу просить тебя забыть обо всём и ничего не предпринимать, как бы мне, может, ни хотелось… Да и какое я имею на это право?
Какая же она мудрая женщина, думал я, глядя на неё с замиранием сердца. С ней было до того легко, что каждая минута казалась выхваченной из какой-то невероятной, почти сказочной жизни.
Ещё раз поблагодарив её, я продолжал любоваться ею, как вдруг невзначай, сквозь мут-ную пелену зала, за несколько столиков от нас, заметил знакомое лицо. Где я мог его видеть? Опьянённый вечером, я не сразу вспомнил, но память вскоре сработала: ЛОВД станции Москва-Киевская. Тот самый сержант, с которым я говорил. Прежде я видел его в форме, теперь же он был в светлом гражданском костюме — поэтому и засомневался. Рядом с ним, склонившись к уху, что-то долго шептала длинноволосая блондинка. Надо же, как тесна многомиллионная Москва…
— Увидел знакомого? — заметила Катя.
Я отвёл взгляд.
— Да так, встречались пару раз…
Ресторанный музыкант, сделав короткую паузу, вновь заиграл — лирическое, тягучее:

— «Вот и осень — и дождь в окно стучится.
 Вот и осень — и улетают птицы.
Вот оторвался от земли
Последний журавлиный клин,
Словно корабль, стартующий с Земли…» — баритон плыл над залом, обволакивая каж-дый уголок.

— Мы не засиделись? — хитро прищурился я, снова протягивая Кате руку. — Позволи-те?
— Позволю.
Мы опять вышли в центр зала, и музыка в который раз подхватила нас, закружила в мед-ленном, тягучем ритме счастья.

— «Осень жизни — она всегда внезапна.
Осень жизни — как много дел на завтра.
Но вот приходит день такой,
Когда, пройдя свой путь земной,
Уходим мы по Млечному пути…»

Когда песня растаяла, я невольно покосился на столик, где минуту назад сидел сержант с блондинкой. Столик был пуст. Словно мираж. Был человек — и нет человека…
Домой мы возвращались в сумерках. Несколько остановок в полупустом вагоне метро, и вот — родное ВДНХ. Москва сверкала мириадами огней, и в этот час всё казалось прекрасным: и сама жизнь, и вечер, и тёмное бархатное небо над головой, и эти рассыпанные по нему жем-чужины фонарей. Расставаться не хотелось до щемящей боли. Мне чудилось, Катя испытывала то же самое, но мы отчего-то не решались произнести это вслух.
Пятнадцать минут прогулочным шагом — и Катин дом встретил нас жёлтыми квадрата-ми светящихся окон. Мы вошли во двор, и я, больше не в силах сдерживаться, взял её за талию и притянул к себе.
— Спасибо за вечер, — прошептала она.
— Тебе спасибо. Это было… волшебно.
Я наклонил голову и коснулся губами её губ. Сперва осторожно, едва ощутимо, словно спрашивая разрешения, потом — оторвавшись на мгновение — снова, но уже глубже, настойчивее, сжимая Катю в объятиях и чувствуя, как она всем телом подаётся навстречу. Время ис-чезло. Пять ли, десять ли минут длился этот поцелуй — кто бы взялся считать?..
— Пока, — произнесла она, с видимым усилием отстраняясь. — Завтра позвоню.
— Спокойной ночи.
В ресторане она обмолвилась, что родители в Сочи и вернутся только завтра. Напрашиваться в гости я не посмел, а Катя не приглашала. Но это меня не огорчило — напротив, придало нашим отношениям ещё больше романтики, юношеской, трепетной, кристально чистой…
Едва она скрылась в подъезде и стих стук её каблучков, как неожиданно зазвонил теле-фон. Номер опять не определился. Я оглядел пустынный двор с тем самым чувством, когда кожей ощущаешь чей-то неотступный взгляд.
— Привет, журналистишка, — произнёс грубый голос. — Не забыл наш недавний разго-вор?
Не узнать его было нельзя. Тот самый.
— Может, всё-таки представишься? Или хотя бы скажешь, откуда у тебя мой номер.
— Не твоё дело. Некогда мне с тобой разговаривать. Я просто забыл предупредить о по-следствиях, если не выполнишь мою просьбу.
— Да? И что же меня ждёт?
— Я тут подумал: если ты куда рыпнешься, для начала несдобровать твоей бабе. Этого тебе мало?
Меня точно ледяной водой окатили. Слежка не просто мерещилась — она дышала мне в затылок.
— Кто ты?.. — спросил я глухо.
Но телефон уже молчал.
Мозг сработал быстрее, чем я успел что-то осознать. Катю нельзя оставлять одну. Ни на секунду. Этот маньяк способен на всё.
Я рванул в полутёмный подъезд. Ещё слышался затихающий цокот каблучков.
— Катя!
Цокот оборвался.
— Катя! Подожди!
Я взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени: первый этаж, второй, третий… Она стояла на площадке четвёртого с ключами в руке.
— Катя, прости, но я не могу сейчас тебя оставить.
Она удивлённо обернулась:
— Что-то случилось?
— Пока нет. Но может случиться…
Она спокойно вставила ключ в замочную скважину и, чуть помедлив, произнесла:
— Проходи.
Испытывая некоторую неловкость, я пропустил её вперёд и шагнул следом.
В коридоре вспыхнул свет. Катя быстро заперла дверь.
— Так что же всё-таки произошло?
— Катюш, помнишь, на Чистых прудах тебе показалось, что за нами следят?..
Она кивнула.
— Похоже, ты была права. За нами действительно следили. И сейчас мне опять звонил тот же тип. Предупредил: если не забуду об убийстве оперативника — расправится с тобой.
— Со мной?.. — Катя усмехнулась, но в глазах мелькнула тень. — Ну и сюжетец. Видно, ты кого-то очень сильно можешь задеть за живое. И что теперь будешь делать?
Щёлкнув выключателем, она жестом пригласила меня в гостиную.
— Не знаю. — Я прошёл за ней и опустился на диван. — Но тебе, думаю, нужно на время уехать…
— Как же я уеду? — Катя присела рядом. — Я работаю. Отгулы сейчас никто не даст. И как ты себе представляешь мои объяснения?
— Не знаю… Но оставаться в городе тебе сейчас слишком опасно. Или… — я запнулся, — или мне в самом деле плюнуть на всё и выбросить проклятую флешку куда подальше.
— Не горячись. — Она мягко накрыла мою ладонь своей. — Сегодня со мной уже вряд ли что-нибудь случится. А завтра… если хочешь, завтра вернёмся к этому разговору.
— Хорошо… — я постарался согнать с лица озабоченность. — Прости, что доставляю столько хлопот.
— Пустяки. — Катя подвинулась ближе и невесомо провела ладонью по моим волосам, по небритой щеке, по шее, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло. — Давай хотя бы сегодня удовлетворим просьбу твоего таинственного собеседника и не будем думать ни о каких убийствах.
— Давай, — выдохнул я.
Теперь уже она сама потянулась ко мне — и её трепетный поцелуй отозвался в каждой клеточке тела, разлился пьянящим током. Я расстегнул заколку, и волна вьющихся, пахнущих невыразимо тонким ароматом волос упала ей на плечи. До чего же она была прекрасна — в этот миг, в этом полумраке! Я целовал её, не в силах оторваться, ласково касаясь плеч, спины, чув-ствуя, как наши сердца бьются в одном, всё более учащённом ритме. Мир за стенами комнаты съёживался, таял, становился ничтожной мелочью, а всё, что наполняло наши души сейчас, обретало высший, почти запредельный смысл.
И больше не было ни слов, ни времени — только свет, льющийся из приоткрытой двери, только дыхание, сплетающееся воедино, только безмолвная музыка двух судеб, наконец-то нашедших друг друга.

