Не судьба...

 .   Начиная писать этот рассказ, было у меня желание назвать его  "Девушка на возу.."  Это был первый вариант, и он казался мне довольно удачным. Но после некоторых раздумий я отказался от него в виду того, что это название не раскрывало полного смысла данного рассказа. Тогда появилась у меня мысль назвать его  "Марьянушка", принимая во внимание то, что у главной героини этого произведения именно такое имя. И всё время, пока сюжет рассказа вынашивался в голове, это название не вызывало у меня никаких сомнений. Но вот, закончив свой труд над данным опусом, я снова сменил ему название. На этот раз он стал называться  "Не судьба..". Почему я принял такое решение, ты, дорогой мой читатель, поймёшь сам, если наберёшься терпения и дочитаешь рассказ до конца.
     История, о которой здесь пойдёт речь, могла произойти в любой области, в  любом районе нашей необъятной Родины, поэтому точное название всех мест, где  происходили описываемые события, пусть остаётся моим маленьким секретом. Скажу только, что началось всё это в  деревне, довольно обширной и больше походившей на крупное село, поражавшей всех приезжих красотой своих улиц, чистотой лужаек перед домами и обилием зелени. Был здесь пруд с чистейшей родниковой водой, а от него почти вдоль всей деревни протянулся лиственный лесок. Росло там всё: и берёзы, и клёны, и осины. Попадались вязы и дубки. А уж кустарника какого только не было. Планового ухода за этим чудом природы не было никакого, но и зарастать дико ему не давали, постоянно вырубая там по надобности, кому что было нужно. Жерди, а если нужно, то и крупные деревья для хозяйства. Но не жадничали и большого урона леску не причиняли. Вот и рос он на радость всем, приманивая к себе всевозможных пичужек, а что особенно радовало, соловьёв. Стояла деревня среди полей, лугов, берёзовых рощ и множества разных перелесков. Местность была неровная, холмистая. На склонах холмов полоника летами росла. Чудо-ягода. Крупная, душистая, сладкая. Собирали её. И так ели, и варенье варили и пироги пекли.
     А ещё была здесь речка. Которая напоминала о себе только весной, в пору таяния снегов. Становилась широкой, бурной и довольно своенравной. Но вода спадала, и к началу лета она почти полностью пересыхала, оставляя после себя множество небольших прудиков на радость деревенской детворе. Купались в них, иногда и рыбу ловили. Бывало просто руками, замутив для этого воду, а больше кормяными корзинами. Наловив, тут же на берегу варили уху.
     Коренные жители деревни почти все поголовно были заняты в сельском хозяйстве Многие ходили работать на центральную усадьбу совхоза. Шоферами, трактористами, слесарями. Остальные находили работу здесь же, в деревне. В полукилометре от крайней избы была построена молочно-товарная ферма. Большая, каменная, современная по тем временам. Была она частью того же совхоза. Вот там и работали люди. Доярками, скотниками, возчиками, да мало ли кем? При ферме же была организована полеводческая бригада. И там многие были заняты работой по уходу за полями и сенокосными угодьями.  На эту бригаду так же возлагалась ответственность заготовки сена для фермы. Ну и чтобы закончить знакомство с деревней, скажу, что, был здесь магазин, хороший, просторный, каменный  и конечно же, был клуб. Клуб был новый, недавно поставленный, с ещё не потемневшими, жёлтыми стенами. Были так же футбольное поле и волейбольная площадка.               
  Вот в этой деревне и жила героиня моего рассказа - Марьянушка. Была она единственной дочерью супругов Бессемёровых, Георгия и Антонины. Георгий Алексеевич Бессемёров был здешним, коренным жителем. А вот Антонина Васильевна - из дальних мест. Георгий, а тогда ещё просто Гера Бессемёров, служил где-то на Урале. Оттуда и привёз с собой молодую жену Тоню. Женщина она была хорошая. Видная, заботливая, работящая, характером простая и отзывчивая.  Первое время дичилась как-то, всё ей непривычно было на новом месте. Но уже через пару месяцев прижилась, обвыклась, и уж стало ей казаться, что жила она здесь с малых лет. Тосковать ей особо было не по кому. Воспитывалась она в детском доме, так как в войну осталась круглой сиротой. И вспоминала она порой одну только нянечку из того самого детского дома, которая осталась там на Урале.                Жизнь у них задалась с первых дней. Жили дружно. А уж когда родилась у них дочка Марьянушка, так словно свету у них в доме прибавилось. Многие их житью завидовали. Завидовали по-доброму, зла им не желали, а помочь, коли нужда какая бывала у них, не отказывался никто. Да и сами они в охотку другим помогали.  Марьянушка росла девчонкой спокойной, терпеливой и, что самое интересное, почти никогда не плакала. Охотно шла к соседям, пока мать с отцом на работе были. Ждала не куксилась. Там тоже дети были, почти её ровня. Вот под приглядом старенькой бабки она, с ними играючи, и дожидалась когда, вернувшись с работы, заберут её мать с отцом.               
  Шли годы. И с каждым годом подрастала Марьянушка. Из бойкой, говорливой никогда не унывающей, шустрой девчушки к своим неполным семнадцати годам стала она высокой, стройной и симпатичной девушкой. От родителей унаследовала она всё самое лучшее. Лицом была похожа на отца. Но в более нежных и тонких чертах. От матери досталась ей красивая, статная осанка и походка. Плавная, ровная.. Засмотришься, залюбуешься. И вроде ничем особенным не отличалась Марьянушка от своих подруг, а вот увидишь - и глаз не оторвёшь. Век бы смотрел - не насмотрелся. Бывают же такие на свете! А главная-то её красота заключалась в характере. Добром, приветливом, отзывчивом - это вот тоже от родителей.               
   Деревенская жизнь - штука непростая. И разобраться если, вроде как незавидная. А ведь завидовали некоторые. Особенно те кто приезжал к деревенским родственникам на праздники, а то и просто погостить на неделю, на две. Попив вдоволь молока деревенского, попробовав сметанки из погреба, в которой ложка стоит не падая, да картофельного яблочника из печки, румяного, поджаристого и уж такого вкусного, что язык проглотить в пору. Нагулявшись по цветущим лугам да тенистым берёзовым рощицам, до сыта насладившись сельской тишиной и медвяным воздухом, не раз говаривали они, дескать, что вам тут не жить.. Рай земной, да и только. И наверное не ведали они, а скорее всего делали вид, что не ведают и не догадываются, сколько труда, порой непосильного, вложено в то, чтобы жизнь деревенская хотя бы казалась такой райской, сытной и беззаботной. Сколько сил отнимала работа в совхозе в пору страды, как был нелёгок труд доярок.. Без выходных, без отпусков.. И как уставали механизаторы летом под палящим солнцем, весной и осенью в слякоть, зимой в морозы. А кроме всего этого у каждой семьи было своё хозяйство: двор, полный скотины, огород, картофельный участок.. Без этого не проживёшь.. И, казалось бы, в вечных своих заботах не оставалось у людей ни минуты свободной, чтобы полюбоваться красотой, среди которой они живут, порадоваться жизни, отдохнуть от трудов праведных и в конце концов просто улыбнуться друг другу.. Но так только казалось. Как бы не было трудно, в любую пору года находилось время у людей и для праздников, во время которых они забывали об усталости.. Приодевались, преображались, добрели.. Пели, плясали, ходили в гости из дома в дом, принимали гостей из соседних селений.. И звенели, звенели, не умолкая, гармошки...               
  В любой деревне, какой бы большой она не была, все люди проживающие в ней, знают    друг друга в лицо. И каждый о каждом всё. И хорошее, и плохое. Нет секретов в  деревне. Ссорятся, мирятся, сходятся, расходятся.. Всё на виду.  Живут дружно, не смотря на случающиеся иногда скандалы и стычки. Так уж повелось. Как у взрослых,   так и у ребятишек.               
   Марьянушка, как и все остальные, знала в деревне всех. И молодых, и старых. Принимая во внимание её простоту и отзывчивость, в подругах у неё были все девчонки её возраста. Да и те кто постарше, и те кто помоложе не чурались её. Дружила она со всеми, но были у неё две подруги, с которыми она общалась больше и чаще, чем с другими. Это были девчушки, жившие неподалёку. На той же улице, где жила Марьянушка. Одна из них, Галя Шувалова, была по характеру точной копией Марьянушки. Необидчивая и безобидная. Всегда готовая выручить любого попавшего в затруднительное положение. Бескорыстная, умная, заботливая, чистоплотная. Складная, симпатичная. Её никто никогда не видел неумытой, не причёсанной или в грязной одежде. Другую подружку Марьянушки звали Лидой. Ну, а попросту - Лидкой Комковой. Она резко отличалась от обеих своих подруг. Была она немного постарше их. Где-то месяца на два. Это никем не принималось во внимание, кроме неё самой. Но так или иначе она была старше своих подруг и поэтому требовала к себе уважения с их стороны. Может уважения она и не требовала в полном смысле этого слова, но всегда стремилась к этому. Во всём, всегда хотела быть первой, не терпела ни в чём возражений и готова была лезть в драку, доказывая свою правоту. А что самое плохое было в её характере, так это то, что она была очень завистлива. И завидовала она всегда в большей степени Марьянушке. Зеленела от зависти, увидев новое платье на подруге, злилась от того, что та была отличницей и что это легко ей давалось. А уж то, что знакомые мальчишки заглядывались на Марьянушку больше, чем на неё, приводило её в настоящее бешенство. Антонина, жалея свою дочь, не раз говаривала, что не подруга ей Лидка и что ни до чего хорошего эта дружба не доведёт. Видя как Лидка частенько ссорит между сбой Марьянушку и Галину, не раз она выпроваживала её из дома, наказывая больше к ним не заглядывать. Марьянушке и самой-то не хотелось дружить с Лидкой, но та каким - то невообразимым образом вновь и вновь завладевала её доверием и снова оказывалась в её подругах. Во всей красе характер Лидки проявился позднее.               
  Случилось это так. У Марьянушки был прекрасный голос и хороший музыкальный слух. Она часто и охотно пела услышанные по радио или разученные под пластинки песни. Пела для себя, что-то делая по дому, или по дороге, когда доводилось куда-то идти. На это обратили внимание в школе. И она, сама того не ожидая, попала на районный конкурс юных исполнителей, где и заняла первое место за прекрасно исполненные песни советских композиторов. После этого её пригласили на областное телевидение. И передачу с песнями в её исполнении увидела вся наша страна. Вот этого-то ей Лидка простить не могла. Какие только козни не строила она подруге, распуская о ней всевозможные сплетни и выдумки. Но при этом, оставаясь с ней наедине, льстиво называла её и нашей-то Зыкиной, нашей-то знаменитостью.. Всячески стараясь доказать Марьянушке, что она безмерно рада за неё и остаётся её верной подругой. Но не зря утверждает народная мудрость, что истинные друзья познаются в беде.    
  И беда не замедлила явиться. Когда Марьянушка уже сдавала последние экзамены за десятый класс, у неё не стало отца. Георгий Алексеевич был гипертоником. Болезни своей он вначале не замечал. А узнав о ней, по молодости не придал ей особого      внимания. Однако со временем начал лечиться. Лежал несколько раз в больнице на обследовании. Пил прописанные таблетки, другие снадобья. Наверное не очень-то они и помогали. Но не смотря на то, что его часто донимали головные боли, никогда ни на что не жаловался. Напротив, всегда выглядел жизнерадостным, бодрым и весёлым.  Любил попеть, поплясать в праздники. Выпивал с друзьями. Онако знал меру и лишку никогда за воротник не закладывал. Любил попариться в баньке, но, зная о своей болезни, нечасто позволял себе это. Любил свою Антонину. Любил искренне, не скрывая своих чувств. А уж в Марьянушке так просто души не чаял, заботясь о ней, в меру балуя и лелея.               
  Работал он начальником ремонтной мастерской в совхозном гараже. Хлопотная у него была должность. Постоянно давал о себе знать дефицит запчастей. Часто приходилось ездить в район, в область, а иногда и в другие места, правдами, а иногда и неправдами, доставая нужное. Но работал хорошо, с душой и умеючи. Отчего совхозная техника всегда была на ходу и в надлежащем порядке. И постоянно, возвращаясь из очередной командировки, привозил он подарки жене и ненаглядной своей дочке, несказанно радуя обеих. Так было всегда.               
