Собачья смерть

– Собака сказала, что не будет жить вечно. И я ей верю.
– Никто не будет жить вечно.
– Кроме нас с тобой.
– Кроме нас с тобой, – соглашается муж и ловит меня в защитное кольцо своих рук. – Я Володе написал. Не отвечает. Завтра смотаюсь в клинику, привезу его, чтобы сделал укол.
– Пока оттепель, наверное, надо копать яму? Я не могу придумать, где.
– Это не твоя задача…
…

Собака умирает тяжело. Вет Володя (молодой крепкий мужчина), оказывается, умирает тоже. Он лежит в реанимации, и у него ещё есть шанс выжить. У собаки такого шанса нет. Она прожила почти 18 лет, добравшись до зимнего солнцестояния, до оттепели, до солнечных дней и весеннего неба, – она сделала всё, что смогла. Муж говорит:
– Давай, раз такое дело, поедем с ней завтра в «Глобус». Я заходил к ним в клинику. Сюда не приедут, но на месте они всё сделают.
– Нельзя.
– Почему?
– Потому что она панически боится клиник. Умирание не самый лёгкий процесс, чтобы добавлять к нему ещё и панику. Пока она в сознании, нельзя.
– Понял. Так что, просто ждём?
– Можно попробовать дать что–то сердечное, чтобы ускорить процесс. Только надо посоветоваться с кардиологом, что именно.
– Ты собираешься экспериментировать даже в этом?
– Я собираюсь вызвать быструю и гарантированную остановку сердца.
– Нет, – муж не любит, когда я включаю свою бездушную сторону; возможно, это заставляет его задумываться, могу ли я с той же лёгкостью применить её к нему или к детям. Я не знаю, но, боюсь, что могу.
– Хорошо. Тогда просто ждём, – соглашаюсь я.
…

Смерть становится очевидной задолго до начала процесса умирания, но у каждого это происходит по-разному. У собаки, например, первой отслоилась и обвисла кожа. Собака бродила по двору. Кожа бродила тоже, но синхронизация потерялась настолько, что, когда собака поворачивала в одну сторону, её шкура какое–то время продолжала по инерции идти в другую и, лишь спустя несколько секунд, они снова объединялись. Душа кожи очевидно уже была на небе, так что шкура болталась на собаке как подобранное не в размер пальто…
…

Чтобы записать историю, в которой, согласно сюжету, я сама становлюсь собакой и умираю, мне приходится последовательно прожить все собачьи смерти, с которыми доводилось сталкиваться в жизни. Сделать это надо быстро, пока светящиеся нити воспоминаний читаются. Моя память устроена довольно странно. Я могу вспомнить что-то лишь в те моменты, когда воспоминание необходимо для дальнейшего течения жизни. Тогда оно как бы само возникает и начинает мерцать, пока я не обращу на него внимание. Всё остальное время в моей голове вместо воспоминаний бушует Океан или висит недвижимо непроглядная ночная тьма.

Закончив текст, я встаю, беру чистые пелёнки и плошку с тёплой водой – умирающая собака хочет пить, как на страницах написанного рассказа, так и в реальности.

Всё ещё погружённая в свои мысли, перестилаю подстилку и собираюсь аккуратно перевернуть животное, но стоит мне до него дотронуться, как собака из последних сил совершает рывок и смыкает доставшиеся ей в наследство от безымянного стаффа челюсти на моём предплечье. Как всегда в критические моменты, сознание, чтобы ускорить выбор верной стратегии, рассыпается на отдельные потоки. Одной из своих частей я переживаю констатацию факта, что это агония и связанные с этим эмоции. Другая часть проматывает вариант, в котором я бегу с висящей на руке полумёртвой собакой домой за помощью. Третья запускает новое кино воспоминаний, а четвёртая – включает мышечную память, позволяющую моментально уйти из захвата. Я дотягиваюсь до мусата для копытных ножей и разжимаю собаке челюсти. Примерно в то же время, как это происходит в параллельно перепрожитом эпизоде из прошлого.
…