18.

Невозможно было переоценить то, что сделала Катя. В три часа дня раздался её звонок — и голос, ещё вчера дрожавший от пережитого страха, звучал спокойно и обнадёживающе: она уже переговорила с отцом, а тот, к моему тихому изумлению, оказался человеком редкой чуткости и обязательности.
— В четыре Еманов будет ждать тебя в вестибюле «Останкино», — сказала Катя, и в трубке послышалась лёгкая улыбка.
Я положил телефон и замер. Предвкушение встречи с человеком, чьё лицо знала вся страна, отозвалось внутри глухим, тревожным гулом, точно перед прыжком в ледяную воду. В голову лезли назойливые, липкие мысли: а правильно ли я всё затеял? Нужен ли я Еманову со своей путаной историей? Не посмотрит ли он на меня, как на надоедливого просителя, одного из тысяч? Но где-то глубже, под слоем сомнений, зрела спокойная, почти мистическая уверен-ность: я иду верной дорогой, и сворачивать некуда. А нужен ли я ему — время покажет.
И время — подкравшись неслышно, вплотную к назначенному часу — начало показы-вать.
Еманов встретил меня ровно в пять в полупустом вестибюле — высокий, седеющий, с той особенной, чуть усталой грацией, которую не спутаешь ни с чем. Он галантно, чуть старо-модно представился и повёл меня в свой небольшой кабинет, где воздух был пропитан запахом книг и зелёного чая. Предложил чашку — ароматного, дымящегося — и без тени снисходительности приготовился слушать. Просьба Дмитрия Игоревича Поливанова, его давнего друга, была для него, как выяснилось, почти священна.
В жизни Еманов оказался точь-в-точь таким, как на экране: та же густая, тронутая бла-городной сединой шевелюра, те же внимательные, слегка хмурые глаза, в которых читался не холод, а глубокий, неподдельный интерес.
И я начал — сбивчиво, волнуясь, но с каждым словом всё увереннее.
— Работая в редакции «Нового времени», я по указанию главного пытался написать об убийстве оперативного сотрудника Энской таможни... Скорее, даже не статью — информацию к размышлению. Дело было в первые сутки после преступления, и, кроме слов следователя, у ме-ня ничего не было. А следователь твердил одно: убийство совершено с целью грабежа. Но уже тогда мне это показалось слишком... гладким. Я высказал в статье некоторые сомнения — и главный редактор её не принял. А я, на свою беду, не успокоился. Начал копать — и тут же вы-летел с работы. И лишь потом понял: статья была заказной, а информация следователя призвана была исказить реальную картину.
Еманов, пригубив чай, чуть склонил голову:
— То есть вы полагаете, что следствие сознательно шло по ложному пути?
— Именно. И косвенным подтверждением тому служит анонимная записка, попавшая ко мне в день убийства. Вот она.
Я достал из кармана сложенный вчетверо, уже изрядно помятый листок. Еманов медлен-но прочёл вслух:

«Информация, содержащаяся здесь, может быть очень важной. Очевидно, кому-то она будет нужна, и кому-то может очень сильно навредить. Будьте осторожны. Отдавать в ми-лицию не рекомендовано».