  Всё случилось неожиданно, когда ничто не предвещало беды. В этот день они закончили окучивать картошку. Участок у них был большой, окучивали почти целую неделю. Конец работы выдался как раз на субботу. Завершив такое нелёгкое дело, а случилось это до обеда, наспех перекусив, Антонина ушла на ферму, она работала дояркой, а Георгий, у него этот день был свободным, занялся баней. Марьянушка начала прибираться в доме. Пока топилась баня, Георгий Алексеевич замочил в тазике берёзовый веник, сделал кое-что по хозяйству, а заодно подмёл дорожку, ведущую к крыльцу. И когда всё было готово, взяв свежее бельё, пошёл мыться. Антонина всегда мылась последней, когда приходила с вечерней дойки. Баню для этого подтапливали. Иногда вместе с ней ходила Марьянушка, помогала матери стирать скопившееся за неделю бельё и грязную одежду. Но сегодня стирки не предполагалось. Решили отложить, так как устали за неделю, возясь с картошкой. Георгий Алексеевич мылся долго. Парился, наслаждался... На душе было спокойно и отрадно от того, что самая трудная летняя работа наконец-то сделана и до сенокоса можно отдохнуть. Веником выгонял он из себя накопившеюся усталость, изредка плеская кипяток на раскалённые голыши, от чего те сердито шипели, наполняя жарким паром всё пространство бани.               
 Напарившись и одевшись в предбаннике, Георгий пришёл домой. За ним вслед пошла мыться, успевшая в этому времени прибраться в доме, Марьянушка. А вскоре с фермы пришла и Антонина. Увидев мужа, пьющего за столом чай, поинтересовалась:         
  - Парился?               
  - Парился..               
  - Ведь нельзя же тебе, сам знаешь..               
  - Да ничего, Тонь, я уж забыл когда и парился, да и устал сегодня..            
  - Приляг, может постель приготовить?               
  - И то, прилягу... Ты вот что, налила бы мне стопочку.. После баньки-то..             
  - Да ты, отец, никак спятил. Да разве можно тебе? Подумай-ко..               
  - Ничего, Тонь, всё хорошо будет. Да и день-то какой. И с картошкой управились, и суббота как раз..               
  - Гер, не жалко мне стопки для тебя, сам знаешь, да хворь-то у тебя больно не хорошая..               
  - Да уж.. Господь наказал. За что только не сказал..               
 Антонина достала из шкафа початую бутылку, налила стограммовую стопку, пододвинула мужу, поставила на стол тарелку с тушёной курятиной.               
  - Гер, выпивай да ложись сразу, не ходи сегодня никуда..               
  - Не пойду, Тонь.. И впрямь отдохну..               
  Выпив и закусив, Георгий Алексеевич лёг. Заснул сразу. Не слышал как пришла из бани Марьянушка, как уходила на вечернюю дойку Антонина, как она вернулась, ходила в баню, расчёсывала волосы и укладывалась в постель. Он спал. Ночью однако ему стало плохо... Антонина поначалу спросонок не могла разобрать, что именно её тревожит. Но, придя в себя, поняла, что стонет муж. Желая разбудить, она дотронулась до него. Он был холодным, влажным. Пытался встать, но тело его не слушалось. Он что-то мычал, не в силах произнести ни слова..               
  - Господи, - взмолилась Антонина, - да что это такое? Марьяна! Марьянушка, доченька, иди скорее.. Отцу плохо..               
  Недавно вернувшаяся с гулянья Марьянушка, ещё не успевшая как следует заснуть, вскочила как ужаленная и в потёмках долго не могла найти и накинуть на себя халатик. Когда она вбежала в комнату родителей, мать в одной ночнушке стояла склонившись над отцом. Тот тяжко стонал, тянул к матери левую руку и, видимо, что-то хотел сказать. Но это было ему не по силам.               
  - Марьянушка, - мать повернулась к дочери, - беги на ферму, там телефон, вызывай фельдшерицу. Пусть бежит скорее. Беги, доченька, поторопись.             
  Ферма была недалеко, и Марьянушка, набросив на плечи первое, что попалось под руку, скорым шагом выбежала из избы. До фельдшерицы дозвонилась она быстро. Та словно ждала её звонка. Поняв, что от неё требуется, и быстро собравшись, дело было привычным, она вышла из дома. От центральной усадьбы до деревни, где её ждали было более трёх километров. Она спешила. Но, к сожалению, крыльев у неё не было. Добежала она минут за сорок. И, едва взглянув на больного, сразу поняла: дело здесь не простое. Здесь нужен был специалист, её познаний и опыта в медицине при такой болезни явно было недостаточно. Больного нужно было срочно доставить в районную больницу. Сделав всё, что было в её силах, она обратилась к стоящей рядом Антонине:               
  - Тонь, машину бы надо. Георгия нужно в больницу. Случай очень серьёзный.      
  - Господи, - взмолилась Антонина, - где машину-то найдёшь ночью-то?            
  - Мам, - сказала Марьянушка, повернувшись к матери, - к тётке Хаврониной сын из города приехал. Я видела машина под окном стоит. Может его попросить?            
  - И впрямь, дочк, сбегай, родная, попроси. Не откажет может.               
  Марьянушка побежала. Володя, а именно так звали сына тётки Хаврониной, согласился сразу. На стук Марьянушки он вышел в одних трусах и, узнав в чём дело, сказал ей, чтобы она шла домой, а он через пять минут подъедет. И правда, прошло совсем немного времени, как УАЗик-буханка уже стоял у крыльца дома Бессемёровых. С помощью разбуженных соседей Георгия Алексеевича на одеяле, так как носилок не нашли, вынесли и уложили в салоне машины. В больницу с ним поехали фельдшерица и Антонина. Плачущую Марьянушку оставили дома.               
  До районного центра доехали быстро. Георгий Алексеевич стонал. Его тошнило, сводило судорогой, левая рука то поднималась к груди, то вытягивалась вдоль тела. Правая не шевелилась. Приняли их сразу, так как о несчастье здесь, видимо, уже знали и были готовы к приёму больного. Передав больного дежурному врачу, высказав при этом предположительный диагноз, фельдшерица ушла к кому-то из родственников, живших неподалёку. Звала с собой Антонину, но та отказалась, решив провести остаток ночи в приёмном покое, мысленно надеясь, что её присутствие хоть как-то поможет её мужу. Не помогло.                Георгий Алексеевич умер ближе к полудню. Инсульт. Парализовало правую сторону тела. Плохо. Если бы левую, мог бы остаться в живых. Так чаще всего бывает.  О его смерти сообщили по телефону в контору совхоза, а оттуда позвонили на ферму, где был единственный телефон в деревне. Антонине, недавно вернувшейся из райцентра, и Марьяне, не отходившей от матери ни на шаг, сообщила об этом прибежавшая с фермы соседка. У Антонины, услышавшей горестную весть, подкосились ноги, она осела на пол и глухо застонала. У Марьянушки задрожали губы и из глаз потекли крупные слёзы, задёргались плечи, она зарыдала горько-горько. Смерть отца принесла в их дом несчастье, о котором они ещё вчера и не помышляли. Нежданно, негаданно, жестоко.               
   Покойного Георгия Алексеевича привезли в тот же день вечером, уже омытого, обряженного и в гробу. Мужчины, случившиеся здесь, в скорбном молчании сняли гроб с кузова машины и внесли в дом. Поставили на приготовленные табуретки в красном углу. Перед иконами ровным огоньком горела лампадка. К гробу подвели под руки ослабевшую от горя Антонину и усадили на поставленный рядом стул. Бледная, враз похудевшая, обессилившая, вдруг постаревшая Антонина, убитая свалившимся на неё несчастьем, склонилась к лицу мужа и безмолвно застыла, словно окаменев, не замечая людей, подходивших к гробу посмотреть на покойного, старавшихся успокоить её, советовавших ей поплакать. Ничего она не замечала, и ни слезинки не пролилось из её глаз. Плакала Марьянушка. Плакала не переставая, утирая слёзы промокшим насквозь полотенцем. Лицо у неёё было бледным и опухшим. Рядом в ней стояла её верная подруга Галя Шувалова. Тоже с полными слёз глазами. Лидки не было. Забегая вперёд, скажу, что она пришла только на похороны и то к гробу близко не подошла. Боялась ли она покойников, по другой ли какой причине, мне неведомо. Но и слов соболезнования Марьянушке она не сказала. Стеснялась ли чего-то, не знала ли как это сделать, остаётся только догадываться. Всё может быть.. А ведь считалась подругой Марьянушки. Бог ей судья.               
    Похороны состоялись на третий день, как у нас заведено. Выпало это на вторник. Народу к дому Георгия Алексеевича собралось много: сошлись и съехались все его родственники, свои деревенские и жившие в других местах, ближних и дальних. Пришли друзья-товарищи покойного. А так же нашли время придти проводить в последний путь хорошего человека почти все жители деревни. Под молитвы певчих и под звуки духового оркестра гроб с телом покойного вынесли из дома. Вконец обессилившую Антонину вывели под руки. Идти самостоятельно она не могла. Марьянушка, видимо, выплакав все слёзы, уже не плакала, а только смотрела на всё ничего невидящим, бессмысленным взглядом. После прощания и окончания всех соответствующих церемоний траурная процессия медленно тронулась в сторону кладбища. Гроб по очереди несли друзья Георгия Алексеевича. Туда, откуда никто ещё не возвращался.               
  Последний экзамен Марьянушка сдавала уже наполовину сиротой. Сдала. На отлично.  Как и все предыдущие экзамены. Потом был торжественный выпускной вечер, на котором выпускникам вручили заслуженные аттестаты зрелости. И, конечно же, был бал. Шумный, весёлый.. Но Марьянушка пробыла на нём чуть больше часа и ушла домой вместе с матерью. Хотя та, уже немного оправившаяся от перенесённой утраты, уговаривала её остаться и веселиться вместе со всеми. Когда пришли домой, не стали ложиться спать. Сели за стол, да так, разговаривая, и просидели почти до рассвета. Пожалели и поплакали, что отец не дождался этого дня. И, едва успокоившись, вспомнили его мечту увидеть Марьянушку студенткой и заплакали снова. Марьянушка, жалея мать, сказала, что ни в какой институт она не пойдёт, а останется в деревне и будет работать в совхозе. Антонина ответила на это беспрекословным отказом. Сказав при этом, что жизни своей не пожалеет, но дочь свою выучит, чего бы это ей не стоило. Потому что этого хотел отец, и этого хочет и она. Марьянушка, хоть и сжималось у неё сердечко от жалости к матери, согласилась.               
  Спустя некоторое время, необходимое для сбора документов, Марьянушка вместе с матерью уехали в город. Антонина не пустила дочку одну, всё ещё считая её маленькой и несмышлёной. Но, приехав на место, сама растерялась от обилия машин, людского нескончаемого потока, и, если бы не Марьянушка, не знала бы, как и шага ступить. Марьянушка же, хотя тоже в городе не часто бывала, освоилась быстро и опекала свою мать всё время, проведённое ими среди городской толчеи. Документы сдали быстро. Потом нашли дальнюю родственницу, жившую недалеко от института, договорились, что Марьянушка поживёт у неё, пока сдаёт экзамены. И, сделав кое-какие необходимые покупки, вернулись домой.               
  До экзаменов ещё оставалось время, и Марьянушка, с одобрения матери и с условием, что всё свободное время она будет заниматься подготовкой к поступлению в институт, пошла работать в полеводческую бригаду. Было время сенокоса. Полеводческую бригаду возглавлял в ту пору Гласов Викентий Никитич. Гласов - это его официальная фамилия. По паспорту. А по-деревенски и он, и вся его немалая родня звались Стикачёвыми. Гласовыми в деревне была чуть ни не треть проживающих. И чтобы их как-то различать, звали их кого Палёниными, кого Скудейкиными, кого Матрёниными.. Ну, а эти звались Стикачёвыми. Вот из них-то и был Викентий Никитич. Было ему в ту пору двадцать семь лет. Высокий, в меру упитанный, неплохо сложенный, представительный, с хорошо подвешенным языком и ярко выраженными ораторскими способностями. Любил выступать на собраниях и поэтому был всегда на виду у начальства. На всех районных и областных конференциях в числе совхозных представителей он был непременным участником. Выпивал, но всегда в меру и только в хорошей компании. Не смотря на все перечисленные его достоинства, особым уважением среди рабочих совхоза он не пользовался. Был довольно высокомерным и к тому же нечистым на руку. Всему, что плохо лежит, находил место у себя в хозяйстве. Ну, а кроме всего прочего, был он большим охотником до любовных приключений. А попросту бабником. Жил по принципу, что всех баб не перелюбить, но стремиться к этому надо. Вот в бригаду, которой он руководил, и пошла работать Марьянушка.               
