ИВЛ для коллекционера. Посвящается ему же

                ***"...I solemnly swear that I am up to no good"


В купе постучали. Зеркальная плоскость двери отъехала за стену. На пороге – путевой обходчик с чадящей керосиновой лампой в руках. Ненавижу эту мохнатую рожу, черты которой забыть не получается, ибо он тычет ею в мою дверь время от времени.
- Каонас, ты опять навандалил? Граффити на стене туннеля запасного пути. Тебе не надоело заниматься ерундой? Хватит писать чушь.
- Во-первых, если открываешь куда-то дверь, то нужно здороваться, - с пафосом ответил я, не отвечая при этом на вопрос. Это вообще не в моей сути. Прямые ответы, я имею ввиду, не пафос. Пафоса хоть отбавляй – я его пью, растворяя в русской водке, ношу на плечах вместо плаща идальго, курю с кубинскими сигарами. Я пафосный космополит. И то, что он коверкает мое имя на прибалтийский манер – бесит.
-Ну, "здравствуй", - произнес обходчик. Свет его фонаря бесцеремонно вполз внутрь, руша бетонные стены границ моего личностного пространства. Я поморщился.
- Захламлено у тебя тут как-то… - Скорее себе под нос, нежели мне, буркнул обходчик.
Чужой, разрисованный мелом чемодан, в наклейках аэропортов прямо на столе, где я ем. Мне не мешает есть его днище, все в грязи и поцарапанное. Штабелями похожих, таких же безымянных, до потолка – занимают полкупе. Из-за ежеутренней под заутреннею дистилляции памяти – не могу помнить чьи они. Да и цели такой не было – идентифицировать хозяев. В моем мире – никого кроме меня нет. Чемоданы нужны просто чтобы заполнить пустоту, с которой я не знаю, что делать.
Говорят, на Востоке с этим давно научились справляться, но я не люблю всю эту тибетщину. Каббала другое дело. Во-первых, там многое от пророка Илии, что само по себе звучит, во-вторых – в ней можно интерпретировать буквы алфавита, перекладывать смысл на числа и по-счи-тать.
Все-все.
Можно посчитать что угодно, взвесить и оценить – вообще все. Чью-то фамилию и отринуть ее вместе с носителем – ибо она за пределом моего понимания; весомость смертей в Элайе, штат Невада; природу вокруг озера, где-нибудь в Нижних Подлипках…
Не оцифровать – оцифрить.
Столбики цифр сверху вниз, справа налево. Все вокруг для меня – матрица. Помните, для чего нужны матрицы в высшей математике, наверное? Смешно об этом напоминать – вы же не менее эрудированные интеллектуалы, чем я, но тем не менее – матрицы нужны для компактной записи систем линейных алгебраических и дифференциальных уравнений. Любое уравнение – это график, порой безумно красивый. Система – множество их, бегущих среди координат, и решение системы – это точки пересечений.
Очень красиво. Можно вместо точек представить звезды, летящие по спиральным орбитам, их планеты, спутники – а уравнение за траекторию движения кометы с шлейфом хвоста. В точках пересечения будут взрывы…
Матрица упрощает. Делает яснее. Упрощение записи – как синопсис романа. В целом, понятно: о чем, но красоты и глубинной сути не видно. Выжимка без раздражающих, отвлекающих деталей, которые могут навести на ассоциации, мысли и, не дай Бог, воспоминания…
Так как я материален каждой своей плоской клеткой, я все перевожу в физическую форму. Даже свои метафизические образы. Не сложно, все что требуется – практика, сказал бы приверженец Евклидовой школы, но я-то знаю правильный ответ. Вопрос не в школе или идеологии, вопрос – в первичности. Для меня первична материя, физика, тело. Билет для меня стОит не впечатлений от приключения, билет – бумажка с ценой. И он у меня есть. И он, по моему мнению, был оплачен сполна – вот он, лежит на столе. Засаленный, с пятнами.
- Когда мой вагон тронется?
- Ммм? – на лице искреннее недоумение. Скорее, даже - легкий шок.