— К записке прилагалась вот эта карта памяти, — я вставил её в телефон и повернул экраном к Еманову. Пошли кадры: поезд «Одесса—Москва», люди, снующие как муравьи, тюки...
— Снято убитым оперативником за несколько часов, а может, и минут до смерти. Всмотритесь в лица: Ашот Арутюнян, владелец крупной торговой сети; Андрей Хлюпин — сотрудник милиции; носильщики, нанятые для разгрузки. Оперативник, как я выяснил, приехал на Киевский вокзал допросить носильщика Мальцева по делу о контрабанде. Допросил — и вскоре был мёртв. Следователь уверяет, что убил его именно Мальцев, из-за денег и телефона. Но мотивы, согласитесь, жиденькие. Я думаю, убийство совершено ради этой карты памяти, чтобы зачистить следы, ведущие к влиятельным людям. Мальцева же могли просто сделать козлом от-пущения. А сам оперативник, возможно, успел передать карту памяти ему на сохранение — по-верил, что тот, в отличие от иных, ещё не до конца погряз в этом болоте.
Еманов слушал, не перебивая, и на его лице проступило выражение, которое я не сразу сумел расшифровать: смесь напряжённого интереса и какого-то почти охотничьего азарта.
— Если всё так, как вы говорите, — произнёс он наконец, — получается весьма захваты-вающая картина.
— Это ещё не всё. С того самого дня, как я начал копать, за мной следят. Звонят с угро-зами, требуют прекратить. А потом и вовсе упрятали на двое суток в изолятор, сфабриковав ис-торию с насмерть сбитой женщиной. Когда выпустили, сказали: «Ошиблись». Но в квартире явно кто-то рылся — искали, уверен, всё ту же флешку.
Еманов откинулся в кресле, задумчиво провёл ладонью по подбородку.
— Что ж, история действительно интересная. Ашот Арутюнян, насколько мне известно, уже в разработке у спецслужб. Ваша информация может лечь в общую копилку очень кстати. — Он помолчал и вдруг спросил, глядя мне прямо в глаза: — Сколько вы за неё хотите?
Вопрос обжёг меня. Я ожидал чего угодно — интереса, скепсиса, даже равнодушия, — но не этого. Мне предлагали продать то, что я добыл с риском для жизни, что жгло мне руки и не давало спать по ночам. Конечно, можно было назвать цену — и уйти, забыв всё, как страшный сон. Но я пришёл не за деньгами. Я пришёл за правдой.
— Извините, — сказал я тихо, — но я журналист, а не торговец. Я пришёл с предложением о сотрудничестве.
Еманов улыбнулся — на этот раз тепло, почти ободряюще:
— И каким же вы его видите?
— Не знаю... — я запнулся, — я тоже хочу разгадать все загадки до конца.
Повисла пауза — не тягостная, а наполненная невысказанным смыслом.
— Ну, хорошо, — произнёс он наконец. — Я готов с вами сотрудничать, хотя пока и не представляю, как именно... Вы готовы оставить мне флешку на время?
— Конечно, — я без колебаний вынул карту из телефона.
Он принял её бережно, как нечто хрупкое и драгоценное.
— Спасибо за доверие.
— Вам спасибо.
— Пока не за что. Оставьте свой номер — я позвоню. И если не против, по этому делу будете работать вместе с нашими журналистами.
— Я не против, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тёплое, почти забытое чувство: надежда.
Мы поднялись, обменялись рукопожатием, и я вышел в коридор. За спиной мягко закрылась дверь, а в груди боролись два чувства: радость от того, что страшный груз наконец-то пе-редан в надёжные руки, и смутная тревога — что же будет дальше? Конкретного плана Еманов не предложил, лишь туманные обещания. Оставалось ждать и верить.
Вот, значит, какой клубок я размотал, думал я, спускаясь по лестнице. Ашот Арутюнян, Хлюпин, начальник поезда, продажный следователь Анохин, главный редактор Крей — вся эта цепочка, каждый в своём звене, раздавила опера Горохова. Но кто именно нанёс роковой удар? Загадка по-прежнему висела в воздухе.
Я машинально достал телефон и набрал Катю. Утром, после недолгих споров, она всё-таки согласилась уехать в Одинцово, к бабушке, и сейчас, должно быть, была в дороге. Телефон не отвечал. Я подождал минуту и набрал снова.
— Да, — ответил вдруг мужской голос.
Я замер. Решил, что ошибся, перезвонил — и снова услышал тот же, незнакомый, с лен-цой:
— Да, да, журналюга, слушаю. Ты очень вовремя позвонил.
Сердце дрогнуло.
— Кто это? Где Катя?
— Катя твоя в надёжном месте, — процедил голос. — С ней ничего не случится, если ты возьмёшь флешку убитого опера и приедешь, куда я скажу. И не дай Бог кому-нибудь вякнешь о нашем разговоре...
— Дай ей трубку! Я тебе не верю.
— Прекращай базар и слушай внимательно. Улица Кибальчича, дом двадцать девять. За домом — стройка. Там я тебя и жду. Понял?
— Понял, — выдавил я.
— Всё. До встречи. И не забудь: одно лишнее слово — и твоя краля отправится следом за опером.
— Не тронь её! — выкрикнул я, но в трубке уже гудело.
Меня охватил ужас — холодный, парализующий, как ледяная вода. Я был готов отдать за Катю всё, что угодно, но карта памяти уже находилась у Еманова. Тупик. Бежать назад, рассказывать ему о звонке — значит поставить под удар Катину жизнь. Нет, этого я себе не простил бы никогда. Но и ехать на стройку с пустыми руками — безумие.
Впрочем, рассуждать было некогда. Я вихрем ворвался обратно в здание, бросился к охраннику, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Можно мне пройти к Еманову? Я только что от него, забыл одну вещь.
Через минуту я уже стоял в лифте, а лифт, как назло, полз невыносимо медленно, и каждая секунда отдавалась в висках гулкими ударами. Выскочив на нужном этаже, я почти бегом кинулся по коридору — и столкнулся с Емановым.
— Что случилось? — он сразу всё понял по моему лицу.
— Ничего, — соврал я, пытаясь отдышаться. — Планы изменились. Мне нужно забрать флешку.
— Забрать? Но мы же договорились...
— Простите, я всё потом объясню. Сейчас просто некогда. Верните, пожалуйста.
Еманов посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — но, видимо, что-то в моих глазах убедило его не спорить.
— Ну хорошо, — сказал он тихо. — Пойдём.
Через минуту карта памяти снова лежала в моей ладони. Я пробормотал слова благодарности и, уже не сдерживаясь, бросился вон. Только бы успеть! Улица Кибальчича... Я знал её с детства, исходил вдоль и поперёк. Успею. Обязательно успею!
И тут, на бегу, меня словно пронзило током. Голос! Голос звонившего показался мне до боли знакомым. Раньше он умело глушил его, делал грубее, а сегодня — забылся. Я судорожно перебрал в памяти все недавние встречи — и вдруг попал в точку. Сержант из линейного отдела на станции Москва-Киевская! Это был он, он... Только бы не тронул Катю...
Запрыгнув в свою старенькую «девятку», я рванул с места, вдавив педаль в пол, и понёс-ся сквозь город.

19.