 Марьянушку бригадир знал. Жил он в той же деревне, да и недалеко от Бессемёровых, и поэтому расцветающая нежным цветком девушка не могла не попасть в поле его внимания. Антонина ещё в детдоме портновскому делу научилась. Да так, что и мастерам некоторым в умении не уступит. Вот и рядила она свою дочку, словно куколку. Платьица шила, сарафанчики, кофточки разные.. Красивые, модные, с выдумкой. Потому-то и была её Марьянушка самой приметной среди своих сверстниц. И радовались добрые люди, глядя на эту живую картинку. Вместе со всеми любовался ей и Викентий. Любовался пока та была девчонкой несмышлёной. Надо сказать, что Марьянушка ещё с малых лет всегда казалась заметно старше, чем на самом деле. А к шестнадцати годам из девчонки-подростка как-то сразу вдруг превратилась в видную, стройную девушку, на выданье. Вот тут-то и потерял Викентий Никитич голову. И хоть был он женат и бегал по улицам его первенец, не мог он ровно дышать при виде такой красавицы. Наблюдал за ней из окна, когда она, бывало, проходила мимо. Оборачиваясь смотрел ей вслед, когда случалось встретиться на улице. А однажды подкараулил её у колодца, куда она пришла за водой. И едва, ничего не подозревающая, Марьянушка сняла коромысло с плеч, облапил её и полез целоваться. Но не удалось ему насладиться сладостью девичьих губ. Марьянушка хоть и молодая была, да разворотливая, и рука у неё оказалась довольно хлёсткой. Такую оплеуху влепила наглецу, что тот с ног слетел и, зажав рукой горящую щёку, убежал. Но не успокоился на этом. Всё ещё на что-то надеясь, следил за Марьянушкой, стараясь застать её где-либо одну. А однажды утром, когда по обыкновению деревня пустела, зная, что Марьянушка в это время прибирается дома одна, зашёл в избу и, обхватив её левой рукой, правой стал судорожно и торопливо шарить по её груди, стараясь расстегнуть пуговицы её домашнего халатика. Вывернулась Марьянушка из рук насильника, опрометью кинулась вон из дома, разлив при этом ведро с водой, стоящее на полу.               
  Струсил после этого Викентий не на шутку. Боялся, что расскажет Марьянушка об этом своей матери. Но время шло, а об этом случае так никто и не узнал. Это успокоило сластолюбца, и он не терял надежды. Видно потерял он совесть совсем, если она у него была. Известно, что у сирот ни отца, ни матери, а у бесстыжих ни стыда, ни совести.               
  Нравилось Марьянушке работать в бригаде. Вместе со своими подругами, которые на время сенокоса тоже влились в коллектив сенозаготовителей, и со всеми остальными совхозными работниками и работницами приходила она утром на ферму, а оттуда они всем гамузом отправлялись в луга. Ворошили подсыхающее сено, скошенное механической сенокосилкой, копнили сухое, складывали его в огромные стога. Иногда в кузова машин или в тракторные тележки. Любила Марьянушка сенокосную пору ещё с малых лет. С того времени, когда мать рано утром посылала её в луга отнести отцу завтрак. И с тех пор запомнилось ей, как с узелком в руке спешила она к месту, где косил её отец. Иногда останавливалась, ложилась на землю и подолгу любовалась голубым бездонным небом, рассматривая плывущие лёгкие белые облака. Бывало, размечтавшись, она забывала, что её ждёт отец, а вспомнив, вскакивала и не шла, а почти бежала. Отец непременно встречал её доброй улыбкой, называл помощницей, без которой он не знал бы что и делать и обязательно вручал ей букет спелой полоники. Это было давно. Но Марьянушка не забывала этого и любила эту, хотя и тяжёлую, хлопотливую, но всегда весёлую, с безобидными шутками и с беззлобными подначками, пору. Сама тонкая, как тростиночка, гибкая, загорелая, в коротком летнем сарафанчике, сшитом умелыми руками матери, ловкая и проворная, она невольно притягивала  к себе взгляды и женщин, и мужчин. И хотя все мужчины, работающие в бригаде, были людьми семейными и пожилыми, а нет-нет да и кинут взгляд на Марьянушку. Она этого не замечала. А не замечала потому, что в последние несколько дней её волновало одно вроде бы совсем незначительное событие, а если точне сказать, открытие. Заметила она совершенно случайно, что тайком, так, чтобы никто не заметил этого, посматривает на неё молоденький тракторист, прикомандированный к их бригаде на время сенокоса, Веня Завьялов. Поначалу не придала она этому ни малейшего внимания. Мало ли кто на кого смотрит. Ей-то какое дело? Но заметив это второй и третий раз, вдруг поняла она, что это совсем не случайно. А более того насторожило её то, что заметила она, как Веня сразу же отводит свой взгляд в сторону или опускает в землю глаза, стоит ей только взглянуть на него.               
  Открытие это смутило и растревожило её. До сих пор не знавшая никакой любви, кроме родительской, она не знала, как ей быть при данных обстоятельствах. Не ведала она, что может ещё и не сама любовь, а чувство сродни ей постучалось в её неискушённое сердечко. О Вене она почти ничего не знала и никогда не думала, хотя они и встречались раньше. Жил он в том селе, где находилась центральная усадьба совхоза. Недалеко. И поэтому иногда, хоть и не часто, приходил он с друзьями в их деревенский клуб. И даже несколько раз приглашал Марьянушку танцевать. Но танцевал он не только с ней, поэтому никаких заключений из этого Марьянушка не делала и даже не думала об этом.               
  А вот Веня, или Венишка Ёжик, как все называли его в родном селе, о ней думал. Был он старше Марьянушки на два года. И этой весной его должны были забрать в армию. Но в конце апреля сломал он руку и получил отсрочку до осени. Ёжиком его в детстве называла мать. Не любил он, когда его ласкали. Особенно когда гладили по голове. Насупится, брови нахмурит, и взгляд у него становится при этом колючим, иначе и не скажешь. Вот мать-то про него и говорила: "Ну чисто ёжик с иголками". С той поры и пошло Ёжик да Ёжик. Ну, а он не обижался. Хорошим был пареньком. Беззлобным, общительным. И умным, на редкость сообразительным. А главное - бесхитростным, простым. Мать-то его ещё простодырым звала. Но это уже не в обиду, а любя, ласково. Души она в нём не чаяла. Растила она его одна, можно сказать, без мужа. Хотя и был у неё муж, а у Венишки был отец. Только непутёвым он был человеком. Шатун, да ещё такой, каких мало на свете сыщешь. Смолоду не мог на месте усидеть. Где его только черти не носили. И в Сибири побывал, и на Сахалине, и на севере крайнем.. Но о семье не забывал и денег жене с сыном слал отовсюду, где бы не работал. Честным был, а простотой Венишка в него пошёл. Но пропал он безвестно. Случилось это, когда Венишке шёл пятнадцатый год. Розыски никаких результатов не дали. Пропал. Словно и не было человека.               
  У Венишки было ещё одно прозвище. Вороний спаситель. Это свежее и к тому же редко употребляемое. Венишка на него не обижался. Да как-то и не привилось оно к нему. Но и не забывалось. А причиной тому был случай, о котором стоит рассказать. Стоит хотя бы потому, что он раскрывает ещё одну немаловажную грань Венишкиного характера. Грань, какая не у всякого человека ещё и найдётся. Суть же состояла в следующем.               
   В селе, о котором я веду разговор, было три серебристых тополя. Старых, если не сказать древних. Здоровых, кряжистых и необыкновенно высоких. Так вот один из них рос в аккурат напротив совхозного гаража. Был он, как это казалось всем, даже здоровее и выше своих собратьев. Вот на этом-то самом тополе и застряла злополучная ворона, из-за которой Венишка получил своё второе прозвище.          
  Неизвестно откуда почти на самом верхнем суку тополя оказался запутанный моток не очень толстой, но, видимо, довольно прочной бечёвки. Скорее всего, ворона в нём запуталась лапой ещё на земле и, залетев почти на самую вершину тополя, зацепилась им за сухую ветку. Да так ловко, что отцепиться самостоятельно уже не могла. Дёргалась, пыталась взлететь... Бестолково била крыльями по ветвям и никак не могла освободиться. Продолжалось это в течение всего дня. Обессилившая к вечеру, она уже не трепыхалась, а только орала охрипшим голосом на всю округу. То ли ругаясь благим матом, то ли взывая о помощи. На помощь ей однако никто не спешил. Одни останавливались под деревом, смотрели, некоторые даже жалели бедолагу, но мысли о том, чтобы выручить её, никому и в голову не приходило. Остальные же проходили мимо, не останавливаясь. Ну поорёт-поорёт да и околеет когда-нибудь. Свои же сородичи и расклюют её в своё удовольствие. Да и кому такая блажь в голову придёт - рисковать жизнью из-за вороны? Сорвёшься, не приведи Господь, с такой-то высоты, помрёшь, пока летишь. Это из-за вороны-то. Так и осталась бедная птичка на ночь одна со своей безутешной бедой.               
  Однако утром, спешащие на работу гаражники, к своему изумлению, не услышали вороньего карканья. Не нашли на тополе и её саму. Сгинула неведомо куда. Недоумение их вскорости было развеяно словоохотливым сторожем, который охранял совхозное автохозяйство и поэтому стал единственным свидетелем небывалого происшествия. Довелось же ему увидеть следующее.               
  Когда в гараже никого не осталось, вышел он из проходной, чтобы закрыть и запереть ворота. Вот тут-то и увидел он одиноко стоящего под тополем Венишку Ёжика. Тот курил, задрав голову к верху. А потом к удивлению оторопевшего сторожа, поплевав в ладони, начал ловко взбираться по стволу вверх. Добравшись до нижних ветвей и отдохнув с минуту, полез выше, теперь уже используя ответвления тополя как опры для ног. Через какое-то время он добрался до того места где находилась пленённая ворона. Держась за ствол одной рукой, Венишка попытался другой рукой дотянуться до сучка, за который зацепилась злополучная бечёвка. Это ему не удалось. И тогда... У рассказчика в этом месте аж губы задрожали.. И тогда Ёжик лёг на сук животом и, уже почти ни за что не держась, начал распутывать затянувшийся клубок. У него долго это не получалось. К тому же ворона неожиданно нашла в себе столько сил, что едва не сбросила на землю своего спасителя, нещадно колотя крыльями по его рукам. Когда же наконец клубок был распутан, освобожённая ворона камнем полетела вниз, и лишь у самой земли она успела расправить крылья и приземлиться, не пострадав при этом. А пока Венишка спускался с тополя, она, уже немного оправившись, где взлетая, где бегом скрылась за углом забора, даже не поблагодарив своего спасителя.  На Венишку Ёжика после этого смотрели по разному. Кто с удивлением, кто с восхищением, а иные так просто дураком обзывали. Как он объяснил свой поступок: ворона-то, ворона, конечно, а всё живая душа. И всё. И не было в нём ни обиды за дурака, ни желания хоть как-то оправдаться за свой, как всем казалось, безрассудный поступок.               
  Хорошим был Венишка человеком. И парнем он был видным. Выше среднего роста. Широкоплечий, спортивного телосложения, ловкий в движениях, стройный и подтянутый. С красивыми чёрными бровями на чистом лице... Всем парень взял, а вот в любви ему не повезло. Многие девчонки на него засматривались, но ему нравилась одна из них. И непросто нравилась. Любил он её. Да и она от него вроде не отворачивалась. А вот этой весной оказалось, что давно уже сохла она тайком по другу Венишки. Одногодку. Однокласснику. Перед самыми проводами всё и открылось. Провожала она Венишкиного товарища уже как невеста. Обещала ждать. А что было на сердце у Ёжика после этого, можно только догадываться. Виду он не показывал. Да ведь тоски сердечной не скроешь. Не весело парню было. Однако, как говорят, время лечит. Улеглась и у Ёжика кручина в душе.               
  И вот Марьянушка. Заметил он её сразу, как только она появилась в лугах. И залюбовался ей. Глаз от неё не отрывал, но стоило ей, словно почувствовав его взгляд на себе, посмотреть в его сторону, отводил глаза, и лицо его становилось горячим. Смущался, краснел. Благо под загаром это было не заметно. Так и пошло у них. Он, как только приедет на своём тракторе в луга, сразу же взглядом ищет её. А она, когда его нет, вроде как ненароком, а нет-нет да и бросит взгляд на дорогу: не едет ли? На этом вот бы и к концу подвести рассказ. Написать, как они, поборов своё смущение, стали встречаться, полюбили друг друга, поженились... Ведь, казалось, всё к этому и идёт. Да нет, не так всё вышло. Один только раз и подошёл Венишка к Марьянушке, а потом.. Лучше бы этого "потом" и не было вовсе. А потом было вот что.               
