Трудная задача

      Новые девочки появились нашем классе: Аля и Вера, подружки. Очень скоро Аля стала известна как гимнастка. Ей ничего не стоило сделать мостик или шпагат, и в спортзале возле неё всегда толпился народ.
      В то время я был ещё свободен от интереса к девчонкам и не выделял для себя ни одну из них, все они казались мне одинаковыми, но впервые для Али сделал исключение.
      Вот что значит – приезжая, не такая, как все вокруг - и выговор не наш, и манеры другие. Теперь бы у нас сказали – продвинутая; совсем не такая, как мы, захолустная братия, не охваченная достижениями больших городов.
      Моё знакомство с ней началось с конфуза. Как-то раз в большую перемену я заглянул к Василию Кузьмичу (это наш завхоз) и не по делу даже, а просто поздороваться. У меня с ним давнее знакомство; он наш сосед и прошлым летом заменял у нас в доме оконные рамы, и я по мере своего разумения ему помогал.
      В его мастерской пахло стружкой, табаком, чесноком и выпивкой. Кузьмич восседал на небольшом низком столике, который только что смастерил, и был в настроении.
      - Дорогу в учительскую знаешь? – спросил он и, не дожидаясь моего ответа, хлопнул по столешнице ладонью. – Отнеси-ка туда эту штуковину! И передай учителям мой пламенный привет.
      Обрадованный, что могу быть ему полезен, я ухватился за столик и, держа его перед собой, как щит, потащил наверх. Столик, хоть и не был тяжёл, оказался неудобной ношей. Всё же я благополучно одолел лестницу, и мне осталось только пройти коридор.
      В это время прозвучал звонок – перемена закончилась. Навстречу мне спешила Аля. Не сводя с неё глаз, я подумал, что вот где случай показать себя. Только бы не споткнуться на ровном месте!
      Неожиданно дверь одного из классов распахнулась, и в коридор вылетел всклокоченный мальчишка, а за ним - другой. Шарахнувшись от них, я задел Алю углом столика.
      - Ох, ты! – вскрикнула она, сделав гримасу боли, и посмотрела на меня так, что мне лучше было бы провалиться сквозь пол.
      Я замер в испуге, уставившись на неё с открытым ртом. Так близко, глаза в глаза, мы ещё никогда не стояли.
      - Больно? - беспомощно пробормотал я.
      - Больно?! – передразнила она, ощупывая рукой ушибленное место. - Синяк, знаешь, какой будет! Тебе бы так!
      Я молчал, не зная, что сказать, хотя кожей чувствовал, что в моём положении ничего хуже немоты не может быть. Это было ясно хотя бы из того, что она ждала от меня ещё каких-то слов. Если я промедлю, то она с презрением отвернётся и уйдёт, оставив меня наедине с моим отчаянием.
      - Пожалуйста, прости… я не хотел! - удалось пролепетать мне.
      Глаза Али широко раскрылись, и ресницы сделали хлоп-хлоп. Какие они у неё щетинистые и большие, как крылья бабочки!
      - Эх, Нечаев! - усмехнулась она. - Не думала я, что ты такой неловкий, но ещё в добавок и немой.
      И с того дня, всякий раз, когда я встречался с ней, она с той же усмешкой оглядывала меня, словно выискивала, нет ли во мне изменений в лучшую сторону. Как ни огорчительно было ощущать на себе подобные взгляды, но я всё же надеялся, что это у неё не всерьёз, она просто задаётся, и не переставал думать, что подружусь с ней.
      Я много бы дал, чтоб узнать, за кого она меня держит. Подозревать худшее мне совсем не хотелось. Если я для неё всего лишь пустое место, то лучше уж тогда мне выбросить её из головы.
      Училась она хорошо, с тройками дружбу не водила. Это мне импонировало; в противном случае вряд ли бы я обратил на неё внимание. Правда, на уроках она вела себя сдержанно и на вопросы учителей отвечала каким-то бесцветным голосом. Зато стихи декламировала лучше всех, с большим подъёмом и непонятным вызовом кому-то, как будто сама их сочинила.