Мы с Псом идём по улице, залитой солнцем. Я ем мороженое. Пёс лениво переступает рядом огромными чёрными лапами. Я мечтаю, поручив ему контроль за внешней обстановкой. Пёс мечтает, полагая, что в столь прекрасный день незачем перестраховываться. Заканчивается идиллия в тот момент, когда на шее у Пса с рычанием повисает невесть откуда взявшийся стафф. Учитывая мою неготовность к ситуации, я действую автоматически, не успевая ничего осознать и проанализировать с разных сторон. Бросаю мороженое, выхватываю из кармана ключ от ригельного замка, запрыгиваю на стаффа верхом и сжимаю его тело бёдрами. Взявшись за ухо поворачиваю рычащую и чавкающую голову вбок, втыкаю ключ в просвет между зубами в конце челюсти. Отпускаю ухо, одной рукой хватаюсь за украшенный шипами ошейник нападающего, а второй одновременно нажимаю на ключ  и разжимаю вцепившуюся в горло Эрта пасть. Ключ со звоном выскальзывает на асфальт. Зад стаффа на асфальт глухо шмякается, когда я расслабляю бёдра. Я отклоняюсь назад всем телом, оттягивая его за ошейник и надеясь, что моему догу всё же не хватит времени на то, чтобы развернуться и ввязаться в драку. Освободившейся рукой успеваю перехватить стаффа, поднимаю собаку одной рукой за хвост, другой за ошейник и швыряю в подоспевшего хозяина с хриплым криком: «Заберите собаку!». Я не заметила, когда он появился рядом, но, судя по всему, до того, как услышал мой голос, парень находился в ступоре. Он рефлекторно подхватывает ударившееся об его грудь тело стаффа и опять замирает, с трудом удерживая тяжёлую извивающуюся тушу. Успеваю заметить насколько растерянный вид у них обоих, прежде чем быстро поднять с земли ключ, развернуться и, спрятав в карман окровавленную руку, покинуть место происшествия.
…

Тело собаки падает на подстилку и вздрагивает. Я кладу мусат на место и нахожу на пальце почти стёршиеся шрамы, оставшиеся от той истории со стаффом. Потревоженные памятью мышцы переживают волну напряжения, которая позже выльется в полноценное растяжение. Хорошо хоть на этот раз обошлось без крови. Старым зубам уже ни за что не прокусить тройной комплект ткани из рубашки, пуловера и рабочей курточки. Стою на коленях, глажу собаку, отвечающую мне глухим ворчанием, говорю пустым ничего не выражающим голосом:
– Потерпи, дружочек. Осталось совсем немножко.
Встаю, споласкиваю в миске ладонь и выплёскиваю бесполезную воду под кустик актинидии.
Дома муж смотрит вопросительным взглядом, но ничего не спрашивает.
– Эфа хотела забрать меня с собой в могилу, – шучу я, снимая курточку и осматривая повреждённую руку.
Чувство юмора – один из моих основных защитных механизмов, так что мою собственную смерть, близкие, очевидно, констатируют, когда я перестану смеяться.
Муж идёт мне навстречу, присоединяется к осмотру, достаёт из холодильника хлоргексидин и, не слушая моих заверений о том, что это всего лишь гематома и прямого контакта не было, тщательно протирает предплечье ватным диском, смоченным в дезинфицирующем средстве; он педант в вопросах безопасности, в том числе – личной.
– В следующий раз будь аккуратнее, – его голос звучит заботливо.
– Следующего раза не будет, – спокойно отвечаю. – Она уже без сознания.
…

Тело большого чёрного дога лежит без сознания на полу посреди кухни. Я полночи провисела на телефоне с Феликсом в попытках его спасти, хотя вердикт был озвучен сразу – не получится.
– Но мы ведь попробуем, да, Фел? – спросила я.
– Попробуем, – вздохнул мобильный.

Попробовали. Научилась копать ямы в мёрзлом грунте. Главное, пройти верхний слой…

Спустя несколько лет у Фела остановится сердце, когда они вдвоём с братом будут в горах. Его брат (тоже врач ветеринар) так же безуспешно будет пытаться что–то сделать. И научится спускаться с гор, неся вместо снаряги тело близкого человека. А я вынуждена буду пережить потерю друга и взяться за поиски нового доктора для своих подопечных. После нескольких неудачных попыток, найду Володю – человека, любящего людей, животных и свою работу. Которого действительно можно вызвать тогда, когда это необходимо, а не тогда, когда удобно.
…

Утро встречает меня головной болью и затуманенным сознанием – первые предвестники простуды; я свалюсь в неё аккурат перед Новым годом. Муж уже выпустил коня в поле и ждёт, пока я встану – сообщить, что собаки больше нет и попросить забрать детей в дом, чтобы он мог всё спокойно закончить:
– Хорошее место нашёл, на углу рядом с дальними воротами. Возле той дыры, через которую она раньше постоянно сбегала.
– Действительно лучшее место, – соглашаюсь я и выхожу во двор позвать детей, которые встали чуть свет в надежде успеть слепить хотя бы маленького снеговика из стремительно тающего снега.
…

Ветеринар Володя умер в больнице. Ему было немногим за сорок. Нас связывает 15 лет знакомства и десяток спасённых им жизней. Но сейчас я помню только, как он курил, стоя в саду под абрикосом, и в шутку грозил коню: «А ты, смотри мне, не болей! Тебя я боюсь!»
               
30-31.12.2023

На фото собака не умирает, а пребывает в состоянии блаженной сиесты. Старые собаки любят отдых и тишину.