  Гласов Викентий Никитич хоть и считался бригадиром полеводческой бригады, в бригаде показывался только утром. Отдаст распоряжение, где и чем в этот день заниматься, и всё руководство бригадой передавал пожилой женщине Авдотье, своей родственнице. Мол, посмотришь там. Больше ни в поле, ни в лугах, ни в других местах, где находилась бригада, не показывался. Ему дела находились в конторе. Был он вроде как на посылках у директора совхоза, выполняя различные его поручения. Однако с некоторого времени, а именно с того самого дня, когда в бригаде стала работать Марьянушка, он словно бы вспомнил о своих прямых обязанностях и зачастил в бригаду. Ни дел, ни забот, требующих его присутствия во время работы бригады, не было. Каждый рабочий знал своё дело, а уж если возникали неясности, Авдотья и без него неплохо справлялась. Но раз уж приехал в луга, нужно было себя показать. И он в первые дни со знанием дела, напустив на себя важный вид, обходил каждую копёнку, наклонялся к ещё не просохшему сену, щупал, нюхал, делал всевозможные замечания. Не раз за день подзывал к себе Авдотью, что-то внушал ей, показывая то на не досохшее сено, то на небо. А сам, остерегаясь, как бы кто ненароком не заметил, поглядывал на Марьянушку. А то, бывало, и подходил к ней, вроде как по делу. Не давала ему покоя её стройная фигурка да загорелые, стройные ножки. И ведь были и другие девчата в лугах. Все загорелые, фигуристые, молоденькие, в таких же, как и у Марьянушки, коротких платьицах. Так нет... Словно приворожила она его. Марьянушка тяготилась его вниманием. Отворачивалась, делала вид, что не замечает, злилась. Да ведь и то подумать, он ей, в её неполные семнадцать лет, казался уже довольно пожилым мужчиной. Старше её чуть ли не вдвое, он почти ей в отцы годился.. А он всё подходил, всё заговаривал с ней, улыбался. Всё старался очаровать её.               
 А однажды, принёс ей полоники. Спелой, сочной, духовитой. В репейном листе. Не приняла Марьянушка подарка. Бедная девчоночка не знала куда деться. Ушла подальше, в дальний конец луга. Бабёнки, работавшие рядом, посмеивались, шушукались. Однако время было хлопотливое, жаркое, недосужное, и назойливость Стикачёва осталась как бы незамеченной. Но спустя некоторое время разразился скандал между рабочими бригады и бригадиром.               
  Случилось это во время выдачи зарплаты, когда члены бригады получали деньги. Оказалось, что Марьянушке денег выдали больше, чем остальным работающим на сенокосе. Такого ни мужики, ни бабы вынести не могли. И тут же в каморке, где выдавали зарплату, прижали к стенке зашедшего некстати Стикачёва, требуя объяснений, угрожая при этом, что выведут все его шашни на чистую воду. Стикачёв же, желавший заслужить благосклонность Марьянушки таким способом, сообразив, что добром это не кончится, не на шутку струсил. Но будучи человеком не глупым и как никто изворотливым, выкрутился, заявив, что надбавка Марьяне Георгиевне Бессемёровой, именно так он и назвал Марьянушку, начислена за то, что она показала себя лучшим стогоправом в бригаде. Что всё согласовано с дирекцией совхоза и рабочкомом. Здесь он, конечно, слукавил. Ни с кем он ничего не согласовывал. Но рассудив, что никто в этом копаться не будет, решил, что всё обойдётся. Так, собственно, всё и вышло. Народ пошумел, понегодовал да и успокоился. Викентий Никитич и на этот раз вышел сухим из воды.               
  Стогоправом Марьянушка была и впрямь заправским. Научилась она этому у отца. Тот, когда доводилось запасать корма для своей бурёнушки, кроме сена, которое хранилось на сушилах, всегда под окошком у себя ставил стожок. Сперва делали это вдвоём с Атониной, а когда подросла Марьянушка, приноровили и её к этому делу. Поначалу вроде как в шутку, играючи, а со временем стала она доброй помощницей. И вот однажды, набравшись смелости, попросила она родителей, чтобы доверили ей самой попробовать свершить стожок до самой верхушки. Дело это хитрое, требующее умения и сноровки, а кроме всего и нелёгкое. Но родители не отказали. Отец, заложив основание стожка, помог ей взобраться на пахучую копну и начал подавать сено навильник за навильником, не спеша и понемногу, разъясняя, как распределять его по краям, как забивать серёдку, и как следить, чтобы стожок получился ровным и не кренился ни в ту, ни в другую сторону. Так у них дело и пошло. Антонина подносила сено поближе к стожку, Георгий подавал его вилами Марьянушке на верх, а уж она его распределяла и уминала по всей поверхности этого растущего ввысь, пахнущего летом травяного чуда. И хотя этот первый стожок сооружали они долго, работу закончили уже поздним вечером, получился он на диво ровным и красивым на загляденье. С тех пор так у них и повелось. Из года в год, каждое лето. И уже не трудно было Мрьянушке управляться с тяжёлыми копнами сена, подаваемыми ей на длинных вилах, и не страшно было стоять на вершине неслежавшегося ещё стожка, и не боялась она спускаться по длинной верёвке, переброшенной через стог, на землю.
  Об этом в деревне знали все. И поэтому с первых же дней её появления в лугах, если случалась надобность погрузки сена в кузов машины или в тракторную тележку, Марьянушке неизменно предоставляли эту самую почётную обязанность на сенокосе. И нужно, к чести её, сказать: ни один воз, свершённый её руками, не растрепался и не рассыпался по пути к месту назначения, будь то ближайшая ферма или сенохранилище на центральной усадьбе, не смотря на то, что иногда погруженное сено и не увязывали верёвками. Зная что предстоит погрузка и что ей обязательно предстоит стоять на возу брала она с собой всегда либо комбинизончик, сшитый специально для этого матерью, либо спортивное трико. Отчасти для того,чтобы сено не сильно кололось, а больше для того, чтобы не сверкать голыми коленками на виду у всех.  В остальные же дни она приходила безо всего. Если позволяла погода, в лёгком платьице, сарафанчике, а то бывало, и в халатике, который, если было особенно жарко, можно было полностью расстегнуть. Так поступали все женщины и девушки, работающие рядом с ней. И вот в один из таких дней, когда о погрузке и мыслей ни у кого не было, бригадир Стикачёв, неожиданно для всех, распорядился срочно погрузить и отправить тележку сена на ферму. Дело было к концу рабочего дня, когда все уже прилично устали и настроились идти домой. Послышился недовольный ропот, отдельные выкрики, что, мол тебе надо, ты и грузи. Но Стикачёв был непреклонен:               
  - Хватит базарить, до конца рабочего дня ещё сорок минут. Успеете. Бессемёрова, давай в тележку. И начинайте. Авдотья, чего стоишь?               
 Но тут заупрямилась Марьянушка:               
  - Не полезу я. У меня трико с собой нет. Я не взяла. Не знала. Вон пусть дядя Федотов лезет. Он тоже сможет.
Но дядя Федотов, высокий, сухощавый, жилистый мужчина тут же отказался, сославшись на то, что они вчера с шуриным ездили в лес и сегодня с утра он страдает головой и в ногах не крепкий. Отбилась бы Марьянушка от Стикачёва, но тут в один голос набросились на неё бабы:                               
  - Марьян, да это что за безобразие такое..?               
  - У нас, что дома дел нет..?               
  - Да кто на тебя смотреть-то будет? Бабы одни..               
  - А мужики.. Глянь-ко.. Самый молодой и тот тебе в отцы годен...               
  - Вот непутёвая-то...               
  - Давай быстрее, набросаем, да и по домам..               
  Отказывалась Марьянушка, но была она одна. Так ей казалось. Не знала она, что не хотел её видеть на возу ещё один человек. Венишка-Ёжик. Это его трактор был готов под погрузку, а он сам стоял в стороне и мысленно умолял её: Не соглашайся, Марьянушка, что хочешь делай, только не соглашайся... Не соглашайся. Но уступила Марьянушка, мотнув в знак согласия головой. И тогда Венишка решился на то, чего и сам от себя не ожидал. Отозвав Марьянушку за трактор, снял с себя брюки и протянул их опешившей Марьянушке.               
  - Одень, Марьян..               
  - Вот ещё, - вспыхнула Марьянушка. - Зачем?               
  - Да ведь ты же на возу стоять будешь. - проговорил, краснея Внишка. - на виду у всех..               
  - Тебе-то какое дело? - уже теряя самообладание, воскликнула Марьянушка.       
  - Да есть мне дело! - хотелось крикнуть Венишке. - Есть. Люблю я тебя, Марьянушка. Неужели не замечаешь? Не догадываешься?               
  Но не повернулся у него язык, застряли слова в горле. Сробел парень. А Марьянушка, смутившись, начала взбираться на тележку. И её сарафанчик при этом вздёрнулся больше, чем следовало. До самых трусиков. Отвернулся Ёжик, чтобы ещё более не смутить девчонку. А она, поняв свою оплошность, смутилась ещё куда больше прежнего. И её лицо, смуглое от рождения да к тому же загоревшее, стало темнее перезревшей вишни. Да и не только лицо, всё её тело горело, пылало невыносимо. И хотелось ей выпрыгнуть из тележки на землю и бежать, куда глаза глядят, сломя голову. Но к её ногам уже упали ворохи поданного сена. Работа пошла.               
  Бубнили что-то себе под нос, скучивая граблями сено, бабы. Переругивались между собой мужики. Млел от удовольствия, впившийся плотоядным взглядом в загорелые, стройные ножки Марьянушки, Стикачёв. В кабине трактора, ни на что не обращая внимания, уткнувшись в баранку, плакал Веня-Ёжик. Наполнялась тележка, всё выше поднималась      
Марьянушка:               
  - Господи, - неустанно крутилось у неё в голове, - Господи, стыдище-то какой.. Как голая стою, на виду у всех...               
 И как только воз был готов, Марьянушка спустилась на землю и ни на кого не глядя, взяв свои грабли, молча направилась в сторону деревни. В луга она после этого больше не выходила. Венишка же, когда привёз сено на место, вверг в негодование заведующую фермой:               
  - Да у вас что, Стикачёв-то умом тронулся? - воскликнула она, - лето же, все коровы на выпасе. А сена нам ещё с прошлого завоза недели на три хватит. А это  не знаю куда и деть..               
  Не раздумывая, Ёжик выехал на дорогу и повернув в сторону деревни, направил  трактор к дому Викентия Никитича. Подъехав и развернув трактор, он свалил сено так, что оно припёрло входную дверь дома, переведя всех его обитателей на осадное положение.               
  После этого случая в лугах, Веня и Марьянушка, вопреки здравому смыслу и неожиданно для себя, стали ещё больше стесняться друг друга. При встречах, если иногда такие случались, опускали глаза вниз и проходили мимо даже не здороваясь. Хотя после таких встреч, наедине с собой, оба страдали и мучились от такой отчуждённости. Искренне не понимая, почему так получается.               
  В первых числах августа Марьянушка уехала в город сдавать вступительные экзамены. Сдала. И среди фамилий поступивших с радостью прочитала свою фамилию: Бессемёрова М.Г. В городе она задержалась, подыскивая жильё на время обучения и для того, чтобы прикупить некоторые вещи из одежды. На этом настояла мать. Несмотря на то, что она прекрасно шила сама, ей хотелось, чтобы дочь была одета во всё модное, городское. В деревню Марьянушка приехала в конце августа. Ненадолго. Пожив дома чуть более недели, уехала. Чтобы приехать уже нескоро. Да и то поначалу на короткий срок.               
  Осенью Веню Завьялова призвали в армию. Как тракторист попал он служить в танковые войска. Служил хорошо. Матери в течение года пришли два благодарственных письма. А по истечение года он и сам приехал в краткосрочный отпуск. Уже младшим сержантом. Год службы изменил его. Не сильно, конечно, но всё равно заметно. Ещё до службы пробивавшийся на верхней губе пушок сейчас превратился в умело подправленные усики и это делало его лицо красивым и волевым. Ростом он, может, и не стал выше, но в военной форме, строго подогнанной по его фигуре, выглядел он более высоким и стройным. Да ещё в походке не осталось ни капли угловатой неуклюжести, присущей  всем ещё не отведавшим военной службы пацанам. Приехал он как раз под Новый год. В то самое время, когда в сельском ДК уже вовсю шло веселье. И едва он успел поздороваться с матерью, как распахнулась дверь и в избу ввалились его друзья, невесть откуда узнавшие о его приезде. После короткого застолья, организованного шустрой матерью, Веня, извинившись перед ней, ушёл встречать Новый год в Доме культуры, где в эту ночь собралась вся молодёжь. Народу было много. Было весело и шумно. Призывно помигивала украшенная ёлка, тут и там зажигались и гасли бенгальские огни, лилась усиленная колонками музыка. Парни подогретые шампанским и не исключено чем-то более крепким, хотели казаться элегантными, остроумными и обходительными. Девушки же были красивыми как никогда. И каждой из них непременно хотелось потанцевать с молоденьким сержантиком. Веня был нарасхват. Улыбался, был щедр на комплименты, шутил. Но когда заметил среди гуляющей молодёжи девчонок из соседней деревни, сердце его забилось гулко и учащённо. А вдруг и Марьянушка здесь? Но сколько ни вглядывался в танцующих и сидящих за столами девчат, не нашёл той, о которой не переставая думал с того самого сенокоса. Марьянушки не было.. Не прощаясь и не заметно для других он ушёл домой, и почти до рассвета просидели они с матерью за столом. Мать, не умолкая, рассказывала о жизни в селе, о работе, о своих болезнях, которые в последнее время не давали ей покоя. А Веня, не перебивая её, думал о своей возлюбленной. Упрекал себя за то, что вовремя не посмел рассказать Марьяшушке о своей любви. За то, что и сейчас не смеет выспросить у кого-либо из знакомых её адрес. Пробыв дома положенные десять суток, он уехал в свою воинскую часть. Служить ему оставалось без малого год. Но получилось так, что домой он вернулся раньше срока, сам того не ожидая.               