                А вы, надменные потомки
                Известной подлостью прославленных отцов…

      Класс замирал, слушая её, а меня даже оторопь брала.
      Семья её приехала в наш город из областного центра, а это для нас чуть ли не столица! Не знаю, как девочки, но из ребят нашего класса там никто не бывал. Кем были её отец и мать, я не имел понятия и ни разу их не видел. Проживали они в коммунальном доме, на втором этаже. Этот дом легко запомнить, возле него стоял почти высохший старый дуб, единственный в городе. Дубам у нас не климат, и этот доживал свой век.
      Вера с матерью жила в том же доме. В прошлом году она много болела и пропустила год. Этим объяснялось её появление в нашем классе. Девочки быстро сошлись, сидели за одной партой и ходили всюду вместе.
      С учёбой у Веры не всё ладилось – бывали и тройки. Отлично у неё шла только литература, она любила читать и помнила много стихов наизусть. Я, например, знал из Лермонтова лишь те стихи, что стояли в программе, а она – больше десятка.
      Выглядела она серьёзной девушкой, тому соответствовали правильные черты лица –прямой нос, чёткий подбородок, высокий лоб и печальные серые глаза.
      И что ей пришло в голову, придя в наш класс, обратить внимание на меня? О, если бы я понимал тогда что-нибудь! Занятый собой и бесподобной Алей, я не видел никого вокруг.
      В те времена в порядке вещей считалось, что успевающие школьники должны помогать в учёбе отстающим. Взаимодействие между ними регулировалось Еленой Васильевной, классной руководительницей.
      Математика и физика больше всего затрудняли Веру. Сначала шефство над ней поручили Але, раз уж они подружки. Но вскоре выяснилось, что и Аля не крепка в этих предметах, лишь с натяжкой ей вывели четвёрку по физике за первую четверть.
      В разговоре с Еленой Васильевной Вера высказала пожелание, чтоб её прикрепили ко мне, объяснив это тем, что будто бы я объясняю лучше всех. Елена Васильевна предупредила её, что я уже достаточно занят и что если с моей стороны последует отказ, то она тут уже ничем помочь не сможет.
      После уроков Елена Васильевна подошла ко мне. Её предложение смутило меня, я опустил глаза и молчал. Вера не казалась ровней мне, и я понятия не имел, как вести себя с ней.
      - Судя по твоему молчанию, ты не хочешь! - сказала Елена Васильевна. - Может, тебе трудно? Ты многим помогаешь. (Но только не девочкам, подумалось мне)
      Я заёрзал на месте и оглянулся - в классе ли Вера? Она сидела у окна и ждала моего решения, как и Елена Васильевна.
      Мне стало ужасно неловко, и я проговорил:
      - Нет, мне не трудно!
      Вера очень мило мне улыбнулась, и эта улыбка не столько удивила, сколько напугала меня - так мне ещё не улыбалась ни одна девочка.
      Где и когда будете заниматься, спросила Елена Васильевна. Вера сказала, что лучше всего было бы у неё дома – и ходить недалеко, и сразу же после уроков.
      Заинтересовавшись, подошла Аля, и мне стало жарко.
      Нежным голосом она пропела, что, конечно, у них всего удобнее. Они вместе делают уроки, и ей тоже будет интересно меня послушать. Неожиданное приобретение второй ученицы затуманило мне голову.
      Девочки тут же пригласили меня идти к ним, но Елена Васильевна, заметив мою потерянность, возразила: начните завтра! Слова учительницы вернули мне уверенность в себе, и я сказал, что у меня сегодня много дел дома, что было же, конечно, большим преувеличением.
      На следующий день подружки повели меня к себе. Увидев, как я словно под конвоем выхожу из школы, некоторые из ребят захихикали, а Сашка Сычев присвистнул, но от ехидства воздержался.
      Через пять минут мы были у Веры - второй этаж, квартира № 5. Аля ушла к себе, а Вера, сняв боты, сунула ноги в домашние тапочки. Я смотрел на свои ботинки, не зная, как поступить.
      - Не снимай, у нас не жарко. Проходи, не стесняйся!
