Азбука жизни Глава 10 Часть 229 Превзошла сама себ

Глава 10.229. Превзошла сама себя

Сен-Тропе. Наш отель. Белый зал с панорамными окнами в ночное море, усыпанное отражениями яхтенных огней.

Вечер начался тихо — как всегда, когда собираемся мы, свои. Но музыка, как живое существо, постепенно заполнила пространство. Эдик, отыграв свои новые композиции — строгие, выверенные, как архитектура, — незаметно перешёл к лёгкому, джазовому аккомпанементу, бросив мне взгляд: «Давай, поддержи».

Но я не была готова. Не сегодня. Голос — не инструмент, его нельзя включить по требованию. Он должен проснуться сам.

Ребята, тонко чувствующие это состояние, плавно переключили внимание на саксофон Дениса. Его звук, тёплый и немного надтреснутый, поплыл под сводами, наполняя тишину негромкой грустью. Затем к нему присоединился Сашенька Свиридов с гитарой — он сидел чуть в стороне, улыбаясь своей всегдашней, чуть тайной улыбкой, и шепнул, проходя мимо: «Решил подработать». А потом, словно из самой толщи воздуха, зазвучал симфонический оркестр Владимира Александровича. Ребята из Парижа, прилетевшие двумя днями раньше, влились в музыку так естественно, будто играли вместе всю жизнь.

Это был подарок. Подарок от Николеньки, устроившего нам этот праздник в разгар сезона. Такими большими мы здесь ещё не собирались — но дядя Дима, предусмотрев всё, выстроил на вилле гостевой дом. Теперь это место станет нашей общей точкой притяжения — и для Дианы из Португалии, и для парижан, уставших от сырости и суеты. Особенно для детей, которые сейчас с восторгом кувыркаются в бассейне, спасаясь от питерских и московских морозов, к которым мы за эти годы окончательно отвыкли.

Дениска снова взял тему — его саксофон звучал теперь светло, почти беззаботно. И тут ко мне подошла Татьяна, его мама. Глаза её блестели.

— Викуль, я так тебе благодарна.
— Особенно благодари за своего сына Эдика и Владимира Александровича, — сказала я, глядя на Дениса. — Он ожил с ними. После потери отца и деда… ему это было нужно.
— Но ему понравилось твоё последнее выступление на сольном концерте Дмитрия Александровича, — добавила она.
— Когда он играл «На бис» по моей просьбе.
— Но и ты пела тогда… необычно.
— Сбросила двадцать лет, — улыбнулась я. — Вспомнила нашу поездку в Ригу.
— Ты рассказывала на Адмиралтейской, когда все жили в твоей квартире. Дениска тоже часто вспоминает.

Это и понятно. Он не забыл своё детство в нашей студенческой, шумной, бесшабашной среде — среди конспектов, споров о музыке и бесконечных чаепитий на кухне до утра.

Ребята на сцене, кажется, уловили настроение нашего разговора. Эдик плавно ввёл свою новую, ностальгическую композицию — ту самую, в которой слышны отголоски старого пианино в общежитии и запаха первых весенних дождей за окном.

Но тут из зала донёсся тихий, но настойчивый голос: «Адажио…»

Воцарилась пауза. Короткая, напряжённая. Эдик замер у рояля, его руки лежали на клавишах, будто в раздумье. Потом он встретился со мной взглядом — и в его глазах я прочитала не вопрос, а понимание. Он кивнул, едва заметно.

И начал. Не аккордом, а тишиной. Тем самым вступлением, от которого у меня всегда сжимается сердце.

С подачи Танечки. Из-за наших общих потерь — её и моих. Она потеряла мужа и отца почти одновременно. А я… я потеряла папу и дедушку в шесть лет. Разница в возрасте, но не в боли. И не в том, как эта боль потом живёт где-то глубоко внутри, становясь частью тебя. Частью голоса. Частью того, как ты берешь высокую ноту — не с вызовом, а с той тихой, бесконечной нежностью, которую уже некому отдать.

Музыка нарастала. И я запела. Не голосом — всем существом. Каждой клеткой, помнящей тот детский ужас и то взрослое, выстраданное принятие. Звук лился не из горла, а из той самой глубины, где живёт всё, о чём мы никогда не говорим. О потере. О любви, которую не смогли вовремя высказать. О нежности, которая осталась нерастраченной.

Ребята на сцене играли так, будто дышали вместе со мной. Саксофон Дениса вторил, как далёкое, тёплое эхо. Струны оркестра обнимали звук, поддерживая, но не заглушая.

И вдруг я поняла — это тот самый момент. Тот, о котором когда-то говорила моя преподавательница по вокалу, строгая и мудрая женщина: «При определённых условиях, Виктория, ты превзойдёшь саму себя. Не в технике. В искренности. Когда поймёшь, что петь надо не для зала, а для тех, кого в зале уже нет. И для тех, кто остался, чтобы они услышали — они не одни».

Последние ноты. Я замолкла. Но сердце билось так громко, что казалось — его стук слышен в первом ряду, слышен Эдику за роялем, слышен самой музыке, замершей в воздухе.

В зале — ни звука. Ни аплодисментов, ни шепота. Только тишина, полная чего-то большего, чем восхищение. Понимания. Сопричастности.

Эдик, не вставая с инструмента, снова положил пальцы на клавиши. И начал «Адажио» с начала. Только рояль. Только он. И я поняла — петь я больше не смогу. Сегодня я отдала голосу всё. Теперь моя очередь — слушать. Слушать, как он, мой друг, мой маэстро, говорит за меня. Музыкой. Без слов.

И это было совершенно. Потому что в тот миг не было ни певицы, ни пианиста, ни зала. Была только музыка — как мост между прошлым и настоящим. Между потерей и благодарностью. Между шестилетней девочкой, потерявшей весь свой мир, и женщиной, которая нашла его вновь — в этой комнате, среди этих людей, в этих звуках.

Я превзошла себя. Не в мастерстве. В смелости — позволить боли стать красотой. И позволить красоте — стать утешением. Для Танечки. Для Дениски. Для всех, кто в тишине зала сейчас вспоминал своё.