  А случилось вот что. Когда до демобилизации оставалось чуть более четырёх месяцев, при обслуживании боевой техники после плановых стрельб Венишка поскользнулся на броне танка и ударился головой о какую-то выступающую деталь башни. Травма оказалась довольно серьёзной. Черепная кость врезалась в мозг. Надежда на то, что он останется в живых, была минимальной. И всё-таки Венишка выжил. Повезло. Повезло тем, что в госпитале, в который его немедленно привезли, в это время находился знающий своё дело хирург и как раз специалист по черепно-мозговым травмам. Да, очень повезло солдату. Операция шла долго, но, к счастью, закончилась благополучно. Благодаря молодому, крепкому и закалённому организму Ёжик быстро поправлялся, надеясь вскоре вернуться в родную часть.  Но его надеждам не суждено было сбыться. Военно- медицинская комиссия признала, что полученная травма не совместима с тяготами воинской службы и безжалостно списала его в запас как не пригодного к строевой. До срока положенной демобилизации оставалось не более трёх месяцев.      
  Домой он вернулся в начале октября, когда в кронах берёз начали появляться первые жёлтые прядки. А тополя уже роняли на землю, хотя ещё и не смело, выцветшие листья. С виду всё такой же подтянутый, красивый, каким его видели в последний раз в отпуске, разве что немного похудевший, стал он несколько другим. Заметили это не сразу. Да поначалу-то это не особенно и заметно было. Но повреждённый мозг давал знать о себе всё чаще. Проявлялось это в том, что Веня как бы засыпал на ходу. Случалось это во время разговора, когда, что-то рассказывая, он умолкал и оставался неподвижным какое-то время с поднятой рукой, во время обеда, не донеся ложку до рта, или же надевая сапоги, склонившись к полу в самой неестественной позе. От работы на тракторе, куда он устроился через неделю после приезда, ему пришлось отказаться. В слесарно-ремонтной мастерской он тоже продержался недолго всё по той же причине. И в конце концов устроился скотником на ферме. Работал хорошо, добросовестно. Ставили его в пример, хвалили, а больше жалели. Стыдился он этого. Поначалу-то и на танцы ходил, в кино и от друзей-товарищей не отставал. А потом замкнулся. Всё дома. А то в лес уйдёт и до ночи там. Мать и до этого-то не сильно здоровой была, а тут и совсем хворой сделалась. Молилась всё... А в сумерки выйдет на крылечко, ждёт. Боялась, не пропал бы. Или с собой чего не сотворил. Мало-ли?               
  Минул год. Болезнь не отступала. Обращался Венишка за помощью к районным врачам. Ездил со своей бедой к областным эскулапам. Лежал в больнице в неврологическом отделении. Пил, не переставая, прописанные таблетки. Вроде и становилось ему лучше. Радовался, надеялся... Ан, нет... Всё снова и снова повторялось. И уж не верилось ему в своё выздоровление. Потерял парень надежду. В селе к нему привыкли. Встречали и провожали сострадательными взглядами. Замечал это Ёжик, мучился. Скрипел по ночам зубами. И чтобы не видеть жалости в глазах односельчан, по-прежнему, пропадал невесть где. В лесу, в дальних лугах или ещё где, где никто не мог видеть его горького, безутешного горя.               
  Пропал он перед самой зимой. Из дома ушёл утром, а домой не явился ни вечером, ни ночью, ни на следующее утро. Мать, ополоумевшая от дурного предчувствия, подняла всё село. Искали, на поиски вышли все кто смог. Нашли только к вечеру. В лесу. Рядом с невысоким пеньком. Уже застывшего. Отвезли в больницу, в морг. Для вскрытия. Явных причин для наступления смерти никаких не обнаружили. Видно горе доконало человека. Устал жить Венишка Ёжик. Ёжик, а ведь Завьялов его фамилия. Красавец, спортсмен, умница, чистой нерастраченной души человек. Уж ему ли не жить бы? Эх! Венишка, Венишка, спаситель вороний...               
  Его мать после похорон совсем обезумела. Долгие часы каждый день просиживала она у могилы сына. Иногда в беспамятстве опускалась на колени и, обняв заснеженный холмик, безутешно и горько рыдала. На работу ходить перестала, не пила, не ела и всё плакала, плакала, плакала. По распоряжению директора совхоза оформили ей месячный отпуск. А после тот же директор уговорил главврача районной больницы под любым предлогом оформить её как больную и хоть как-то поддержать её истощённый организм. И вот время и чудодейственные уколы да уговоры подруг, не оставлявших её одну со своим горем, возвратили её в привычное русло жизни. Как-то, разбирая Венишкины вещи, в его чемодане наткнулась на небольшой свёрток. Развернув его увидела письма, связанные крест-накрест тонкой верёвочкой. Писем было около двух десятков. Все были разные. Одни в конвертах, другие сложенные в треугольник, словно пришедшие с фронта, а некоторые просто тетрадные листы, сложенные вдвое. Начав читать их одно за другим, она снова не смогла сдержать рыданий.               
  Письма были разными, а адрес один. Все они были написаны Марьяне Бессемёровой. Большинство из них были написаны в то время, когда он служил в армии, а последние, те, которые были без конвертов, Венишка писал уже дома. Ни одно из них не было отправлено. Через какое-то время о письмах стало известно всему селу. Сперва о них узнали подруги, приходившие навестить бедолагу, а от них и все остальные. Наиболее любопытные приходили, просили почитать. Читали, некоторые не могли удержать при этом слёз, плакали. До того трогательно писал Венишка Марьянушке о своей любви. Какие слова находил для своей любимой, как ласково называл её, как искренне каялся в том, что не смог объясниться с ней. И сколько безграничной нежности и любви таили в себе эти исписанные ровным почерком тетрадные листки. Переговаривались меж собой бабёнки, что вот, мол, любовь-то какая, а в селе про это никто и не ведал.               
  А что же Марьянушка? А Марьянушка хоть и вспоминала не раз Веню Ёжика, не забывая про случай с брюками и помнила, как смотрел он на неё в лугах, выискивая её среди подруг, как она сама смотрела на дорогу, поджидая его приезда, и сладко замирало в груди её доброе сердечко, только вот про любовь его она не знала. Может, и догадывалась, конечно, но не давала воли этому незнакомому ей чувству.   Мало ли кто на кого смотрит? А возможно, думала она про себя, это ей только показалось. Может быть в другое время она и смогла бы в этом разобраться. Да вот другие заботы появились у неё. Она стала студенткой. И жизнь Марьянушки, налаженная с детских лет любящими и умными родителями, продолжала ей улыбаться. Учёба в институте давалась ей легко. Ещё со школы приученная к порядку и прилежности, обладая хорошей памятью и природной смекалкой, она и здесь проявляла свои недюжинные способности, да так, что многим сокурсницам и сокурсникам оставалось только позавидовать ей. Жила она недалеко от места учёбы, в квартире одинокой безногой старушки, потерявшей ноги ещё в молодости в результате несчастного случая. Проживала она на квартире не одна. Вместе с ней в комнате квартировала студентка того же института Саша Лузгина. Саша поступила в институт годом раньше и жила здесь с прошлой осени.               
  Анисья Степановна, хозяйка квартиры, была довольна ей и убедившись, что и новая жиличка весьма скромная и воспитанная девушка, стала относиться к обоим, как к своим родным внучкам. И часто вечерами они все вместе чаёвничали в небольшой, но всегда чистой и уютной кухне. Но скоро этой, можно сказать, семейной идиллии, к великому сожалению Анисьи Степановны, пришёл конец.               
  Мать Марьянушки, Антонина Васильевна, оставшись одна в деревне, после долгих раздумий и колебаний решилась продать свой дом и переехать в тот же город, где училась её дочка. Купила небольшой, но ухоженный и уютный домик в той части города, куда ещё не добрались многоэтажные современные массивы и в которой весьма неплохо, вполне устраивая друг друга, уживались сельские и городские порядки и нравы. Вместе с Марьянушкой они выскребли, вымыли и вычистили своё будущее жилище до чистоты почти идеальной. Покрасили полы и потолки, поменяли обои, что нужно было подремонтировали и через некоторое время, переправив из деревни все свои пожитки и прописавшись на новом месте, стала Антонина горожанкой. По совету дальней родственницы мужа, той самой, у которой жила Марьянушка, когда сдавала вступительные экзамены, она устроилась на работу в небольшое ателье швеёй. В скором времени, освоившись на новом месте, раскрыв все свои способности и умение, будучи старательной и аккуратной, стала она считаться лучшим мастером производства. От заказов не было отбоя...                Марьянушка, перебравшись на новое место, уговорила, с одобрения матери, перейти к ним и свою подругу. Антонине подруга дочери понравилась сразу. Бойкая и весёлая Саша была тоже из сельской местности, к тому же из многодетной семьи. Чистоплотная и с детства приученная к порядку, она с первых же дней покорила сердце Антонины Васильевны и стала ей словно родной дочерью наравне с Марьянушкой.  Саша, учившаяся в институте уже второй год и знавшая в его стенах всё и вся, с первых же дней познакомила Марьянушку со всеми своими подругами и друзьями. А когда узнала, что её подруга, кроме всех своих известных достоинств, имеет ещё и прекрасный голос, однажды уговорила её сходить вместе с ней на репетицию студенческого ансамбля народной песни. На этой репетиции она познакомила Марьянушку с руководителем ансамбля, который, прослушав всего одну песню в её исполнении, пришёл в неописуемый восторг, заявив, что такой талант грешно зарывать в землю и что делать он этого не позволит. Так Марьянушка неожиданно для себя стала непременной участницей всех репетиций и концертов ансамбля, что в конце концов сыграло немаловажную роль в её судьбе.               
  Однажды после концерта, который ансамбль давал в военном училище, курсанты, будущие офицеры, уговорили столь понравившихся им артистов остаться на танцы. Вот на этих танцах и повстречала Марьянушка своего суженого. Звали его Владимиром. Владимиру Станиславовичу Ерёмину, второкурснику ВЗРКУ, ещё во время концерта приглянулась стройная, черноглазая и необычайно симпатичная студенточка. Понравилась так, что весь вечер он не отходил от неё ни на шаг и танцевал только с ней. Оказался он парнем весёлым, умным и с чувством юмора неподражаемым. И к тому же весьма галантным и обходительным. С этого вечера они начали встречаться. Встречи не были особенно частыми. Но с каждой из них в сердце Марьянушки крепло и набирало силу чувство, имя которому - любовь. И чувство это не было безответным. Владимир тоже в ней души не чаял. Они не стали скрывать своих отношений, и уже вскоре Вдадимир, стал своим человеком в доме Бессемёровых. Антонина, заметив перемену в дочери, сначала ревниво отнеслась к новому человеку. Но со временем, узнав его ближе, успокоилась и смирилась. Смирилась с участью всех матерей.      
  Замуж Марьянушка вышла за год до окончания института. Её Володя, закончив обучение, стал лейтенантом и должен был отправляться к месту назначения. Поехать с ним Марьянушка, теперь уже его жена, не могла. Отправлялся он на Дальний Восток. На точку, базировавшуюся где-то в глухой тайге. И чтобы не прерывать учёбу, она вынуждена была остаться дома. Вот так, с невыносимо долгой разлуки, начиналась у них семейная жизнь. Год вроде не большой срок, только это кому как. Письма и телеграммы были единственной ниточкой, которая связывала их в это время. И была ещё одна единственная короткая встреча, когда приезжал Владимир в столицу, в командировку. Два незабываемых дня провели они в Москве, да даже и не дня, а две ночи в гостиничном номере, потому что дни у Володи были заняты служебными делами.               