      Я осмотрелся. Квартира состояла из двух небольших комнат; ту, в которой мы находились, можно условно назвать прихожей (или кухней), другую – спальней. Обстановка была обыкновенная и самая простая. Справа от двери размещались кирпичная плита-печь и кухонный стол, покрытый клеёнкой, над ним - полки с посудой.
      На стене слева висела верхняя одежда, а в противоположном углу у окна стоял другой стол, на столе – швейная машинка марки «Зингер». За этим столом занимались различного рода рукоделием, за ним и учились.
      На полке над этим столом, кроме двух фотографий в рамочке, нашли себе место фаянсовые слоники, учебники, тетради и несколько книг. Одна их них с множеством закладок оказалась сборником стихов.
      Комната давно просила ремонта, побелка на потолке пожелтела, обои истёрлись и выцвели, рисунок было не разобрать. Несмотря на скромность обстановки чувствовалась забота о порядке и чистоте, даже у плиты на полу не было мусора.
      Появилась Аля. Она уже переоделась по-домашнему в серый свитер и простую тёмную юбку, что нисколько не убавило её очарования.
      Вера затопила плиту, поставила чайник. Она не суетилась, но в руках у неё спорилось. Аля показала, где мне сесть за столом, сама же разместилась наискосок от меня, оставив для Веры самое удобное место. Я сказал, что так будет нехорошо, из-за моей руки они не увидят, что я буду писать. Аля ответила, что нет времени на пересаживания.
      Не успел я раскрыть задачник, как в дверь постучали. Вошла Катя, девочка из параллельного класса, она жила в этом же доме на первом этаже. Я был знаком с нею, она бывала у нас; её мать Августа Егоровна, пухлая и болтливая женщина, приходилась дальней родственницей бабушке.
      Заглянула Катя просто так, от нечего делать. Ей, видите ли, уроки надоело учить. Увидев, что мы настроены серьёзно, она не только не ушла, на что я рассчитывал, но и напросилась остаться. Как хорошую новость она с восторгом сообщила, что в математике она ни бум-бум.
      - Феденька, какой ты молодец! Как я рада, что ты к нам зашёл! Я давно собираюсь до тебя дойти, чтобы ума набраться, - трещала Катя. - Учить уроки каждый день - не для меня. И зачем так много задают? А отчим ещё поговаривает, что заставит ходить в школу до десятого класса. Но я не дамся, окончу восьмилетку и поступлю в медучилище, лишь бы подальше отсюда. У меня есть знакомая девчонка, она там учится и рассказывает такое, что обзавидуешься. Весёлая у этих медиков жизнь - при Феденьке нельзя и говорить, чем там они занимаются.
      Эта балаболка всё настроение мне испортила. Какой я ей Феденька! Так называть меня при одноклассницах! Нужно её прогнать или мне уйти - что-нибудь одно! И верить ей нельзя. Врёт она всё, что в математике слаба; в своём классе, я слышал, она в первой десятке по успеваемости.
      Аля, не стесняясь, веселилась, слушая её завирушки. Вера тоже хороша! Сначала держалась, но через минуту, не выдержав Катькиного напора, тоже рассмеялась.
      Зачем же я тут присутствовал? Не у одних медиков, видать, разудалая жизнь; в этой комнатке тоже не скучают. А в школе изображают из себя старательных учениц.
      И я встал.
      - Федя, - застрекотала, изменив тон, Катя, - за нас не переживай! И не сердись! Какую задачку вы начали решать? Не отвлекайся на меня, меня как будто нет, я к Алечке на табуретку присяду и больше слова не скажу. Всё-всё, ни звука!
      Аля повела плечом и столкнула Катю с табуретки:
      - Принеси стул, тогда и садись!
      Вера сконфузилась:
      - Так мы никогда не начнём. Перестаньте, девочки!
      Я опустился на своё место.
      Катя исчезла в другой комнате, все притихли, слушали её возню со стулом. В двери она застряла и устроила грохот, уронив стул. И сколько смеха и радостных воплей!
      - Хорошо ещё, что их только три, а не больше, - подумал я, - иначе с ума можно сойти.
      И снова хотел встать, но Аля сказала:
      - Сиди, не беспокойся! Ещё одна придёт, уж я знаю.