Стройку ограждал высоченный забор из потемневших от времени досок. Я припарковал машину поодаль и подошёл к покосившейся, еле державшейся на ржавых петлях двери. Плавно потянул за ручку — дверь отозвалась истошным, протяжным скрипом, и я шагнул внутрь, ока-завшись перед серой четырёхэтажной коробкой недостроенного дома. Во дворе — ни души. Лишь железный вагончик сиротливо жался к стене. Я дёрнул его дверь — заперто.
— Есть здесь кто? — крикнул я.
Тишина. Только далёкий, приглушённый гул машин из-за забора.
— Выходи! — голос пролетел между бетонных стен и угас без ответа.
Я направился к центральному подъезду, зиявшему чёрным прямоугольным провалом. Ощущения были паршивые: я не знал, что ждёт меня внутри, и, по правде, старался об этом не думать. Ноги ступали сами, несли меня вверх, через две ступеньки, в серую прохладу, пропитанную едкой цементной пылью.
На втором этаже я остановился. Сзади послышался лёгкий шорох — и в следующую се-кунду страшный, тупой удар обрушился на мою шею. В глазах потемнело мгновенно, словно выключили свет. Тело налилось свинцом, ноги подкосились, и я рухнул лицом вниз на холод-ный бетон. К счастью, в последний миг успел повернуть голову — лишь рассёк скулу, а не вогнал нос в камень. Тут же на спину обрушилась чья-то тяжесть — колено, продавившее рёбра.
— Ну что, принёс флешку? — раздался голос.
Чья-то нога поддела моё плечо, перевернула на спину. В мутном, раздваивающемся зрении проступило знакомое лицо: сержант из линейного отдела, собственной персоной. Без формы, в красной футболке с крупными буквами «USSA» и рваных джинсах, он ухмылялся всё той же обманчивой улыбкой. Глубоко посаженные глаза, туманные и пустые, крупные пожелтевшие зубы, нос с горбинкой, шрам на правой щеке — этот портрет я узнал бы из тысячи.
— Где Катя? — прохрипел я, дёрнувшись, но кроссовка тут же впечаталась мне в грудь.
— Узнаешь. Но только после того, как я получу флешку.
Я сплюнул скрипнувшую на зубах пыль:
— Пока не увижу Катю — ничего не получишь.
— Не ставь мне условия. Твоя баба в надёжном месте.
Я резко повернулся на бок, пытаясь сбросить его ногу, — тщетно. Сержант лишь усмехнулся и надавил сильнее. Поняв, что силой не возьму, я попробовал иначе:
— Убери ногу и расстегни наручники.
— А больше ничего?
— Как я тебе отдам флешку в таком положении?
— Логично, — нехотя признал он и, выждав несколько секунд, убрал ногу. — Вставай.
Железной хваткой он вздёрнул меня на ноги. Мир качнулся, поплыл. Я прислонился к стене, тяжело дыша.
— А наручники?
— Обойдёшься. Говори, где флешка.
— Расстегни — скажу.
— Ах ты, козёл... — выдохнул он и с размаху всадил кулак мне под дых.
Я согнулся пополам и снова рухнул на бетон. Боль была такая, что на мгновение выключила все мысли. Но даже сквозь эту боль, пока сержант, ухватив меня за грудки, с треском рву-щейся рубахи снова припечатывал к стене, я успел заметить под коротким рукавом его футбол-ки знакомый рисунок. Парящий в облаках парашют — тот самый, с цифрой «300», которую теперь я разглядел отчётливо.
— Так это был ты, — прошептал я. — На Чистых прудах...
— Я, я, — не стал отпираться он, деловито обшаривая мои карманы. — Где флешка?
— Как же ты... Из «Команды 300» — в бандиты?
— Смотрю, ты неплохо осведомлён, — удивился он, — но мне надоела пустая болтовня. Гони флешку, и расстанемся по-хорошему.
— А если не отдам?
Сержант взорвался. Схватив меня за ворот, он с силой впечатал мой затылок в стену. В голове взорвался новый сгусток боли, но я каким-то чудом устоял на ногах, цепляясь за остатки сознания.
— Ты что, плохо соображаешь? — прорычал он мне в лицо. — Ты мне флешку — я тебе бабу.
И тут, словно сквозь вату, я услышал собственный голос:
— Слушай... а опера — тоже ты?
Он не ответил — лишь сжал челюсти. Но в этом молчании я прочитал всё.
— Тебя же посадят, — продолжал я, хватая воздух ртом. — А если тронешь Катю и меня — дадут ещё больше. Зачем тебе это?
— Ты задаёшь слишком много вопросов, — буркнул он, но в голосе уже не было преж-ней уверенности.
Где-то в глубине его туманных глаз я увидел то, чего не замечал раньше, — загнанный страх человека, который сам не рад тому, во что превратился. Он попал в криминальные жернова и теперь не мог остановиться, даже если бы захотел.
— Я не могу иначе, — произнёс он вдруг почти шёпотом. — Терять мне нечего.
Мы стояли друг напротив друга в серой бетонной тишине. Я — прислонившись к стене, он — в двух шагах, засунув руки в карманы.
— Ты можешь потерять свободу, — сказал я.
— От тюрьмы никто не зарекался.
Ему надоел этот разговор. Он снова занервничал:
— Хватит базарить, гони флешку.
— У меня её нет, — признался я. — С собой нет. Но когда я увижу Катю — скажу, где она.
В этот миг мир взорвался грохотом, криками, топотом десятков ног. Со всех сторон в по-мещение ворвались люди в камуфляже и чёрных масках, с автоматами наперевес.
— Лежать! — прокатилось под сводами.
Я увидел, как один из спецназовцев с разбегу ударил сержанту ногой в живот и, повалив на пол, прижал коленом к тому самому бетону, на котором только что лежал я.
— Скотина, — прохрипел сержант.
Наручники с меня сняли. Я понемногу приходил в себя, разглядывая спасителей: «ФСБ России» — значилось у них на спинах. Откуда они здесь?.. Вскоре я увидел Еманова — он быстрым шагом приближался ко мне.
— Что ж ты не сказал, куда едешь? — произнёс он, по-отечески тронув меня за плечо.
— Так вышло, Алексей Игоревич... — только и смог ответить я. — А где Катя?
— Не волнуйся, ребята говорят, всё обойдётся. Её этот товарищ, — он кивнул в сторону машины, куда уже запихивали сержанта, — отвёз в квартиру неподалёку. Скоро высвободят.
Я вдруг вспомнил о флешке, бросился к своей машине, открыл бардачок — свёрток ле-жал на месте. Через минуту я уже протягивал его Еманову:
— Возьмите. Пригодится.
— Спасибо. Эта запись, думаю, заинтересует не только нас.
Вокруг кипела жизнь: операторы снимали, офицер ФСБ давал комментарий. Мы с Ема-новым стояли поодаль.
— Как только ты пришёл за флешкой, я понял: что-то не так, — негромко сказал он. — Связался с ребятами из ФСБ — они давно пасли твоего сержанта. Ну а дальше — дело техники.
— Я уже не надеялся отсюда выбраться, — признался я.
— Ладно, хорошо, что так обошлось. Но всё же — будь аккуратнее.
Я молча кивнул, думая о Кате.
Выходя за ворота стройки, Еманов предложил заехать в больницу, но я, прижимая к разодранной щеке платок, отмахнулся:
— Ничего, до свадьбы заживёт!
— Тогда, может, ко мне, в «Останкино»? Отдохнёшь, заодно и об интервью поговорим. Надеюсь, не откажешься?
— Интервью? О чём?
— Расскажешь, как получил записку, как вышел на след, пережил угрозы... Если сегодня возьмут Арутюняна и всю его компанию, в следующем выпуске дадим репортаж.
— Хорошо. Только я хочу встретиться с Катей.
— Думаю, это не проблема. Я попрошу, чтобы её тоже привезли в «Останкино».

