Картинки моего Нахичеванского детства

               Картинки моего Нахичеванского детства
         
Картинки поры нашего детства навсегда остаются в нашей памяти; они прелестны своей трогательной наивностью и до седых волос греют душу.
        Когда родители привезли меня из уральского Златоуста в Ростов, мне не было ещё пяти лет. Поселились мы в Нахичевани, и в один из первых же дней я вышел из дому познакомиться с окружающей средой. Среда оказалась довольно обитаемой,  почти сразу я попал в поле зрения сопливого (буквально) шкета, одного со мной возраста. Описанию дальнейшего полагалось бы придать  комический оттенок, но по существу эпизод совсем не смешной, скорее драматический: шкет подканал ко мне и чётко, с расстановкой выговаривая слова, произнёс: «Отдай, а то залезу». Если хочется, всё-таки посмейтесь: я далеко не сразу понял, о каком предмете притязаний шла речь, потом догадался, что «отдай» относилось к чему-то, что было у меня в руках, а «залезу» в безупречном произношении звучало бы как «зарежу». Этот эпизод в достаточной степени даёт представление о нравах нахичеванской улицы того времени. Это был 1947 год.
      Тогда же мне пришлось узнать, что такое обманутые мечты. Послевоенное детство было весьма скудно на развлечения, в Нахичевани это были игра в «войнушку», в гайданы, в «орёл-решка», в лапту, коллекционирование конфетных обёрток, называемых «фантиками». Фантики имели силу валюты, на них можно было выменивать другие «ценности», услуги.  Реквизитом военных игр тогда служили деревянные ружья, копья, щиты и сабли… Видимо в этом же «военном угаре» мне захотелось заиметь игрушечный самолётик. Исполнить мой заказ взялся толстомордый разбитной соседский подросток Женька; в качестве оплаты он затребовал всю мою  коллекцию фантиков.  Фонда «раритетов» было жаль, но я рассудил, что он того стоит. Трудно передать, какие я испытал огорчение и растерянность, когда наглый Женька в качестве самолётика преподнёс мне три или четыре даже не обструганные, сбитые ржавыми гвоздиками дощечки с надписью химическим карандашом «ястребок». Пожалуй, это было первое  жестокое испытание моей доверчивости.


     Ещё одним примером  робкой наивности мальчика из окраинной российской глубинки был такой случай. Как-то наш 3-й класс повезли в кукольный театр. Театр был далеко, в центре города, мы ехали туда на трамвае. Теперь трудно сказать, почему после спектакля только четверо или пятеро мальчиков и я среди них пустились в обратный путь отдельно от класса и без сопровождающей учительницы, но мои одноклассники не испытали по этому поводу ни малейшего смятения и уверенно направились на трамвайную остановку. Я знал, что за проезд нужно платить три копейки, но у меня их не было, зайцем ехать я тогда ещё никак не мог решиться и, проводив своих бойких, уже в достаточной мере познавших жизнь, товарищей на городской транспорт, я пешком, вдоль трамвайной линии, иначе не нашёл бы дорогу, отправился через полгорода домой. Когда я всё-таки достиг порога отчего дома, там, в с связи со своим «невозвращением» вместе с классом, застал переполох, но меня не ругали.


     Или вот ещё, тоже на тему тогдашних нравов. Когда я учился уже в четвёртом классе, учитель физкультуры рассказывал нам, мальчикам о тогда ещё новом виде борьбы называемом самбо, - самооборона без оружия. Пацаны слушали и воображали себе, как они смогут с голыми руками противостоять вооружённому бандиту. Но особую реакцию рассказ учителя вызвал у одного нашего смуглого черноглазого одноклассника. О сделанном для себя открытии он с потаённым восхищением сказал: «Вот это приёмчики, не нужно ни ножичка, ни топорика!» Именно так и сказал: «ни ножичка, ни топорика»… Мальчик был единственный в классе из цыганской семьи.