      Я притих.
      Катя кое-как втиснулась между Верой и Алей. Мне уже было всё равно, как они там размещаются. Негодование клокотало во мне, я чувствовал, что сейчас сорвусь. Наконец, пристыжённые моим унылым видом, они затихли. Можно, казалось бы, начинать. Но зачем?
      Вера, тронув меня за руку, прошептала:
      - Федя, давай!
      В моём горле застрял ком обиды, я пробовал открыть рот и не мог. Пересиливая себя, издал непонятные звуки. Девчонки встревожились.
      - Водички глоток! Я сейчас! – шустрая Катя бросилась к чайнику.
      - Там кипяток, не ошпарься! – испугавшись, закричала Вера. - Холодная вода – в банке!
      Я выпил воды, не поднимая головы.
      Вера попыталась спасти положение:
      - Хоть одну задачку посмотрим?
      Я молчал.
      - Например, эту! – она ткнула пальцем в страницу. - Мы вчера решали весь вечер.
      - А какая задача? – спросила Катя и стала читать, хотя её об этом никто не просил. -Ателье купило 138 метров черной и синей ткани на 5400 рублей. Сколько было куплено ткани каждого цвета, если синяя стоила 50 рублей за метр, а чёрная - 30 рублей».
      - Хахоньки, ха-ха! А я знаю решение и ответ, вот! 63 и 75 – вот! – радостно визжала она. - Вы тут сидите и не знаете, что эта задачка решена в рассказе Чехова «Репетитор».
      Она приподнялась и достала с полки над головой книжку.
      - Вера, ты разве не читала?
      Катю было не остановить, она принялась взахлёб пересказывать чеховский рассказ. Два гимназиста не могут решить эту самую задачу, а старик на счётах очень просто решил. Но, как это он сделал, хитренький Чехов не написал.
      - Я тоже вчера решала, так и этак вертела, только с иксом и игреком у меня получилось, - призналась она.
      И только я хотел открыть рот, чтобы решительно заявить, что время моё кончилось, как в дверях появилась Даша. Только её здесь и не хватало!
      Оказывается, Даша искала Катю, она её потеряла. Даша не ожидала увидеть меня и так смутилась, что хотела убежать, но Катя оказалась проворнее и притащила Дашу к столу.
      - Дашка, не бойся, я всё тебе объясню. Этого мальчика зовут Федей, я тебе про него говорила - мой троюродный брат, знакомься!
      Я ещё, оказывается, и троюродный брат! Тогда нам всё нипочём! Что нам математика с физикой, долой их! Устроим посиделки! Сначала – Катька, за Катькой - Дашка, за Дашкой прискачет Машка, за Машкой ещё кто-нибудь!
      Катя, забыв о рассказе Чехова, переключилась на Дашу:
      - Дашу, вот кого нужно подтянуть по математике. Нам-то всегда выведут плюс, куда денутся!
      - Не кричи! – сказала Аля. - И Даше выведут!
      - Неправда твоя, Алечка! Даше не выведут! Погибнет девчонка! Феденька, помоги, будь другом! С нами потом разберёшься. Ну, спроси её, что-нибудь! Сам увидишь, что ей нужна помощь. Спроси же! Не хочешь? Фу, какой! Я тогда спрошу, а ты послушай, что она скажет.
      - Шла бы ты, Катька, к себе! - не выдержала Вера.
      - Как это – к себе? Тут Федя пришёл, а ты – к себе!
      Аля тоже занервничала:
      - Давай тогда быстрей! Спрашивай, если затеяла! Кому ты что хочешь доказать!
      Катя, схватив карандаш, приготовилась писать.
      - Реши, Даша, три примера!
      - Только два, не больше! – потребовала Аля.
      - Ладно, не мешай! Первый пример – на сложение дробей. Даша, сколько будет, если к одной второй прибавить ещё одну вторую?
      Даша стеснялась отвечать.
      - Ну же, смелей!
      - Не знаю, может, две четвёртых.
      Я не верил тому, что услышал.
      - Ладно, второй пример. Вот я пишу: икс плюс икс. Чему равно?