 Но год, каким бы он длинным не казался и как долго бы не тянулся, подошёл к концу. И через какое-то время Марьянушка, провожаемая Антониной и верной подругой Сашей, оставшейся после окончания института в городе, уезжала в далёкий таёжный городок к своему мужу. Уезжала, чтобы познать все тяготы и лишения жены военного. Сперва на Дальнем Востоке, среди бескрайней тайги. А потом на такой же точке, но уже на севере, в Мурманской области, где полярная ночь длится полгода, когда донимают жестокие морозы и нескончаемые метели. Под вой этих метелей вспоминала Марьянушка родные места... А чаще всего вспоминался ей случай из из её раннего детства.               
  Случилось это зимой, когда училась она в первом классе. Была она девчонкой крупной, закалённой и выносливой. И поэтому, когда её мать однажды осталась ночевать на ферме, ожидая отёла своей любимой коровушки Овторьки, отец, занятый делами по хозяйству, поручил Марьянушке отнести на ферму матери узелок с ужином.В узелке были уложены пирог, топлёное молоко в литровой бутылке и в кастрюльке сварённаяя картошка.               
  Дорога на ферму проходила мимо горки, которая служила прекрасным катком для всей деревенской ребятни. Вот и в этот раз здесь шло веселье. Все её друзья и подруги лихо скатывались вниз кто на санках, кто на фанерках, а некоторые обходились и безо всего, не жалея своих шаровар и брюк. Не утерпела и Марьянушка. И всё было бы хорошо, Если бы не врезалась она со всего лёту в невесть откуда взявшегося щенка, неожиданно возникшего на её пути. И как была она с ношей в руках, так в сугроб и навернулась. Самой-то ей ничего не сделалось, а всё содержимое узелка перемешалось и поломалось. С глазами, полными слёз, в шапке съехавшей на бок, с выбившимся из-под воротника шарфом, с ярким румянцем на щеках, вся в снегу и держа обеими руками растрёпанный узелок, явилась она на ферму. И увидев мать горько и отчаянно разрыдалась. С трудом матери вместе со случившимися здесь дежурной дояркой и скотником удалось успокоить её, убедив, что ничего страшного не случилось и что всё принесённое вполне годится для еды и мать не останется голодной... И, напоив её чаем, вытерев на лице слёзы, отправили её домой. Успокоенную и счастливую. Как сладко было Марьянушке вспоминать об этом.. 
  На севере они пробыли чуть больше года. А потом... Потом где они с мужем только не были. Задерживаясь где на три, где на четыре года. Едва успев обжиться на новом месте жительства, муж получал очередное назначение, и Марьянушка, как нитка за иголкой, безропотно следовала за ним. Довелось им побывать и в Астраханской области, и в Германии, а затем и на Украине, и в Прибалтике... И все эти годы Марьянушке невыносимо хотелось на родину, в деревню. Именно в деревню. Посмотреть на родные места, на свой дом и ничего, что жили там теперь чужие люди. Только посмотреть, поклониться месту, где родилась, где прошло её детство. Навестить могилку отца, поплакать, побыть с ним.               
  Но не получалось. Свою мать в городе, хоть не так часто, как ей этого хотелось, но навещала. Да и мать при первой же возможности приезжала к ним, не жалея ни времени, ни денег. Ездила она к ним, когда они жили в Астраханской области. Дважды навестила их на Украине. А Марьянушке по-прежнему хотелось в деревню. И в который раз уже загадывала она, что в следующий отпуск непременно побывает на родимой сторонке. И как она обрадовалась, когда её мужа отпустили в Москву, учиться в академии.  К этому времени их семья состояла уже из четырёх человек. Добавились сын и дочка с разницей в девять лет. Сына звали Юрием. А девочке, рождённой за полтора года до переезда в Москву, дали имя Аня. В честь матери Владимира. И вот из-за рождения Анечки поездку в деревню, о которой так страстно мечтала Марьянушка, пришлось отложить на неопределённый срок. Всё из-за того, что девочка часто болела. Казалось, что все микробы и вирусы прямо-таки ополчились на это милое и хрупкое создание с чёрными, как у матери, глазами.               
  Антонина, после того как Марьянушка уехала к мужу, ещё долго жила в городе. Но как только вышла на пенсию, к удивлению многих, затосковала по деревенской жизни и, не смотря ни на какие уговоры и увещевания, продала городской дом и укатила в свою деревню. Пустых домов в деревне оказалось много. Люди не в пример Антонине стремились в город. Купив почти за бесценок крепкий ещё домик, она снова стала деревенской, словно и не уезжала. Но видно не в добрый час затеяла она на этот раз смену образа жизни. Ещё в городе замечала она, что сердечко у неё всё чаще и чаще делает сбои и что всё сильнее одолевает одышка. Но о лечении всё как-то не задумывалась. Считая, как и многие из нас, что всё рассосётся и пройдёт само собой. В деревне ей и впрямь стало намного легче. И сердце уже не беспокоило, и одышка не так сильно мучила. И задорный блеск в её глазах появился. Повеселела Антонина. Силу в теле почувствовала. Завела огородик, кур. На всё теперь хватало времени. Будто родилась заново. Но болезнь не отступила, только затаилась на время, дав Антонине отсрочку ровно на три года.               
  Как-то раз в середине лета зашедшая к ней соседка не застала её дома и, зная где найти свою подругу, пошла в огород. Там и нашла она Антонину. Уже бездыханную. О смерти матери тут же телеграммой сообщили Марьянушке. Но на похороны Марьянушка не приехала. Осуждали её за это. Сколько разговоров было: Нако-ти с матушкой своей проститься не приехала. Ведь не где-то на краю земли живёт, рядом же, рукой подать. И никто не знал, что при всей любви к матери и при всём своём желании приехать Марьянушка не могла. Да и о смерти матери узнала она не сразу.               
  Жизнь Марьянушки резко переменилась именно в тот самый день, когда умерла её матушка. Окончив обучение в академии Владимир Станиславович Ерёмин в звании подполковника, получил назначение для дальнейшего прохождения службы в одну из воинских частей, дислоцирующихся в ближнем Подмосковье. В должности помощника начальника штаба дивизии ПВО. Место проживания ему вместе с семьёй выделили во вновь построенном для командного состава жилом комплексе рядом с посёлком городского типа и включающем в себя довольно уютные щитковые коттеджи. Вот в одном из таких коттеджей и предстояло обосноваться семье подполковника Ерёмина. Коттедж был рассчитан на две семьи, одна половина его была уже занята. Но с соседями и Владимир, и Марьянушка, а так же их дети довольно скоро подружились и на общей веранде, к общему удовольствию, нередко проводили свободное время, встречаясь семьями или приглашая друзей.               
  В тот день Марьянушка ждала мужа с очередного дежурства по части. Зная, что пока идёт развод, пока он сдаёт дежурство, пройдёт немало времени, она не спеша готовила обед. Был субботний день. Выходной. И они хотели провести его на берегу озера, находившегося в полукилометре от посёлка. Юрий ещё с утра с друзьями отправился туда. А Аня, сегодня поздно проснувшаяся, так как ей не нужно было тропиться в садик, перебирала игрушки в своей комнате, громко разговаривая с ними. Открывшаяся в прихожей дверь немного насторожила Марьянушку. Муж? Почему не слышно было подъехавшей машины? Да и рано вроде... Это были друзья сына. Запыхавшиеся и напуганные...               
  - Тёть Марьян, - выдохнул один из них, - там у вас Юрка утонул...               
  - Как утонул? - ещё ничего не соображая спросила Мрьянушка.               
  - Он в сетях запутался, тёть Марьян, - разъяснил другой из прибежавших мальчишек.               
  - Господи.. - Марьянушка, обо всём забыв, не снимая фартука, в домашних тапочках, уже в дверях наказав мальчишкам чтобы присмотрели за Анечкой, выбежала на улицу и бегом бросилась к озеру.               
  Увидев на берегу собравшуюся толпу, тут же метнулась туда. Первое, что она увидела это то, что Юрка, её Юрка был жив. Случилось так, что его, запутавшегося в кем-то поставленных рыболовных сетях, заметили сразу же бывшие здесь взрослые. И не смотря на то, что он уже скрылся под водой и уже почти захлебнулся, смогли вытащить его на берег и сделать всё, что полагается в таких случаях.             
  После интенсивного искусственного дыхания мальчишка наконец стал проявлять признаки жизни.. Марьянушка подбежала как раз в тот момент, когда он уже, опираясь на локти, начал вставать. Упав на колени, она начала судорожно его ощупывать, ещё не веря, что беда уже миновала и её сыну ничто уже не грозит. А когда поняла это, обняла его и разрыдалась так, что её долго не могли успокоить. Немного успокоившись и придя в себя, она попыталась встать на ноги и не смогла. Ноги еёё не слушались.. Подъехавший на машине муж, уже извещённый о случившимся, взяв её на руки и, усадив на кожаное сиденье, помог одеться сыну, ещё бледному и слабому и ещё не в полной мере осознавшему, что с ним случилось. Владимир Станиславович уже знал о смерти матери Марьянушки из телеграммы, вручённой ему десять минут назад почтальоном.                Встать на ноги Марьянушка не могла ни в этот день, ни в следующий.. Ног она не чувствовала. Ноги отнялись. В военном госпитале, куда отвёз её муж спустя несколько дней, врачи приложили всё умение и старание, пытаясь в буквальном смысле поставить её на ноги. Однако результаты были нулевыми. Приезжал врач из столицы. Светило. Гордость столичной медицины. Специалист. Читал историю болезни. Смотрел снимки и показания современных диагностических аппаратов. Щупал, назначал массаж за массажем, чтобы не атрофировались мышцы, не застаивалась кровь, что-то прописывал, что-то обсуждал с лечащим врачом.. Не один раз от него слышали: Шок, нервный стресс.. Нужен эмоциональный разряд. Всё будет хорошо.. Время, время.. А пока только покой.. Организму нужно придти в себя.. С этим и уехал.               
  Марьянушке от его рассуждений леге не стало. Как она не старалась, даже пальцем не могла пошевелить. Больше всех об этом переживал сын. Юрий. Считая себя виноватым во всём случившимся, он часто навещал свою мать в её палате. Однажды он нечаянно услышал разговор двух медсестёр. О ком они говорили, точно он не мог разобрать, но смысл разговора до него дошёл. Что мол никакой надежды, теперь только инвалидная коляска до конца жизни.. Осмелившись, он рассказал об этом матери и со слезами на глазах спросил:               
  - Мам, это не про тебя? - и тут же отвернулся, чтобы не разреветься.            
  - Нет, сынок, что ты? Мало ли здесь больных? А я скоро поправлюсь. Вот увидишь, сынка..               
  Марьянушка успокаивала сына, однако его слова задели её за живое. Неужели остаток жизни ей придётся провести в инвалидной коляске? И вспомнилась ей Анисья Степановна. Как та на четвереньках ползала по полу. И её рассказы о том, как хочется ей хоть бы на часик у кого-нибудь одолжить живые ноги и пройтись по городу как все люди. Как же горько в эту минуту стало Марьянушке! А ведь она не старая ещё.. И снова, в который уж раз, захотелось ей в деревню. На этот раз к мамке. Уж она её точно на ноги поставит. О смерти матери она ещё не знала..      
  Помня наказ столичного доктора о том, что в первую очередь жене нужен покой, Владимир боялся сообщить ей об этом. Хотя это и страшно мучило его, он понимал: поступает нечестно, не по-человечески.  И боялся, что Марьянушка, его любимая Марьянушка не переживёт этого. Он не знал, как поступить. Не спал ночами, зная, как страдает его жена. И его страдания, может быть, были не менее жестоки, чем у неё..               
  Но мир не без добрых людей. Узнав о болезни жены, один из его сослуживцев рассказал ему о чудаковатом старичке, жившем в том же посёлке, к которому примыкал их микрорайон. По словам сослуживца, старичок этот обладал необыкновенным даром лечить всевозможные болезни только ему известным способом, суть которого и сам толком не мог объяснить. Будучи человеком серьёзным и не верящий ни в какие чудеса и мистику, но как утопающий хватается за соломинку, Владимир Станиславович ухватился за поданную ему мысль. К этому времени Марьянушка уже была дома, осваивала приобретённую мужем инвалидную коляску. После долго тянувшегося времени, проведённого на больничной койке, она была рада и такому способу передвижения. Видя её радость, Владимир, тем не менее, с трудом сдерживал слёзы и при первом же удобном случае поехал по указанному адресу, не теряя надежды, но и сильно сомневаясь в успехе.               
