Восемь лет спустя

 Памяти матери

Четвёртого января две тысячи шестнадцатого года нашей мамы не стало. Прежде она неизменно являлась мне в эту ночь, но, миновав седьмую годовщину, словно умыслила более не напоминать о себе. Должно быть, знает: сын помнит и не забывает.

Время воистину врачует, и боль утраты отступает мало-помалу. Житейская суета не оставляет места тоске и печальным думам. Вереница событий теснит из сердца сокровенные воспоминания о самом родном человеке.

Мало обнимал, мало целовал. Не договорил, не дослушал…

Мне вспоминается, как, бывало, капризничал я, ещё ребёнком, когда ты тащила меня на себе вверх по крутой Ламской горе, а во мне пылал жар — под сорок, — и ангина не давала вздохнуть. Было мне тогда лет пять, и был я мальчиком изрядной полноты: ноги и руки — точно куриные окорочка, щёки тяжёлым грузом лежали на подбородке. А ещё тот дурацкий вязаный чепчик с помпоном, что ты непременно на меня надевала, — и походил я на хорошенькую, но чрезмерно упитанную девочку. Помнишь ли, мама?

А когда ты носила под сердцем мою сестру, я всё равно не желал ступать самостоятельно:
— Мама, мне тяжело, возьми на ручки!

И в десять, и в двадцать, и в тридцать, и в сорок лет — всё я что-нибудь брал, но не давал. Дай-дай-дай! За маминой спиной, за маминым теплом. Где бы меня нелёгкая ни носила — всегда знал: мама рядом, мама выручит.

Что теперь говорить…

Прости меня за всё, мама.

Быть может, приложенное изображение покажется неуместным, но это один из последних снимков, сделанных при жизни, когда мама уже тяжело болела, однако всё ещё обретала в себе силы улыбаться, а подчас и шутить.