        Всё нахичеванское детство мы кроме школы проводили в нашем большом на три двухэтажных дома дворе между 35-й и  37-й линиями, на пляжах Зелёного острова и в балке Кизитеринка. Песчаные пляжи  острова со стороны города тянулись от понтонного моста в створе 29-й линии до восточной его оконечности (у нас она звалась косынкой) на уровне примерно 45-й линии. Купаться ходили или на «поваленные деревья» (упавшие тополя), или на косынку; летом там проводили большую часть дня.  Кизитеринка памятна курьёзным случаем; как-то, когда в конце дня я вернулся с прогулки по балке и разделся для купания, родители обнаружили засевшую у меня в спине здоровенную колючку с гледичии. Как ни покажется неправдоподобным, но я постороннего предмета под кожей не чувствовал до тех пор, пока отец не попытался извлечь его домашними средствами; попытка не удалась и пришлось ехать в «неотложку».
     На пляжах бывало всякое… Как-то раз ко мне  с товарищем «подканали» двое «авторитетов», это были подростки из соседних домов и из нашей школы: «Пацаны, мы пойдём искупаемся, постерегите наш свёрток». Купались они долго, вернулись, когда пляж почти опустел, сказали спасибо и дали понять, что в их свёртке были ворованные вещи; специализировались «авторитеты» на пляжном воровстве, а мы  были вынуждены молчать, иначе тоже оказались бы «при деле»… Было и комически-грустное. Рядом барахтались в песке 8-9-тилетние мальчишки и планировали свой пищевой запас: «Давайте искупаемся, потом пожрём, ещё искупаемся-опять пожрём, опять искупаемся…» А запаса жратвы было две луковицы, буханка хлеба, и все это на четверых.

      В те времена скульптурное изображение вождя всемирного пролетариата повсюду преследовало советского человека. У нас в классе бюст гения революции располагался на тумбочке возле доски. Его постоянное присутствие не вызывало ничьего особого внимания до тех пор, пока я со школьным товарищем, тёзкой Сашкой, не имел несчастья в безобидной возне свергнуть с пьедестала этот символ веры в освобождение всех угнетённых и обездоленных. Глиняный идол раскололся на несколько черепков. На срочном «особом» совещании преподавателей нам с подельником было определено во искупление преступления против морали самим изыскать способ и восстановить предмет поклонения. Разыскался самодеятельный ваятель из выпускников нашей школы, взявшийся реставрировать скульптуру и живший в окраинном районе города, куда мы с Сашкой, не мешкая, и отправились. Известно, что беда не приходит одна; мы, видимо, не достаточно прониклись мерой тяжести проступка, если нам достало легкомыслия по дороге к цели на каком-то пустыре ввязаться в футбольный матч с местными пацанами. Наши куртки и пакет с глиняными останками были  сложены возле площадки и на добрый час мы полностью отдались спортивному азарту. Можно только догадываться, каков был накал и пыл борьбы, если мы, ещё разгорячённые, не сразу осознали всю глубину нашего повторного и теперь уже безнадёжного падения: наш пакет  был безжалостно истоптан, а черепки измельчены в крошку. Что было делать двум горемыкам? Мы поднялись на переходной мост через железную дорогу и с искренним чувством скорби развеяли над вечностью прах изваяния, воплощавшего образ великого человека. Дальнейшее не заслуживает внимания.

          В одном со мной доме, в Нахичевани, жил скрипач. Позже я узнал, что он воевал, а после войны стал играть в оркестрах разных ростовских ресторанов; я его видел в «Театральном», «Московском»; в последнее наше свидание, в 90-е годы, я отвозил его на машине  в какой-то заштатный кабачок в Рабочем городке. В нашем доме у соседей он имел реноме ловеласа; во всяком случае, признаков семьи не обнаруживалось, а с разными дамами время от времени он засвечивался. В общении был интеллигентен и  сдержан. Всенародную известность музыкант приобрёл благодаря песне «Скрипач ростовский Моня, когда-то бог симфоний…». Песню сочинил Александр Розенбаум; он несколько раз приезжал в Ростов с концертами, записывался на радио и с Моней, вероятно, познакомился в одном из ресторанов. Недавно  в Ростове, на Пушкинском бульваре поставили скульптуру скрипача высотой с человеческий рост. Скульптура искусно изваяна, хорошо передаёт пластику музыканта. Горожане беспрерывно  с Моней фотографируются,  поглаживают его скрипку, лицо; в городе он популярен и любим…Теперь благодарные ростовцы всегда будут помнить Соломона Наумовича Телесина.