  Алексей Антонович, как звали доморощенного целителя, оказался худеньким, невысокого роста человеком и не внушающим особого доверия в том, что он сможет чем-то помочь. Владимир упал духом. Но, представившись и начав разговор с Алексеем Антоновичем, понял, что тот человек незряшный и, видимо, дело своё знает. Пригласив Владимира в дом и усадив его за стол, Алексей Антонович начал задавать вопросы, которые красноречиво показывали его компетентность и осведомлённость в деле, которым он занимается. Разговор длился около сорока минут, но уже минут через пятнадцать Владимир начал замечать, как мрачнеет лицо собеседника. Видимо, что-то довольно сильно его смущало. Это оказалось правдой. Через некоторое время Алексей Антонович признался, что подобных случаев у него ещё не бывало и что пока ничего определённого он сказать не может. И уж тем более что-то сделать. Это реакция нервной системы, спровоцированная создавшимся стрессом, и вполне возможно, что излечить её может такой же силы стресс. Как говорится, клин клином вышибают.               
  - А если следующий стресс только усугубит её положение? - едва сдерживая слёзы, вымолвил Владимир. - Профессор из Москвы утверждал, что ей необходим покой. Я ей даже о смерти матери говорить боюсь...               
  -  О смерти матери? - оживился Алексей Антонович, - Ну-ка, ну-ка с этого места, как говорится, поподробнее...               
 И Владимир рассказал ему о пришедшей не вовремя, как ему казалось, телеграмме, извещавшей о смерти матери Марьянушки.               
  - Так ведь это то, что как раз и нужно! - Почти радостно воскликнул Алексей Антонович. - Ведь это как раз тот самый клин, что нам и нужен.               
  - Какой клин? Что нужно? - опешил Владимир.                               
  - А такой, уважаемый Владимир Станиславович, сейчас вы поедете домой и сообщите жене о смерти матери. Постарайтесь при этом, чтобы это произошло как можно неожиданней. Впрочем, я сам с вами поеду. Мало ли что при этом может случиться? И с этими словами Алексей Антонович начал собираться.               
  До дома, в котором проживала семья подполковника Ерёмина, они добрались на, как раз кстати подвернувшейся, попутке, доставившей их почти до самого крыльца. Марьянушку они застали на кухне. Она была в коляске и, уже неплохо освоившись в ней, наполняла из-под крана чайник водой.               
  - Марьянушка, милая, - обратился к ней Владимир, - как ты себя чувствуешь, родная? А я вот тебе нового лекаря привёз. Ты не против, если он осмотрит тебя? Марьянушка, поставив чайник на плиту, медленно повернулась к нему.               
  - Володь, - жалобно проговорила она, подняв на него глаза полные слёз, - не нужно больше никаких лекарей. Ладно? Отвези меня к мамке. Соскучилась я очень. И она почему-то не едет? Боюсь, не случилось ли что с ней. А уж она поставит меня на ноги. Я знаю, сердцем чувствую.. Володь, отвези, умоляю..               
  - Марьянка, нет у тебя больше мамки, - упав перед женой на колени, выдохнул Владимир. - Прости меня, любимая, я не мог сказать тебе этого раньше. Не осуждай меня. Мне и сейчас страшно. Страшно за тебя, Марьянушка...               
  - Вовка, ты шутишь? Скажи, что ты пошутил.. Зачем ты так? Не смей.. - испуганно воскликнула поражённая в самое сердце Марьянушка. Но, вдруг поняв, что муж говорит правду, она сжалась, подняла руки, словно защищаясь от страшных слов, обмякла и потеряла сознание. Подошедший к Марьянушке  Алексей Антонович проверил пульс. Пульс, хотя и не очень отчётливо, но прослушивался.               
  - Владимир Станиславович, - обратился он к растерявшемуся Владимиру, всё ещё стоящему на коленях, - ничего страшного. Это пройдёт, а пока, если сможете, уложите её в постель.               
  Владимир, поднявшись с колен, бережно взял Марьянушку на руки, отнёс в спальню и так же бережно, боясь потревожить, уложил в постель. Марьянушка спала. Видно, сработала защитная функция организма. Владимир сел рядом с постелью, обхватил голову руками. Алексей Антонович устроился на стуле в уголке. В комнате было тихо. Два, ещё вчера незнакомых, человека ждали одного - пробуждения Марьянушки. Ждали, боялись, надеялись неведомо на что. Раздавшийся в прихожей шум известил, что Юрий привёл Анечку из садика.               
  - Мама! Мама! - едва успев войти, закричала Анечка, но тут же осеклась и робко заглянула в раскрытую дверь родительской спальни. Увидев незнакомого человека, смутилась и прижалась к брату. Её громкий крик дошёл до сознания Марьянушки и разбудил её. Очнувшись от так неожиданно свалившего её сна, Марьянушка долго не могла понять, что с ней случилось. Но когда память и сознание вернулись к ней, зарыдала громко, горестно до невыносимости, напугав не только детей, стоявших в проёме двери, но и взрослых. Рыдала долго, пока не обессилила и не выдохлась, повторяя раз за разом одно и то же:               
  - Не прощу, никогда не прощу.. Мамочка, если б знала я.. Без ног, ползком бы     приползла проститься с тобой.. Мама.. Мама.. Ма.. - и она умолкла на полуслове, снова заснув.               
  Владимир, как мог, успокоил детей, оставил их в другой комнате и снова сел рядом с Марьянушкой. Он уже жалел, что привёл в дом Алексея Антоновича. В том, что тот ничем не сможет помочь его жене, он был полностью уверен. Сам же Алексей Антонович был погружён в свои мысли. И не только. Одному ему известным способом он проникал в сущность Марьянушки. Он видел, что её нервная система, разбуженная известием о смерти матери, начала действовать. Вполне возможно, он только предполагал это, но уверенность в том, что всё идёт так, как нужно, не покидала его ни на миг. Губы его шевелились, казалось, что он молится или читает неведомые никому заклинания. Владимир, заметивший это, только горько усмехнулся. Неожиданно Алексей Антонович встал и подошёл к кровати, на которой лежала больная. Постояв минуту, он откинул одеяло с её ступней.
  - Зачем это? - поинтересовался Владимир.               
  - А вот увидишь... - так же кратко ответил ему Алексей Антонович.               
 Прошло некоторое время, и неожиданно Марьянушка едва заметно шевельнула пальцами ног, открыла глаза и, прошептав, что у неё озябли ноги, снова заснула. Алексей Антонович на этот раз бережно укрыл её озябшие ступни.               
  - Владимир Станиславович, - обратился он к Владимиру, - видели?               
  - Да, - ответил тот, оторопев от случившегося, - и что это значит?               
  - А то, что Марьяна Георгиевна начала чувствовать ноги. И то, что она уже на пути к исцелению. Я не могу знать, как долго это продлится, но то, что она встанет на ноги.. В этом можете быть уверены. Ну, а сейчас я больше здесь не нужен, и с вашего позволения я покину вас.               
  - Вы собираетесь уйти? - удивлённо спросил Владимир. - Но объясните хотя бы, как вам удалось это сделать?               
  - Сделать что? - в свою очередь удивился Алексей Антонович.               
  - Но вы же сами сказали, что Марьянушка начала чувствовать ноги. Вы ведь что-то сделали? Я сам видел, что вы что-то шептали. Молились или читали заклинания. Я видел.. А после этого вы раскрыли её ноги. Ведь это не просто так?               
  - Владимир Станиславович... Экий вы человек... Да я и молиться-то не умею, а колдовством вообще никогда не занимался, тем более, что я в него не верю. Я просто размышлял и, видимо, так увлёкся, что это стало заметно. Видите ли, ещё у себя дома, когда я доподлинно узнал о сущности болезни вашей жены, какой-то неведомый внутренний голос подсказал мне, что для исцеления нужен стресс такой же силы, как и тот, что ей пришлось перенести и который стал причиной её болезни. Вот для этого я и попросил вас сообщить ей о смерти матери. Ну, а остальное всё происходило на ваших глазах. Впрочем в подсказке внутреннего голоса я не очень-то и уверен... Скорее всего помогла интуиция, жизненный опыт.            
  - Ну, а профессор из Москвы... Он что, не знал об этом?               
  - Знал. Но не был уверен, что всё получится так, как надо. Ведь ваша жена могла и не перенести второго подобного удара. И при этом была велика опасность того, что нарушится её психика. Ещё неизвестно, что хуже - быть безногой или быть умалишённой. Вот он и не стал рисковать, возложив всё на волю Божию..            
  - А вы, были уверены в том, что Марьянушке ничего не грозит?               
  - Да, я знал это.               
  - Но откуда же?               
  - А вот этого я вам не скажу. Не потому, что я хочу что-то утаить от вас, а потому, что это мне самому не ведомо. Говорят, что у меня есть некий дар свыше. Может быть это и так.               
  - Ну, а ноги вы ей зачем открыли?               
  - Ну с этим всё просто. Я хотел, чтобы они озябли, и посмотреть, почувствует ли она это. Я мог бы, конечно, уколоть её ногу иголкой, или сделать что-то другое подобное, но я боялся её внезапного пробуждения... Боялся испугать её... И поэтому сделал то, что сделал.. Ну, а теперь позвольте мне покинуть вас.               
  И ни на какие уговоры Владимира остаться, посидеть, дождаться полного пробуждения Марьянушки не согласился, сославшись на неотложные дела дома, ушёл. И когда уже прошло немало времени после ухода Алексея Антоновича, Владимир спохватился, что ведь нужно было как-то отблагодарить его. В конце концов даже заплатить за оказанную помощь. Но бежать вслед было уже поздно и, решив, что сделает это при первом удобном случае, успокоился.               
  Марьянушка проспала до позднего вечера. Проснулась же от того, что почувствовала покалывание в ногах. Это, уже давно забытое, ощущение сперва напугало её. Потом удивило и, наконец, обрадовало. Она привстала на постели и потрогала ноги руками, ноги чувствовали прикосновение пальцев. Она была ошеломлена. Попробовала пошевелить пальцами, это ей удалось. Пальцы хотя и слабо, но шевелились. Она свесила ноги с кровати и попыталась встать. Но ноги... Ноги её не держали. Подкосились, и она едва не упала, успев удержаться за спинку кровати. Владимир, укладывавший в это время детей спать, услышав шум в спальне, где осталась Марьянушка, бросился туда. Увидев жену, сидящую на краешке кровати с непонятным выражением лица, растерялся. Ему сразу же подумалось, что Марьянушка снова начнёт укорять его в том, что он скрыл от неё известие о смерти матери. Он чувствовал свою вину и знал, что оправдываться нет смысла. И не знал что ему делать. Но Марьянушка, увидев его такого, неожиданно улыбнулась. Улыбка получилась жалкой и неестественной, она почувствовала это и, как бы извиняясь, сказала:               
  - Вот хотела встать, а ноги как ватные. Не держат. Помоги мне, Володь.         
  - Марьянушка, ты хочешь встать, ты думаешь, у тебя это получится?               
 Владимир засуетился и как-то неловко начал приподнимать её с кровати.            
  - Да ты не так. Наклонись. Я обхвачу тебя за шею, а ты потихонечку поднимайся. Придерживай меня. Ой! Ноги совсем ватные...               
  Да ноги были слабыми, ватными и всё же они слушались и чувствовали твёрдость пола. Вместе с мужем Марьянушка сделала несколько робких и неуклюжих шагов по комнате. Ей предстояло заново учиться ходить. Но её это уже не пугало.            
  Мысль о том, что нужно непременно отблагодарить Алексея Антоновича, не покидала Владимира ни на минуту. Он страстно хотел сделать это в самое ближайшее время. Не получилось. Осенью, когда Марьянушка уже начала более-менее уверенно передвигаться по дому, опираясь сперва на спинку стула, а потом на батожок, уже ставший полковником Ерёмин Владимир Станиславович погиб. Произошло это во время ученья частей Московского военного округа в результате дорожно-транспортного происшествия. Лопнуло переднее правое колесо автомобиля, на котором ехал полковник Ерёмин. С ним вместе погиб водитель автомобиля сержант срочной службы Николай Селивёрстов. Счастье, бывшее непременным спутником Марьянушки, отвернулось от неё, оставив с двумя детьми, ещё не окрепшую и не полностью оправившуюся от тех напастей, которые преподнесла ей жизнь.               