20.

Я не уставал поражаться Еманову. Общаться с ним было легко — никакого звёздного налёта, ни тени высокомерия. Вежливый, внимательный, широко образованный, он, в отличие от Крея, жил не одной лишь работой — писал сценарии мультипликационных и документальных фильмов, получал престижные награды.
В его кабинете на стенах висели многочисленные благодарности от руководства теле-компании и высоких государственных лиц. В углу, на столе, заваленном книгами и дисками, стояла бронзовая статуэтка Фемиды — богиня правосудия с завязанными глазами и чашей весов в руке, словно безмолвный укор всему, что творилось за стенами этого кабинета.
Когда я появился здесь впервые, взвинченный и взъерошенный, то почти ничего не заме-тил. Теперь же обстоятельства позволяли оглядеться — и впервые за долгое время я ощутил что-то похожее на покой.
От коньяка, предложенного Емановым «для восстановления нервов», я не отказался. Мы выпили. На сердце потеплело, и о недавних событиях можно было говорить чуть спокойнее.
— Операция приобрела грандиозные масштабы, — рассказывал Еманов. — И прокура-тура, и ФСБ давно следили за оборотнями в погонах, кормившимися от Арутюняна. Но, как видишь, рано или поздно всему приходит конец. Надеюсь, и Арутюнян получит по заслугам. Наша задача — с помощью правоохранителей собрать объективную информацию, а ведь порой приходится действовать самим, через серьёзные препятствия. Но мы стараемся делать всё, что-бы справедливость восторжествовала.
— Я наивно полагал, что «Новое время» создано для того же, — горько усмехнулся я.
— В семье не без уродов, — мягко ответил он. — Каждый крутится, как умеет...
Поговорив ещё немного, мы перешли к интервью. Еманов предложил записать его зав-тра.
— Минут на пять. Расскажешь, как всё началось, как вышел на след, какие угрозы полу-чал и чем всё закончилось.
Я не возражал. Какие уж тут возражения?
Еманов снова наполнил рюмки:
— За знакомство!
— С удовольствием.
Хрустальный звон разлился в воздухе, и, пригубив коньяк и закусив квадратиком шоко-лада, Еманов как бы между прочим спросил:
— Кстати, я тут подумал: как ты смотришь на то, чтобы поработать у нас?
Я замер. Это было то самое предложение, от которых не отказываются. После убогого «Нового времени» с его душной атмосферой — оказаться в команде «60 минут правосудия», о которой можно было только мечтать...
— Для меня это будет большой честью, — сказал я искренне.
— Настоящие журналисты на дороге не валяются, — улыбнулся Еманов. — Надо помо-гать друг другу, тогда и справедливости в нашем непростом мире добиваться будет легче.
Снизу позвонили. Приехала девушка — та самая, которую обещали привезти. Екатерина Поливанова...
За окном моросил мелкий дождь — прозрачная, чистая пелена, обещающая обновление. Судьба, похоже, наконец-то начинала играть на моей стороне.

21.