- Вот - билет, - настаиваю я. – И я вагоне.
Обходчик поднимает повыше лампу. Его свет освещает мое лицо, чужие чемоданы, и крыс, сидящих со мной на полке.
- Ты серьезно? – Спрашивает он.
Я киваю. Возмущенно.
- Так. Давай-ка, откатим назад – Говорит обходчик. – Ты сам разобрал рельсы, сжег шпалы в костре своего страха и вырыл вокруг того, что было запасным путем, ров.
- Но билет-то то – есть, - я упрям. Как стая овец, бредущих за глупым Солнцем, которого на самом деле нет в Млечном пути. Моё Солнце давно погасло, и я не верю во все остальные. Потому овцы кажутся мне пределом, стремящимся к глупости. Мои глаза светят как 5784 керосиновые лампы сейчас и перекрывают принесенный извне свет. – Вот номер вагона, цена…
Обходчик берет из моих пальцев клочок бумаги с потрепанными краями, вглядывается, вглядывается…
- Где?...
- Ну, вот же – читай, написано: «смешная цена». Я ее и оплатил.
Между нами повисает психоделическим антисном причудливая тишина. Крысы рядом со мной пищат. Они жалуются, что боятся обходчика. Мне плевать на крыс и их мнение. Я вслушиваюсь, как работают его мысли, но не могу интерпретировать их шум.
- Здесь нет даты. – Наконец резюмирует он. – Да и направление… Вот, посмотри сам – оно затерто… Похоже, сцарапал кто-то… Не следы ли это от твоих ногтей?.. Или их когтей? Не ясно – куда тебе…
Это настолько очевидно, что раздражает. Я смотрел на этот билет тысячи часов. Он висел у меня на стене перед глазами. Я знал, что он дает мне право ехать. Куда-то. Куда-нибудь. И я – да, я знал, насколько велика разница, между куда-то и куда-нибудь. Зачем это мохнатомордый дурень мне об этом напоминает?
- Есть билет. Кто-то же мне его дал. Он и должен знать ясно. Не моя проблема – делать дальнейший выбор…
- Так, и не моя, - перебивает, ухмыляясь обходчик. – Я могу только приходить к тебе время от времени. Приносить свет. Корректировать порядок, который ты ту наводишь…
- Ты что-то имеешь против моих порядков? – Не выдерживая взрываюсь я. - Я всю жизнь так живу, я к этому шел и во всем состоялся!
- Тссс… - Смеется собеседник. Ненавижу его рожу, небритую уже целую вечность, с воспаленными глазами от паров керосина, похожую на разлохматившуюся хризантему, которая выбилась из букета, и, башкой которой долго скребло по обледеневшему асфальту, прежде, чем кто-то заметил, и отсек скальпельным срезом со стебля. Дабы не портила общую картину. Вот такая вот у него рожа. Я давно заметил, и был бы под рукой скальпель… - Тише-тише. Мне, как всегда, нет никакого дела. Да, и в сущности, у тебя - ничего не меняется. Сколько раз ни захожу, после того, как ты тут застрял – одно и тоже. Чемоданы копятся, крысы сидят и смеются, ты – смотришь в окно на волшебные облака…
Обходчик вздохнул.
