Как Гумилев фолк хистори мастырил

                Великолепнейшей Флибусте от изрядно увлекшегося Радзинским коалы
     Ленина выманили на Съезд хитростью. Получивший соответствующие указания от головки партии Блюмкин закопался в архивах, поднимая спецдонесения еще царской агентуры, перелопатил гору поблекших от революционных невзгод документов, опросил тысячи старых бойцов, пивших с Ильичом швейцарское пиво в  " Ловенбрюкскойллер ", даже нашел в якутской тайге всеми забытого шамана, помнившего встречи с Ильичом на узкой таежной тропе, но все было тщетно, пока в столицу не прибыла Коллонтай. Яков, заручившись рекомендациями Троцкого, проник к ней на рассвете. Сухопарая женщина с носом, покойно пердевшая под пуховым одеялом, мало привлекла антисемитствующего агента, ему, если честно, эти чернявые жидовки поднадоели еще в Одессе. Все ведь одинаковы ! Покрыты диким волосом, пучеглазы и вздорны, как есть говно. Блюмкин торопливо обыскал отдельный нумер в Доме колхозника, выделенный Распредснабом Республики послице в Швеции, но не нашел ничего, что могло бы компрометировать затворившегося в Горках вождя, устало пал в кресло у камина и бездумно уставился чорными глазами в еле мерцающее пламя.
    - Ой ! - ворохнулась Коллонтай под дювэ. - Кто тута ?
    - Нужно говорить, - назидательно и в нос произнес Блюмкин, не поворачиваясь к Коллонтай, - не тута, а здеся.
    - Кто здеся ? - послушно повторила послица, небрежно сбрасывая одеяло на заплеванный подсолнечниковой шелухой пол нумера.
    Блюмкин обернулся и увидел голую женщину в нагом естестве первобытности. Покрытая диким волосом, пучеглазая и вздорная, голая. Страшная, как Витухновская с похмелья. Или Готфрик после бурной ночи с пятком грузин и депутаткой Рады. Короче, п...дец.
     - П...дец, - не сдержался обычно сдержанный чекист, швыряя Коллонтай чью - то шинель. - Прикройся, гнида.
     - А где мои кальсоны ? - капризничала послица, накидывая шинель на плечи. - Неуж опять Ильич стырил ?
     Блюмкин отреагировал немедленно, как и учили его в секретной школе Абвер - 666, что под Линцем Гарцским. Вскочил и начал собирать разбросанное по нумеру заграничное белье послицы, с необходимыми ситуации причетами и величаниями подавая Коллонтай, неспешно обряжавшейся в тусклом свете рассвета. Потом они пили морковный чай в чулане. Неистребимые революционные навыки не позволяли Якову восседать в гостиной, куда легко могли проникнуть враги, он заколотил двери нумера крест - накрест подвернувшимися досками, выбив сапогом стекла окон, перемещаясь в чулан, где послица уже вздула примус и заказала по телефону в ближайшей пивной еще парочку.
    - Дык чо там Ильич ? - как бы нехотя спросил Блюмкин, задумчиво откусывая железными зубами от горба пересушенной воблы. - Какой кальсоны ?
    И вот тута и поведала Коллонтай агенту Чеки презанимательную историю, тайной волей головки партии не вошедшую в многотомники мемуаров немногих счастливцев, встречавших Ильича до революции. Оказывается, еще в Шушенском и Туруханске они отбывали царскую ссылку вместе, втроих, Ильич, Крупская и Коллонтай. Крайне развращенная Александра предпринимала многочисленные безуспешные попытки совратить чету вождя и вождицы, но все было тщетно, не поддавались они на провокационные высказывания и движения соссыльницы, не утрачивали бдительности, не желали аморально разложиться в быту, пока однажды ночью, проснувшись поссать, не увидела Коллонтай вождя примеряющим кружевные парижской фабрикации панталоны Крупской в неверном свете таежного рассвета. " Фетишист ! " - осенило Александру. Она повернулась на другой бок, засыпая, решив воспользоваться слабостью Ильича на следующий день. Но на следующий день грянула революция, ссыльных вышибли с царской каторги к такой - то матери, так все и забылось, пока не вторгся в нумер Блюмкин, своим непотребным поведением ассоциативно напомнив дела давно минувших дней. Блюмкин, быстро обдумав складывающееся положение, конфисковал кальсоны Коллонтай, выдав расписку и уплатив семь червонцев, прихватил кальсоны и убыл. Ладно. На следующее утро, утро решающего Съезда, выглянувший в окно Ильич увидел размахивающего кальсонами Коллонтай невысокого коренастого товарища еврея, гнусного и безобразного, но не в силах противиться толкающей на необдуманные поступки линии поведения, присущей всем фетишистам этого мира, послушно последовал за медленно ступающим спиной вперед агентом. Так они и прибыли на Съезд, где Ильич и произнес свои ставшие историческими слова о мы все говно.