Катя была бледна и измучена. Она почти ничего не рассказывала — только молча прижималась ко мне, и я чувствовал, как дрожат её пальцы. Но она была жива — и это оставалось главным. Лишь через несколько дней я узнал подробности и, содрогаясь, восстановил в воображении картину, в которой ей, без преувеличения, выпала героическая роль.
Всё случилось стремительно и подло. На улице, в мгновение ока, чужая тяжелая ладонь зажала ей рот, втолкнула в машину с глухо тонированными стёклами — и автомобиль, взвизг-нув шинами, сорвался с места. Её бросили на заднее сиденье, словно вещь: широким скотчем заклеили губы, стянули запястья жёсткой верёвкой, а глаза накрыла плотная, пропахшая бензином тряпка. Она даже не успела разглядеть похитителя. Лежала, уткнувшись лицом в холодную обивку, и только вслушивалась в равнодушный гул мотора. Ехали недолго — она это поняла по-чти сразу, почувствовала: везут куда-то совсем близко.
А потом её втащили в подъезд, проволокли по лестнице, и лишь в квартире грубо сорвали повязку с глаз. Перед ней, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Андрей Хлюпин — старый знакомый, двуликий оборотень, на губах которого играла ехидная отвратительная улыбочка.
— Зачем меня сюда привезли? — выдохнула Катя, стараясь унять дрожь.
— Да так, посидим, побалакаем, — с напускным добродушием отозвался он, и голос его сочился гнилью.
Она метнулась к двери, но путь мгновенно перекрыли два амбала, выросшие из полу-мрака коридора. Сжали с двух сторон — ни пройти, ни вырваться.
— Не дерзи, крошка, — процедил Хлюпин, и улыбка сползла с его лица, обнажив звери-ный оскал. — Проходи в комнату, будь как дома.
Амбалы, не дожидаясь приглашения, цепко, по-хозяйски взяли её под руки и поволокли вглубь квартиры, в комнату, пропитанную запахом страха и дешёвого табака. Швырнули в кресло, а сами застыли в дверях каменными изваяниями. Хлюпин расхаживал рядом, бурчал что-то невразумительное.
Так и не объяснив причин похищения, он вдруг заговорил о её бывшем муже. Оказывается, тому несколько дней назад предъявили обвинение в бандитизме и взяли под стражу. Верить ли? Катя не знала. Да и какое ей теперь дело до человека, с которым её не связывало уже ничего, кроме горького осадка потерянных лет? В какую-то секунду она даже ощутила укол обычной человеческой жалости — но память тут же подбросила бессчётное количество деспотичных, унизительных поступков, совершённых им за годы их совместной жизни, и жалость растаяла без следа. Бог ему судья…
Она сидела в чужой квартире, с ужасом догадываясь, что похищение наверняка связано с моей историей, и сердце сжималось от мысли: что сейчас происходит со мной?
Хлюпин, ободрённый её молчанием, открыл было рот, чтобы изречь очередную скабрезность, — и в этот самый миг мир взорвался.
Входная дверь с оглушительным грохотом рухнула на пол, и в проёме, как возмездие во плоти, вырос двухметровый спецназовец в чёрной маске. Один из амбалов, оказавшийся на пути, тут же схлопотал удар прикладом в челюсть и мешком осел у стены, погрузившись в глубокий нокаут. Почти одновременно с улицы, за пластиковым окном, мелькнула тень — и ещё один человек в камуфляже, словно на крыльях, ворвался в комнату, одним движением выломав раму. Второй амбал кинулся к нему, но тут же был сбит с ног и впечатан лицом в пол.
Хлюпин застыл, ошарашенный, потерявший дар речи. Спецназовец, влетевший в окно, подошёл к нему спокойно, почти буднично, одним неуловимым движением заломил ему руку за спину и с силой толкнул лицом к стене — так, что лоб глухо ударился о бетон.
— Беспредел! — взвизгнул Хлюпин, но возмущение его прозвучало фальшиво, неуве-ренно, словно он с самого начала допускал такой исход. — Вы что творите?! Я офицер управления по борьбе с экономическими преступлениями!
Никто не удостоил его ответом. Спецназовец лишь сильнее прижал его к стене, ударом сапога расставив ему ноги на ширину плеч. Поняв тщетность возгласов, Хлюпин замолчал — и квартира, пережив короткий, яростный погром, наполнилась звенящей тишиной.
Катя, вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, не понимала, что про-исходит, пока в комнату не вошёл ещё один человек — тоже в камуфляже, но без маски.
— Вы свободны, — мягко произнёс он, подойдя к ней.
— Спасибо, — только и смогла вымолвить она.
Она сразу поняла: это старший. Он отдал несколько коротких приказов, и спецназовцы принялись выводить Хлюпина и его подручных на улицу, а сам офицер помог ей подняться и предложил проводить до «Останкино» — туда, где её, оказывается, уже ждали.
— Меня? В «Останкино»? — изумлённо переспросила она.
— Вы ведь Катя?
— Да.
— Ну вот. Ждёт вас там один знакомый.
Она догадалась — и сердце её, только что сжимавшееся от ледяного страха, вдруг забилось тепло и часто. И всё же на душе скребли кошки: от осознания только что пережитого ей становилось по-настоящему жутко.
 Вскоре мне стало известно и об освобождении носильщика Мальцева. Я узнал многое и отчётливо мог представить, как жилось ему в следственном изоляторе, — и чувствовал почти физически, что жилось ему куда хуже, чем мне. Я словно воочию видел, как надзиратель выкрикивает его фамилию, как выводит из камеры и ведёт по длинному тёмному пролёту, который после спёртой камерной вони кажется несбыточным раем.
В небольшом кабинете его уже ждал Анохин. Тот самый следователь — лощёный, уве-ренный в своей безнаказанности.
— Читай! — бросил он, едва Мальцев переступил порог, и подвинул к нему несколько листов, заполненных убористым компьютерным текстом.
Мальцев взял бумаги и принялся читать. Это был протокол его допроса, составленный от первого лица. Будто бы он, Мальцев Юрий Георгиевич, носильщик, признаётся, что седьмого августа сего года в привокзальном туалете с целью грабежа нанёс удар оперуполномоченному, отчего тот скончался на месте. Искренне раскаивается…
— Что за ерунда? — Он отодвинул листы. — Я больше не буду это читать.
— Ты хочешь сказать, что всё было иначе? — Анохин направил свет настольной лампы прямо в лицо Мальцеву.
— Я уже говорил, как было. Вы мне всё равно не верите.
— Конечно, не верю. Если б я каждому верил — сколько б вас на свободе гуляло!
Мальцев молчал. Анохин ходил вокруг стола, то приближался, то отдалялся, давил, уго-варивал «облегчить участь» чистосердечным признанием. Мальцев держался.
— Значит, не хочешь по-хорошему? — процедил наконец следователь и, выглянув в коридор, подозвал надзирателя.
В кабинет ввалился громадный детина в камуфляже — метра под два, весом далеко за центнер.
— Ты чё, бажбан, бодягу разводишь? — прорычал он на странном жаргоне, близком к блатному.
Мальцев не успел ничего понять. Чудовищный удар сапогом в грудь сбросил его с табу-рета. В глазах помутилось, и, едва он попытался встать, последовал новый удар — в живот, по-том ещё, и ещё… Перед глазами поплыла багровая пелена, сквозь которую еле-еле пробивался свет лампы. Голова наполнилась страшным, невыносимым шумом, но даже сквозь этот шум уши ещё различали голоса:
— Расстелил афишу… — тяжело дышал громила.
— Будешь сознаваться? Будешь?.. Где флешка?..
Сознание Мальцева то гасло, то возвращалось обрывками, как перегоревшая лампочка. Язык уже не слушался, но что-то ещё пытался вымолвить — и вымолвил-таки несколько бес-связных слогов, по которым преступники вышли на мой след.
Я не держал на него зла. На его месте не выдержал бы никто.

22.