- Чемоданы – это коллекция. – Эта коллекция, кстати, моя гордость. Есть изящные, дорогие, претенциозные, есть потрепанные и БэУшные. Большие, строгие, кажущиеся умудренными, есть маленькие в пошлых узорах, напоминающих смазанные на манжетах следы дешевой губной помады. Есть полные-полные всякого добра, какого – не знаю: там  может быть что угодно: звезды, абрикосы, тесты на COVID... Ключи-то давно потеряны. А даже если бы и были – какой к кому подходит?... Тратить время на подбор – это не для меня. Да, так вот. А есть чемоданы совершенно пустые. Аж звенят. Всех их называю прекрасными – так как они в моей коллекции. А как иначе? Все что мое – все прекрасно. У каждого чемодана есть имя и лицо. Я не помню большинство, разумеется, но их больше трехсот и их штабеля поддерживают мою самооценку и чувство значимости. Это самореализация. Я состоялся в чемоданном коллекционировании. И не вам меня судить. И тем более – не обходчику. У него так вообще ничего нет кроме лампы. Ну, и еще мох на морде, конечно…
Обходчик вздохнул:
- Коллекцию трогать не будем. Она у тебя опломбирована. – Для него начиналась привычная обходная рабочая рутина. – С ней ты сам будешь разбираться, когда приедешь, наконец, куда-нибудь. Если приедешь. Давай, как обычно, пробежимся по твоим личным вещам, и я пойду дальше… Много у меня таких как ты, знаешь ли…
Я достал из-под полки два своих личных чемодана. Вернее – не так. Я достал из-под полки один тяжелый чемодан без ручки, и одну легкую ручку от чемодана. Друг к другу они не подходили, но это были все мои вещи.
- Так. Отлично. – Деловым тоном произнес обходчик. Он в свою очередь выудил из кармана бланки для заполнения декларации. – Открывайте.
- Ты же знаешь, что там, - произнес я с тоской.
- Тем не менее…
Чемодан щелкнул, его крышка откинулась, напугав своей резкостью крыс. Внутри все было как обычно: банка меда, тугие катушки банкнот в разной валюте, два носка с ЛОМпасами, вымазанных в прошлогоднем пломбире, образ шелковых чулок – дымный и меняющий свои размеры, чучело совы. Таксидермист из меня – так себе, начинающий. Сова с одной стороны гниет, с другой шевелит все еще живым крылом. В ее глазах ужас. Но как только я забью все купе чемоданами – теми, которые понравятся на мгновенье, и которыми можно будет что-нибудь подпереть, я перейду на чучела. Самая грандиозная моя задумка – сделать из человека. Как в Пластинариуме. Музее трупов Густена фон Хагесенса. Желательно, из женщины. Или нескольких женщин. Установлю их в целующихся позах под красный занавес среди манекенов, гадких лебедей и пекинских уток. Можно было бы добавить собак или енотов – но они слишком забавные. Слишком живые. Это не вписывается в мою картину мира. Другое дело кошки…
- Малина так и не созрела? – Задал дурацкий вопрос обходчик. Вот для чего прерывать чужие размышления вопросом, ответ на который лежит прямо перед глазами? Все оставшееся свободным внутреннее пространство моего чемодана занимала малина. Мятно-зеленая, с просвечивающими сквозь кожицу зернами. Возможно, это были зерна малины, а возможно зерна тайного смысла. Это смотря как смотреть: на трезвую или в подпитии. Если под «дорожкой порошка» то можно увидеть экзестенциальность и скопище вибрирующих галактик, готовых в своем максимальном биении взорваться сетью липкой гравитационной паутины новой Вселенной. – Смотри, там на ней пух. Кое-где. Вроде как снег, а вроде - как плесень. И что ты с ней делаешь?
Этот вопрос повторялся каждый раз. С каждым его приходом. Он должен был одно и тоже записывать в свой (мой?) декларационный бланк. Я вызверился, крысы ощетинились, как всегда, когда чувствовали опасность.
Или же он пишет там каждый раз что-то разное? Одни и те же вопросы – каждый обход, каждый осмотр, каждую сессию…
- Ты, видимо, совсем тупой... Раз никак не возьмешь в толк.. – Я полез в чемодан. Крысы радостно запищали и забегали по полке, играя в салки.
Отрывая банкноты от ленты, я сворачивал их в кульки, насыпал туда ягоды – зеленые, плесневелые, растекшиеся в алый хрусталь тающих луж, и протягивал в скребущие по воздуху лапки крыс.
Взгляд обходчика был насмешливым и скептическим. Кое-кто совсем недавно смотрел на меня так. Это возвело мое вызверение в степень ярости:
- Что?.. Ты?.. Пялишься?..