   Свою деревню Марьянушке удалось навестить только через двадцать пять лет, считая от того дня, когда она семнадцатилетней девчонкой уехала в город учиться в институте. Деревня изменилась. Многие её жители, оставив свои жилища, разъехались по городам. Некоторые дома стояли с заколоченными окнами. У некоторых окна не были заколоченными, но на дверях висели заржавевшие замки, и они резко отличались от тех домов, в которых ещё теплилась жизнь. Помня ещё с детства свою деревню, Марьянушка быстро нашла дом, в котором в последнее время жила её матушка. Стоял он недалеко от дома с номером 29, в котором она родилась и в котором прошло её детство. Проходя мимо него, Марьянушка остановилась и долго вглядывалась в его окна, надеясь увидеть хоть лучик жизни в их тёмных стёклах. Не увидела. Дом ещё жил, но уже своей жизнью. Хозяев у него не было. Когда Марьянушка поняла это, слёзы градом потекли из её глаз. Она ещё вернётся сюда. Найдёт у соседей ключ, зайдёт. Там уже ничто не напомнит ей о том, что она когда-то здесь жила. Новые хозяева, жившие здесь после них, всё переделали по-своему. И всё-таки это был её дом. Он ещё помнил и её отца, и её мать, и её саму. Она чувствовала это. Он долго ждал их, надеясь, что когда-нибудь они все вновь соберутся здесь.               
  А пока она шла к дому матери. Дом, как она и ожидала, был заперт. Она обошла его кругом, зашла в огород. Там и застала её соседка. Марьянушка помнила её. Это была Лидея Ненашева. И хотя она заметно состарилась, но в общем-то не изменилась и Марьянушка узала её сразу. А вот Лидея её не признала.               
  - Вы к кому? - обратилась она к Марьянушке. - Здесь уже давно никто не живёт. Вы, может, дом хотите купить?               
  - Здравствуй, тёть Лидь, не узнаёшь меня? - поздоровалась Марьянушка.            
  - Нет, доченьк, не узнаю, - призналась Лидея.               
  - Да я Марьяна, дочь Антонины, - назвала себя Марьянушка.               
  - А батюшки-светы, - удивилась Лидея, - не признала я тебя, доченька, да ведь сколько лет-то прошло... Матушка-то тебя не дождалась. Вот здесь на этом самом месте я и наша её. Не живую уже. А живая-то она частенько поминала тебя. Всё рассказывала мне. И про тебя, и про мужа твоего, и про внучков своих. А муж-то где у тебя, а детишки?               
  - Нет у меня больше мужа, тёть Лидь, погиб он, - сдерживая слёзы, проговорила Марьянушка. - А детей его родители взяли на лето погостить. В Ярославскую область.               
  - Вон оно как, - проговорила Лидея, - Ты вот что, Марьян, идём-ко ко мне. Посидим, чайку попьём, отдохнёшь с дороги-то. Ну, а потом и дом посмотришь, ключ-то у меня в шкапчике лежит. Пойдём-ка, пойдём, доченька..               
  Пока пили чай, Лидея всё расспрашивала Марьянушку о её жизни. Узнала про всё. Про все её беды и почему её не было на похоронах матери, и как погиб муж, и как она живёт сейчас. А потом сама начала рассказывать о деревенской жизни. Узнала Марьянушка, что её подруга Галина Шувалова живёт сейчас в городе. Замужем и что у неё двое ребятишек. Лидка Комкова вышла замуж и перебралась в соседнее село. Слышно, что с мужем живут неладно. Рассказала Лидея и о Венишке Ёжике. Рассказала так, как знала об этом из разговоров. О его горькой жизни после прихода из армии, о его преждевременной смерти. И о письмах, которые, после того как их нашла его мать, читали едва ли не все жители села. Рассказала, как вздыхали и плакали бабы, читая их, как жалели, что на их долю не выпало и малой толики такой любви, какая досталась безвестной им Марьяне Бессемёровой, о которой они только и знали, что жила она в соседней деревне.               
  - А письма-то, матушка моя, все тебе писаны были, а ты, поди, и не знала, - закончила свой рассказ Лидея.               
 Ничего не ответила на это Марьянушка.. Только голову опустила. А потом, попросив ключ от дома, вышла.               
  Ночевать она осталась в доме матери. Там всё до сих пор оставалось так, как было при живой хозяйке. Прибравшись немного и протопив печь, уже поздно вечером Марьянушка легла спать. Но провела она в этом доме всего одну ночь. Жутко ей показалось на новом месте. Всё чудилось ей, что в коридоре кто-то ходит, что на кухне кто-то стучит крышкой кастрюли, а иной раз, что кто-то стоит и дышит рядом с её кроватью. Страшно ей было лежать под одеялом, но куда страшнее было встать и в темноте сделать хотя бы один шаг. Так и провела она почти всю ночь не смыкая глаз. Чтобы хоть как-то отвлечься от пугающих её страхов, начала она вспоминать своё детство, проведённое в этой деревне. И, конечно же, вспомнился ей последний сенокос перед её уездом в город. Залитый солнечным светом луг, аромат свежего сена и голубенький трактор, спускающийся с пригорка. Вспомнился и Венишка. Загорелый, в рубашке и в плавках, протягивающий ей свои брюки. Милый, милый, бедный Ёжик... Ближе к утру она всё же заснула, и разбудил её осторожный стук в дверь. Это была Лидея.               
  - Доченька, - обратилась она к Марьянушке, едва та открыла дверь, - ты вот что, иди позавтракай, я там всё сготовила.. Через час автобус идёт до райцентра. Ты вчера говорила, что на кладбище собираешься.. Так давай съездим до райцентра-то. Краски прикупим, веночек там.., ну и всё остальное, что нужно. Да не мешкай. Автобус ждать не будет.               
  Марьянушка сразу же согласилась с соседкой, посчитав её совет правильным и своевременным. Когда она, наспех позавтракав, оделась и собрала всё необходимое для поездки, они вдвоём поспешили на остановку, где уже стоял подъехавший автобус. В посёлке, который являлся районным центром, они не стали долго задерживаться. Купив всё, что им было нужно, поспешили на перекрёсток, надеясь добраться до деревни на попутной машине. Рейсовый автобус ожидался теперь только вечером.               
  На кладбище они отправились тоже вдвоём. Лидея решила взять над Марьянушкой шефство. Могилки родителей та нашла бы и сама, но прибраться в ограде и вокруг неё дело было хлопотным и трудоёмким. Хоть и не были они запущены, но нужно было и ограду покрасить, и памятник, и траву повыдергать, а кое-где и подкосить. Да и сами могилки нужно было поправить. Уже далеко за полдень, когда всё основное было сделано, Лидея ушла домой, оставив Марьянушку докрашивать ограду. Оставшись одна, Марьянушка через некоторое время, сделав последние мазки по узорам ограды и вытерев руки ветошью, смоченной растворителем, решила отыскать могилку Вени Завьялова. И нашла её почти сразу. К её удивлению, могилка была ухожена и чисто прибрана. И ограда, и памятник блестели свежей краской. Но что удивило её ещё больше, так это гравюра, прикреплённая под фотографией покойного. Выполненная на небольшом листе нержавеющей стали, видимо, очень талантливым мастером. На ней была изображена девушка на возу с сеном, в коротеньком сарафанчике и с развевающимися на ветру волосами. Марьянушка, сразу же поняв кого изобразил неведомый художник на своей картине, не могла удержать набежавших на глаза слёз. А потом, неожиданно для себя, зашла внутрь ограды, опустилась на колени перед могилкой и уже не унимала своих слёз. О чём она плакала, стоя на коленях у могилы, мы никогда не узнаем. Но видно, все эти годы не угасала в её сердце искорка, зажжённая добрым и славным парнем Веней Завьяловым. И не будет странным предположить, что в ту далёкую пору и она его любила. Просто не могла разобраться в своих чувствах. По молодости, по неопытности. Ведь всё у них могло случится и по-другому, если бы она прислушалась к своему сердцу и если бы Веня смог справиться со своей робостью. Могло бы случиться так, что Венишка и не ушёл бы из жизни так рано. Дождалась бы его Марьянушка из армии и силой своей любви помогла бы ему справиться со своим недугом... И кто знает..? Да видно не судьба было этому случиться. Да, не судьба... Не судьба.
  Пробыла Марьянушка в родной деревне чуть больше недели и уехала к себе домой, в Подмосковье. Но родные места после этого не забывала, навещая их почти каждое лето. Одна и с детьми. Приезжали к ней в гости и родители её покойного мужа. Дом, в котором в последнее время жила её мать, она продала. Выкупила родительский дом у уехавших в город хозяев. Поправила его, обустроила, вложив в это немалые деньги, но зато стал он таким же красивым и видным, каким был во время её детства. В те далёкие, счастливые годы. Вот здесь-то все они и собирались почти каждое лето. Отдохнуть, а она, кроме всего прочего, навестить родные могилки, проведать оставшихся родственников  и знакомых. В один из таких приездов она узнала историю появления удивившей её когда-то гравюры на памятнике Вени Завьялова.               
  За его могилкой она ухаживала так же, как и за могилками своих родителей. В тот день она пришла на кладбище не случайно. Поводом для этого был сон, увиденный ей прошлой ночью. Снились ей родители, сидевшие за домашним столом и молча смотревшие друг на друга. Сон и обрадовал Марьянушку, и удивил. Мать с отцом снились ей редко. За всё время, что прошло со дня смерти матери, видела она её только дважды. Отец снился ещё в то время, когда она училась в институте, а потом и вовсе перестал навещать её. Редко снились. Хотя она и не забывала их, вспоминая  часто и добром. И вдруг приснились оба. Да ещё вместе. Поэтому и пошла она на кладбище. Помянуть их, да посмотреть, не нужно ли что поправить на могилках. Ещё не доходя до места захоронения родителей, увидела она одиноко стоящего мужчину у могилы Вени Завьялова. Подошла ближе и остановилась шагах в четырёх, не решаясь сделать хотя бы ещё шаг. Мужчина, почувствовав её присутствие, повернулся:         
  - Вы сюда? - спросил он немного хрипловатым голосом, какой бывает у заядлых курильщиков.               
  - Да и сюда тоже, - призналась Марьянушка, - а так к родителям, они тут не подалёку покоятся.               
  - Простите за любопытство, а вы кем приходитесь Вениамину? - спросил незнакомец, внимательно вглядываясь в Марьянушку.               
  - Да никем, можно сказать, вот за могилкой его присматриваю, - ответила Марьянушка.- А вы?               
  - Я служил вместе с ним. Были в одном экипаже. При мне и беда с ним случилась.   
 И вдруг, словно что-то вспомнив, мужчина сделал шаг в сторону собеседницы.                                                
  - А вас случайно не Марьяной зовут?               
  - Марьяной, - проговорила растерявшаяся Марьянушка.               
  - А я вас знаю, - неожиданно проговорил мужчина, - Не удивляйтесь. Знаю по рассказам Вени. Мы были с ним друзьями. Делились всем, чем было можно. в том числе и сердечными тайнами. Он любил вас, в этом невозможно сомневаться. Рассказывал о вас с такой неповторимой, сердечной нежностью... Он писал вам письма, но для меня стало полной неожиданностью, что ни одно из них не было отправлено. Узнал об этом только через год после его смерти. Вы видели гравюру на памятнике? Её сделал я... Я перед армией окончил художественно-ремесленное училище. Сейчас работаю по специальности. Художник-гравёр. Он никогда не забывал о вас и, наверное, всегда в этом образе. Девушкой на возу... Так мне казалось. Однажды, по его рассказам, я сделал набросок на листке ватмана примерно такой же, как и на гравюре. Венишка очень дорожил им.               
  Во время разговора, который затянулся, неожиданно для обоих, до самых сумерек, Марьянушка узнала много такого, о чём она не могла знать и даже не могла догадываться. И постоянно, пока она слушала рассказчика, в её голове билась одна мысль: "Бедный, бедный Ёжик, виновата ли я во всём случившимся? А если виновата..   Простил ли ты меня, Венька...?" Они разошлись, пожелав друг другу всего доброго, когда солнце коснулось уже верхушек берёз дальней рощи.  И только уже у крыльца своего дома, Марьянушка спохватилась, что не удосужилась спросить имя своего собеседника. Впрочем, они, может быть, ещё и встретятся.               
   На этом я и закончу свой рассказ. Но вот что меня тревожит, мой дорогой читатель. Перечитав всё написанное, я вдруг понял, что и сотой доли из всего того, что было задумано, что так удачно складывалось в моей голове, я не смог отобразить в своём повествовании. Эта мысль не один раз посещала меня и в то время, когда я писал этот рассказ. И не раз я убеждался, что нет у меня способности сделать это. И даже нужных, убедительных слов я не могу для этого отыскать. И не один раз мне приходило в голову бросить всё и никогда больше об этом не задумываться. И всё-таки какая-то неведомая сила удерживала меня за столом, заставляя продолжать начатое. Может быть это то, что пока я писал рассказ, пока работал над ним, создавая образ Марьянушки, я полюбил её, как полюбил свою созданную им каменную Галатею мифический скульптор Пигмалион. Всё может быть. И я, уважаемый читатель, искренне прошу у тебя прощения за то, что отнял у тебя твоё драгоценное время. Хотя, наверное, не имел на это никакого права...               


                21.11.2023 год.