Сержант линейного отдела внутренних дел на станции Москва-Киевская Сергей Перов понял, что его московская карьера, едва успев начаться, закончилась. Раз и навсегда.
Он родился двадцать пять лет назад в Воронеже, на улице генерала Лизюкова. Москва грезилась ему с ранней юности: далёкая, ослепительная, сулящая всё и сразу, она являлась в его снах мерцающим миражом, до которого, казалось, никогда не дотянуться. И всё же полгода назад он сделал этот шаг — приехал в столицу, чтобы начать новую жизнь. Вернее, перечеркнуть старую.
Та, прежняя жизнь, не стоила и ломаного гроша. Родители развелись, когда Сергею ис-полнилось пять, но подлинный развод — тот, что совершается не в загсе, а в душе, — произошёл в нём гораздо раньше. Из детства память с безжалостной отчётливостью выхватывала одно и то же: вечно пьяный отец, шатающийся по квартире, тяжёлый запах перегара, крики, звон разбиваемой посуды... Отца он ненавидел. Но позже, когда тот исчез из их жизни, а мать, оставшись одна, начала приводить в дом ухажёров, ненависть странным образом раздвоилась, обратив свой яд и против неё.
Пока отец жил с ними, он работал грузчиком в гастрономе. Куда подался потом, после развода, Сергей не знал — связь оборвалась мгновенно и навсегда. Мать, тянувшая лямку официантки в местном ресторане, вышла на пенсию совсем недавно, уставшая и надломленная. А отец сгорел быстро: в сорок четыре года, когда Сергею было четырнадцать, цирроз печени до-вершил то, что начали многолетние возлияния. О смерти его мать узнала от бывших дружков-собутыльников, встреченных где-то на улице. Весть эта не вызвала в Сергее ровным счётом ничего: ни печали, ни злорадства — лишь глухую, застарелую пустоту.
Когда подошёл срок, Перова, увлекавшегося в юности боксом и добившегося звания кандидата в мастера спорта, призвали в армию. Родина определила его в воздушно-десантные войска. Он отслужил срочную, затем остался по контракту и именно тогда попал в «Команду 300» — подразделение, о котором среди посвящённых ходили самые разные, подчас зловещие слухи. Армия выковала в нём стальной стержень, но вместе с тем и утвердила в мысли, что мир делится на сильных и слабых, и он, Сергей Перов, не собирался пополнять ряды последних.
Вернувшись на гражданку, он попытался зажить обыкновенной жизнью — устроился на завод. Но монотонный гул станков, унылая повторяемость одних и тех же движений изо дня в день быстро нагнали на него такую тоску, что он готов был лезть на стену. Тогда-то им и овла-дела идея — сперва смутная, потом всё более отчётливая, жгучая, как наваждение, — уехать в Москву. Только там, в столице, полагал он, можно выбиться в люди, заработать настоящих де-нег и стать независимым. Не сгнить заживо в молодые годы в провинциальной глуши, как это случилось со многими его знакомыми, — а взлететь. Вырваться из нищего болота и сделаться наконец «нормальным» человеком.
План начал обретать плоть, когда в одной из газет ему попалось на глаза объявление о приёме желающих на службу в столичные органы внутренних дел. Москва сулила общежитие, социальный пакет, стабильность — то немногое, за что можно было зацепиться на первых по-рах. По крайней мере, так говорилось в объявлении, и этого оказалось достаточно. Закрепиться в столице — а там уж он найдёт способ подняться выше.
Была у Перова и ещё одна, глубоко запрятанная слабость: чтобы возвеличить себя в соб-ственных глазах, он придумал — и полюбил повторять при случае, — что происходит из знат-ного дворянского рода. Это была, разумеется, неправда, но неправда, в которую ему самому до сладостной дрожи хотелось верить. Ему требовалось забыть своё убогое прошлое, навсегда стереть его из памяти и стать другим — не просто крутым боксёром среди дворовой шпаны, а человеком по-настоящему авторитетным, богатым, с весом и положением. Чего бы это ему ни стоило. Эта страсть со временем стала доминировать в нём, подчинила мысли, поступки, само дыхание.
Но был и страх. Липкий, холодный, поднимавшийся откуда-то изнутри всякий раз, когда он думал о том, что из его грандиозной затеи может ничего не выйти. Что мечта рухнет, разобь-ётся вдребезги о равнодушную московскую брусчатку, и тогда — о, тогда ему придётся возвра-щаться в Воронеж. Он даже в страшном сне не мог себе представить, что будет с ним в этом случае. Всё, жизнь кончится. Хуже позора он не знал ничего: оказаться неудачником, чья ник-чёмная, выдуманная биография станет предметом насмешек; услышать за спиной презритель-ный шёпот: «Говорили же, ничего у него не выйдет». Поэтому о своей мечте он не рассказывал никому. В любом коллективе Перов держался подчёркнуто свободно, даже развязно, всем своим видом давая понять: я здесь свой, я в своей тарелке, я не из тех, кого можно списать со счетов.
Когда он наконец приехал в Москву, его взяли в линейный отдел внутренних дел на станции Москва-Киевская, присвоили звание сержанта милиции и, как и обещали, выделили койко-место в общежитии. Перов ликовал — втихомолку, без внешних проявлений, но ликовал. Всё идёт именно так, как он задумал, внушал он себе. Нужно только немного обжиться, осмот-реться, а дальше — он непременно что-нибудь придумает.
На службе первые пару месяцев к нему присматривались. Оценивали, проверяли на вшивость — это он чувствовал спинным мозгом. Однако держался он безупречно: исполните-лен, неболтлив, инициативен ровно настолько, насколько требовалось. Очень быстро он внушил доверие. Ему начали поручать задания — поначалу вроде бы простые, сугубо технические, как, например, проконтролировать выгрузку товара из поезда, стоящего в тупике. Никто ничего тол-ком не объяснял, но чутьё, обострённое годами армейской службы, безошибочно подсказывало: здесь что-то нечисто. Впрочем, это не пугало его, а, напротив, странным образом бодрило. За выполнение таких поручений ему платили «премию» — наличными, в конверте, без лишних расспросов, — и деньги эти служили весьма недурным подспорьем в столичной жизни.
С каждым днём он всё крепче верил, что рано или поздно достигнет заветной цели. Что в столице он ещё сможет развернуться, проявить себя с самой неожиданной стороны и добиться чего-то по-настоящему большого. Правда, в чём именно должно было выразиться это «боль-шое», он пока представлял себе довольно смутно. Но не сомневался: случай представится.
Теперь его планам точно не суждено было сбыться. Всё начало рушиться ещё седьмого августа — в тот самый проклятый день, когда Мазур передал ему поступившую откуда-то сверху команду. Приказ был короток и недвусмыслен: разыскать залётного оперуполномоченного, который, сам того не ведая, подписал себе приговор одной-единственной записью разгрузки вагонов, и договориться с ним. Так, чтобы запись эта исчезла без следа, а память оперативника стала чиста, как белый лист.