- Это же: не та малина, которую можно удобоваримо есть. Это – точно le poison… – Не ведомо почему мохнатомордый перешел на французский. Возможно, для многозначности. А может, наоборот - он не договорил однозначное le poison du vice, чей хвост повис в паузе. Обходчик был далек от пафоса, избегал его, также как и все остальные обходчики. - И ты это сам знаешь.
- Дело не в моей малине! А в упаковке! Упаковке! Оцени из чего она! Отсыпать тебе? Я могу сделать самый большущий кулёк - хочешь? В два.. нет, в три... или хочешь - даже в четыре слоя?..
- Дело в обложке? – Улыбки скрытая тень, растянула прищуренные глаза к вискам. Они стали угольными в темноте. Обходчик постучал легонько по чемоданам. – Как и тут?
- Ой, отстань!.. Иди побрейся лучше! – Я был занят раздачей малиновых кульков, крысы радовались – некоторые убегали на задних лапках в даль, чтобы помыться и не вернуться никогда, другие вили гнезда у меня под теплыми, толстыми боками. Я знаю, когда я умру – они прогрызут дыры в моем животе и груди. Это их суть. Потому, чтобы они не пытались сожрать меня во сне, я делюсь с ними едой из своего личного чемодана. Мне не жалко для них ничего. Все равно, самому эту дрянь есть совершенно невозможно.
Обходчик открыл дверь, занес ногу в лаковом сапоге, чтобы шагнуть в коридор, и я уже мысленно попрощался с ним, как вдруг услышал:
-… так-так… так-так… а это у нас что?
- …что у нас .. где? – Бросил я через плечо. Я чесал одной из крыс очередное раскрытое для меня брюшко. Отвлекаться было недосуг. Жемчужное брюшко, пропахшее табаком – крыска курила всерьез, хотя ей бы пожалеть легкие и горло, в крысином оркестре она отвечала за духовые и играла на кларнете и блок-флейте, что мне особенно нравилось – так то, как она освоила великую хайлендскую волынку о три бурдонные трубки с восьмью перебираемыми отверстиями на чантере.
- …вот… - Обходчик не поленился вернуться. Хотя, мог бы отложить разбирательство и до следующего своего визита, честное слово. Мохнатомордый сунул мне под нос пучок перьев, слетевших с косяка двери.
- Перья, - констатировал я и прикрыл глаза. Скука. Крыса поудобнее раскинулась, я перебирал ее брюшко, она дула в чантер. Ультразвук волынки был слышен только нам двоим. Ритм литургии или отражение моей флегматичной пресыщенности. Подслеповатого импритинга на янтарные придуманные призраки. Обходчику размышлять волынка никак не мешала и ни на что аналогичное его не наводила.
- Явно - не совиные… Не от лебедей, или уток, которых ты приманиваешь с неба имбирными пряниками, смоченными в индиго-латте.. – Он присматривался, присматривался, присматривался… Этот скепсис длился так долго, что я едва не заснул. Вернее даже заснул, ибо мыслеформы принялись выстраиваться в изящные клипово-клишированные картинки, рваться по диагонали и улетать, сгорая в топливных отсеках, к кольцу астероидов. Суициадльная добровольная смерть, это одна из самых странных вещей, которую я, когда-либо видел. Когда не просто из глупости, чтобы кто-то поплакал, как распухшими устричными глазами - навзрыд, а ради кого-то. Пожертвовав своими днями, желаниями, принципами, которые уже не будет времени донести. Жить ради кого-то – в сущности тоже самое, я считаю. Потому я принимаю все плоды, дары и жертвы, но сам чешу пузики крыскам, которые ничего кроме вкусной бумажки от меня не требуют. Шикарный симбиоз – им нет дела до меня и моих чемоданов, мне нет дела до них – лишь бы их было много. Я вдруг понял, что чемоданы и крысы выполняют один и тот же функционал, и мне стало так хорошо и спокойно. Стабильность. И тут в мой полусон ворвался со своим звериным криком тупорылый обходчик:
- Я понял! – Он тыкал зажатыми в кулак перьями в сторону окна, на котором уже до половины была спущена шторка. Шторка ползет вниз сама. Я ей не указ. Каждое утро зазор в окне становится все меньше. Я думаю, не нужно объяснять, что это значит. Все и так слишком буквально. – Это вот чьи перья!