      Даша на удивление среагировала быстро:
      - Знаю я это, знаю. Будет икс в квадрате.
      Я уже ничему не удивлялся.
      - Не угадала, Даша. Будет два икс, а икс в квадрате получится, если икс умножить на икс.
      - А зачем умножать? - огрызнулась Даша.
      - Спроси это у Феди. Я ж тебе вчера объясняла, Даша! Вспомни!
      - Отстань от меня, Катька, надоела! Не знаю я, не знаю, ничего не знаю, тошнит меня от ваших иксов.
      Даша расплакалась и выбежала из комнаты. Катя бросилась за ней. Расстроенная Вера тронула меня за рукав:
      - Извини, что так получилось!
      - На сегодня хватит, расходимся, - сказала Аля и вышла из комнаты. 
      Обескураженный, я поднялся из-за стола и пошёл к двери.
      Вера с виноватым видом встала у плиты.
      - Я тебе и чаю не успела предложить, всё из-за Катьки, не надо было её пускать. Постеснялась при тебе её выгонять, и вот что вышло. Федя, ты не сердишься?
      - Ничего, всё нормально, - буркнул я и посмотрел в сторону окна, у которого провёл незабываемые минуты.
      За окном смеркалось, но и при слабом свете лампочки можно было увидеть тёмное пятно под столом. Что это? Неужели грязь?! Это я принёс на ногах и оставил на полу после себя. Что же я за свинья такая! Тяжёлый стыд придавил меня. После моего ухода она же будет ползать на коленях и убирать то, что я напачкал!
      Она тем временем произнесла:
      - До свидания! До завтра!
      Голос её дрожал, и мне стало жалко её и себя. Я смотрел на то место, где сидел, а она сбоку смотрела на меня, я чувствовал на себе её взгляд. Нас уже было ничем не развеселить, на душе было тоскливо.
      - Завтра ведь ты не придёшь, я понимаю... но о Катьке ты не думай, ноги её у меня больше не будет. Может, тогда послезавтра? - неуверенно спросила она.
      - Нет, я могу каждый день, - сказал я, не веря себе. - Заниматься так уж заниматься по-настоящему.
      Опять, кажется, глупость сморозил.
      Вера вяло улыбнулась:
      - Каждый день я не перенесу!
      Сказанное ею прощальное «до свидания!» уже потеряло силу, и теперь я ждал, когда она снова скажет что-либо в знак прощания, чтоб мне можно было сдвинуться с места. Без толчка сам я был не в состоянии это сделать.
      Мне давным-давно следовало бы быть дома, а я всё стоял у дверей, как привязанный, теребя кепку в руках. Странным было настроение, которое она задала, - и я не осмеливался его нарушить.
      И вот, наконец, прозвучало:
      - Ладно уж, иди!
      - До завтра! - едва шевеля губами, сказал я, взявшись за ручку двери.
      Вера вышла за мной, чтобы проводить. Это было ново для меня, такой чести мне ещё никто не оказывал.
      Мы вышли на крыльцо. В лицо пахнуло холодной сыростью вечера. Мою подавленность как рукой сняло. Я на воле!
      - Прохладно, не простудись! - прошептала она у меня за спиной.
      Я повернулся к ней, и она протянула мне руку. От неожиданности я едва не свалился с крыльца - зачем это?
      Подержав её пальцы в своей руке, я ещё раз посмотрел на её покатые плечи, на две тугие косы, перекинутые на грудь, и на дрожащую угасающую улыбку.
      И вот я скатываюсь по перилам, чего никогда не делал, внизу теряю равновесие и едва не падаю в лужу.
      И, не оборачиваясь, шагаю прочь. Пытаюсь настроить себя на мысль, что всё, что происходило в её комнате, меня не должно волновать. Там, сидя за столом, и теперь, на улице, я уже знал, что не хочу с этими девчонками водиться, не нужны они мне все. И Аля особенно мне не нужна – ей бы только командовать!
      И на что этой Вере дались математика с физикой? А ведь я обещал ей, что могу заниматься каждый день! Но Але я ничего не обещал, она пристроилась сама, воспользовавшись моей растерянностью. И пусть она идёт в сторонку. А Вере я скажу, что не дело заниматься у неё на дому, надо - в школе.