23.

Вскоре передача «60 минут правосудия» вышла в эфир.
В тот вечер я сидел у себя дома перед телевизором и слушал историю, которую знал до мельчайших подробностей, затаив дыхание, как в детстве. Обычный для программы сюжет, ка-ких я прежде пересмотрел десятки, если не сотни, теперь касался меня лично — и оттого рож-дал в груди совсем особое, щемящее волнение.
Алексей Еманов говорил спокойно и веско. На экране шли кадры: не очень чёткая запись разгрузки вагонов, лица — Ашот Арутюнян, мечущийся возле состава, Андрей Хлюпин в гражданке, носильщики…
Потом камера показала меня. Я рассказывал свою часть — про записку, про карту памя-ти, про слежку, угрозы и двое суток в камере.
И вот — кульминация. Видеозапись штурма. Люди в чёрных масках врываются на стройку, спецназ ФСБ действует жёстко и молниеносно.
«Шантажист Павла Красина был задержан сотрудниками ФСБ на территории строяще-гося здания, где он назначил журналисту встречу, — комментировал Еманов. — Им оказался сержант линейного отдела внутренних дел на станции Москва-Киевская Сергей Перов, контро-лировавший выгрузку контрабандного товара. Именно он, не сумев выполнить поступивший от начальства приказ, и убил оперуполномоченного…»
Завершая репортаж, Еманов подытожил: главный организатор контрабанды Ашот Ар-утюнян взят под стражу; задержаны начальник линейного отдела Мазур, офицер УБЭП Хлю-пин, начальник поезда «Одесса—Москва». Уголовные дела объединены в одно производство и переданы в центральный аппарат Следственного комитета. А из таможенных органов ряд руководителей уволены — правда, с традиционной формулировкой «по собственному желанию».
— Очень хочется надеяться, — сказал Еманов, глядя прямо в камеру, — что при выстра-ивании новой вертикали власти всё не начнёт снова вращаться по одному и тому же кругу.
Всё, что было дальше в передаче, меня уже не интересовало. История, в которую я по-пал, закончилась. Я выключил телевизор, улёгся на диван и попытался уснуть. Сон долго не шёл — мысли всё ещё кружили в голове. Но я был счастлив просто оттого, что лежал дома, а не на жёстких нарах переполненной камеры; что вокруг не пахло хлоркой и испражнениями; что никто больше не шантажировал меня, не следил за каждым шагом и не угрожал расправой.
Через несколько дней по заданию Еманова я разбирал почту, пришедшую в адрес редак-ции. Писем было много, и в каждом — чужая боль, надежда или благодарность. Но одно я запомнил навсегда.

«Уважаемая редакция программы „60 минут правосудия“!
Выражаю вам глубокую благодарность за всё, что вы делаете.
Отдельное спасибо прошу передать бывшему журналисту газеты „Новое время“, кото-рого вы недавно показывали в репортаже. Он оказался честным и порядочным человеком, преданным своей профессии и готовым прийти на помощь простому человеку. Благодаря ему, несмотря на все испытания, отпущенные мне судьбой, я не утратил веры в справедливость.
Верю я и в то, что, если бы каждый из нас, независимо от должности и положения, относился к своей профессии так, как относитесь вы, если бы каждый стремился к добру, а не к лёгкой наживе и никогда не шёл на сделки с совестью, — это стало бы большим делом в развитии нашего государства.
С уважением,
Ю. Г. Мальцев».

Письмо Мальцева было коротким, но несказанно тёплым. После таких слов хотелось ра-ботать ещё больше, ещё самоотверженнее.
Я перечитал письмо ещё раз — и вдруг вспомнил Крея. Захотелось — нет, не позвонить, не встретиться, — просто понять…
Через несколько дней я случайно наткнулся на старую подшивку «Нового времени» де-сятилетней давности. Лениво пролистал — и замер. На первой полосе — разгромная статья о коррупции в строительном управлении. Автор: С. Крей. Талантливая, жёсткая, бесстрашная. Такой материал и сейчас сделал бы честь любому изданию.
Я смотрел на пожелтевшую страницу и думал: вот, значит, каким он был. Прежде чем стать тем, кого я знал. Прежде чем страх оказался сильнее правды. Прежде чем телефонный звонок из высокого кабинета стал значить больше, чем совесть.
И, наверное, именно в эту минуту я окончательно простил его. Потому что понял: между мной и Креем разница не в таланте и не в порядочности. А только в том, что однажды — возможно, в самый трудный момент — рядом со мной оказалась Катя, Еманов, Мальцев. А рядом с ним в такой же момент не оказалось никого.
Я закрыл подшивку. За окном занимался новый день.
Позади остались километры газетных репортажей, статей и заметок. Первая персональная фотовыставка. Безумная, опасная история, едва не стоившая нескольких жизней.
Впереди — непочатый край сложной, рискованной, но потрясающе интересной работы на телевидении.
Рабочий день подходил к концу. Меня ждала Катя. Я ещё хотел купить ей цветы — белые розы, те самые, которые она любила.

Послесловие

В соответствии с Уголовным кодексом Российской Федерации до 2010 года перемещение через таможенную границу товаров на сумму свыше двухсот пятидесяти тысяч рублей, совершённое помимо или с сокрытием от таможенного контроля, считалось контрабандой. Позднее минимальный порог был поднят до полутора миллионов рублей, а в декабре 2011 года статью 188 и вовсе признали утратившей силу — товарная контрабанда, прежде предусматривавшая наказание до пяти лет лишения свободы, оказалась декриминализирована. Так что история, которую я рассказал, случись она чуть позже, могла бы иметь совсем иное содержание. А могла и не произойти вовсе.

2007-2009, 2012, 2026 гг.