За окном была насыпь, за ней глубокий ров ( точно: глубокий, я сам рыл, подсаживал туда для развода аллигаторов, а позже волков – но они не прижились и передохли, то ли финансирование им нужно круче чем крысам, то ли климат не подходит – я не разбирался, поснимал с них шкурки на память, да и все ), за рвом площадка – депо, за депо туннель запасного пути, рельсы к которому я разобрал.
У туннеля, как водится, обосновались убежденные бомжи, темные личности, болезненные экзальтированные девы, любящие театральные страсти. Из последних, кстати, получаются идеальные крысы. Рекомендую. Нет, я серьезно: они настолько поломаны, настолько притерты коленями о землю – идеальны. Они берут все, что я им предлагаю. И идут шаг за шагом, как в сказке за звуком дудочки крысолова. С каждым шагом теряя то, что их делало девами, оставляя лишь болезненность инстинкта и книжность. Книжность, это когда ее можно поставить на полку или достать с нее – именно тогда, когда тебе нужно. Бунины и Ландау довели это мастерство до абсолюта. Я всего лишь следую их рецептам.
Никто ни для кого ничего не значит – а значит, все лица в воспоминаниях серной кислотой обточить до одного-единственного смазанного отпечатка, растворив в себе все сохраненные кадры. И это уже как будто одна – не меняющаяся никогда женщина – без индивидуальности и черт, идет с тобой бок о бок. Бредет с тобой – всю твою жизнь, удобная и легкозаменяемая. Похожая на тех, которые возвращаются ко мне в снах, или которые придут намного после нее. «Ее» - по сути нет, и никогда не было в моей жизни, было манекенное «оно».
А по площадке у депо, проплывая по рельсам, вдоль заборов и стен, едва касалась босыми ступнями земли фигура в чем-то раздражающе светлом. Ее нимб был спущен с головы на плечи – она смеялась и пила воду из бокала, разговаривала с каждым, кто обращался к ней. Одни становились светлее, и поднимались на ноги, другие - горели на нее, вспыхивая яростны огнем, и прикапывались поглубже, третьи – смотрели в недоумении – как так? Так вообще бывает? А если бывает, то где?
Крылья на спине фигуры были слегка потрепаны
- Каонаси, - наконец-то обходчик назвал меня правильно. Вскричать бы : «Аллилуйя», но настроение прямо противоположное. – Когда ты вырвал ей перья, а главное – зачем??? Ты…
- Давай, отмотаем, - ядовито перебил я в его манере, - для начала – эти крылья проросли благодаря мне! Это мое влияние!
- Ой, да ладно тебе… мне ведь и камеры крутить не нужно, чтобы убедиться в моем предположении: вы встретились в тоннеле, оба рисовали граффити - значит крылья у неё априори уже были. Граффити на разных стенках…
- Мое граффити лучше! Оно самое уникальное!
- Каждый так кричит. И на самом деле – это не важно. Крылья зачем попортил?
- А пусть не делает вид, что ангел..
- Так она и не делает…
- А крылья?.. А нимб?..
- Каонаси… Это не нимб. Нимб над головой. Ты не знаком с его конструкцией? Это – колье. Одни как украшение носят, другие – как оберег. Крылья.. Но это индивидуальная особенность, у многих бывают: у одних в зачаточном состоянии, у других – не те, что ты способен видеть…
- Да, что ты?! Посмотри хорошенько, посмотри! Ее ноги – они босы. И среди всей той параши у депо, всего дерьма и рек мочи туннеля, они – не запачкались! Я был в грязи по грудь, не меньше. По самое сердце – точно. А она до сих пор, как пришла, так и ходит…
- Ну, не прилипает к ней... Бывает... Даже если так – перья ее зачем выдирать было? Куда ты ее тащил? Думал очередная крыса?
Я задумался. Живо припомнился вчерашний вечер, смытый было в унитаз памяти. Вопрос стоял ребром, как ладонь, врезавшаяся ни с того, ни с сего в кадык:
«А действительно, для чего я тащил ее и куда? Нет – она мне с самого начала понравилась. У нас были такое забавные граффити. Полтуннеля точно изрисовали. Смеялись в голос. Странно для меня... Потом я понял, что у нас кардинально разные проявления. Еще бы – полтуннеля, а ноги белые, без пятен, еще и взлететь пытается. Куда там взлететь в этом туннеле? Об потолок башкой? Или действительно верит, что пробьет его своей макушкой, оторвет от земли и поднимет на плечах в небо? В счастье поднебесное? Наивный бред... Чтобы рисовать с ней веселые граффити - нужно быть с ней. Именно с ней. Это не входит в мои планы. У нее аморальное навязывание счастья. У меня счастье просто аморальное. И они не коннектятся. Потому что из разных материй. Не знаю с чем сравнить. Что-то типа: я покупаю/она не продается или: она доверяет/ я обманываю или: я думаю, что ей нравится быть обманутой и что я умный манипулятор/а она проповедует открытость и крутит пальцем у виска, видя меня на сквозь....Не совместимо, одним словом. И это стало раздражать…»
- Можно подумать: не все - крысы, - наконец изрек я, не совсем то, что хотел на самом деле озвучить. Вспомнилось, как орал на нее оглушающей тишиной, чтобы она оставила меня в покое и ушла, а когда она наконец ушла – не мог перестать плевать ей в спину. – На самом деле…
Я осекся. А ведь и правда. Если – как обходчик говорит – отмотать – на самом деле, почему?
У меня ответа не было. Я посмотрел в глаза его мохнатой морды. Он пожевал губами где-то внутри своей бороды и предположил:
- На самом деле?.. Она видела в тебе манящий свет. Действительно твой собственный или это было отражение ее самой? Кто знает? Ой, молчи… ты-то, ясень пень, будешь голосовать за первое, я знаю. Вот, держи корону - приклей её ко лбу и не снимай... Так...Притянулась она к тебе, как мотылек к свету, похоже. Пока летала поодаль, ей было с тобой хорошо, тебе, возможно, тоже. Но потом ты своими словами сначала извозил ее крылья в сиропе из слякоти своих липовых планов. А потом у вас возникла взаимность: тебя тошнило от  порхающих светлячков её pure  love, а её - от того, каким ты стал в целом. Ей искренне жаль тебя, я думаю. Хотя бы потому, что она вон, ходит и улыбается, а ты водишь колесиком вартенберга по своему деревянному любопытному носу (хотя все, что с ней дальше будет происходить никак тебя не касается) - до кровавых мозолей, и все еще продолжаешь плеваться, хотя рот высох и способен извлекать из себя лишь шипенье хамсин...
- Ой, да для меня это вообще не важно.
- Разумеется, она же для тебя не важна. Она для тебя такой же безымянный янтарный призрак, как и все остальные. Немножко необычный. Ты так и не понял, чем – но даже это не важно. Ты смоешь ее лицо и имя. Серной кислоты у тебя хватает? Если – нет, скажи, я подгоню еще канистру.
- Да, давай, - кивнул я. Серной кислоты у меня хватало, но лучше всегда иметь запас. Мало ли кого еще нужно будет дезавуировать. Дезинтегрировать. Обэфтаназить. То есть – это все, но в обратном порядке.
Глаза обходчика снова вытянулись к вискам:
- А ведь ты хотел из нее чучелко набить? Верно? Такое же, как твоя сова? Чтобы временами подергивалась?
Он подмигнул и вышел.
А я остался.
У меня много дел. Поговорить со стеной, начертить купол, который я замыслил построить над своим вагоном, и забор… Нужен забор…
Я переворачиваю билет и начинаю рисовать на его обороте. Скоро я совершенно забуду, зачем он был нужен.