      Будучи домоседом, я плохо знал родной город и территорию его осваивал медленно. Пройти по незнакомой улице всегда становилось для меня событием. И когда я отправлялся по какой-либо причине в неведомый путь, то таращился по сторонам и воображал себя путешественником, открывающим новые земли. Пусть, кто хочет, смеётся надо мной, но мне в любом переулке всё было интересно и всё хотелось запомнить.
      В тот вечер я ничего не замечал, двигался немыслимыми зигзагами между кварталами по нелепому маршруту. Расстегнув пальто, хватал открытым ртом сырой воздух и делал ненужные круги вместо того, чтобы напрямую идти к дому. Я был слишком возбуждён и не мог в таком состоянии явиться домой, чтоб не волновать бабушку.
      На уме вертелся рассказ Чехова. Почему там старый человек, используя только счёты, легко справился с задачей, а через много лет школьницы не могут её решить даже с помощью уравнений?
      Не мог успокоиться и дома. Ночью мне приснился школьный вечер. Куда ни пойду, всюду вокруг меня те девчонки неотступно крутятся: трое из них хоть что-то соображают, а Даша вообще никакая.
      К утру у меня поднялась температура. Значит, я всё-таки простудился! Репетитор, называется! Это Вера меня сглазила, сказав что-то о простуде?
      В постели я пролежал неделю, она приходила проведать, и этим опять удивила меня. Мало того, что пришла, так ещё и пирожки с морковкой принесла. Вкусные! Бабушка таких не пекла.
      Когда она прощалась со мной, я сказал, что не надо ко мне ходить, можно заразиться. Ловко придумал. Бабушка задержала её на кухне и, поблагодарив за внимание ко мне, вручила ей банку солёных волнушек и ещё о чём-то с ней разговаривала.
      Я устал прислушиваться и впал в забытьё, а, очнувшись часа через два, получил от бабушки строгое внушение. Оказывается, я плохо вёл себя с гостьей и показал себя дикарём из дремучего леса.
      - Ты же обидел девочку, - выговаривала мне моя старушка, - своей развязностью. И откуда в тебе это взялось! Я б на месте Верочки не стерпела твоего поведения и так отчитала, чтоб на всю жизнь запомнил. Она пришла к тебе с добрым сердцем, а ушла с досадой. Невежа ты невежа, и некому тебя учить. Знай, что я извинилась за тебя перед ней, но и ты, когда придёшь в школу, должен сделать то же самое.
      Это было уж слишком.
      - В чём я должен извиняться, - возмутился я, не понимая свою вину. - В том, что я плохой мальчик, что ли?
      - И это было бы правильно, но не надо крайностей. Достаточно сказать ей, что ты был невежлив.
      Как никогда, мне было обидно выслушать эту нотацию, тем более что в глубине души я был вынужден признать, что бабушка в чём-то права. Она открыла мне глаза, заставив по-иному взглянуть на себя.
      Так уж сложилось, что в моём детстве рядом не было девочек, и я не представлял, как правильно вести себя с ними. В тех же случаях, когда приходилось быть среди них, я страшно стеснялся и робел.
      Только с Верой, заметив её интерес ко мне, я немного раскрепостился и, сам того не замечая, вознёс себя над ней.
      И хотя мне было совестно перед ней, извиняться я не хотел. Выдумала тоже бабушка со своими представлениями о вежливости, рассуждал я, когда у меня и у моих сверстников были совсем другие понятия. Ну не смешно ли получится, если мы в классе начнём по любому поводу приносить извинения друг другу!
      И если б даже в угоду бабушке я стал извиняться перед Верой, то, кроме фразы: «Извини, пожалуйста, что я такой, какой есть!», ничего бы не смог произнести. Но разве это было бы похоже на извинение?
      Для меня более важным было сказать Вере, что я готов заниматься с ней, если это будет происходить в школе после уроков и при условии, чтоб Али близко не было.
      С этой мыслью я и пришёл в школу после болезни, но всё сложилось иначе. Аля была в классе, а Веры не было. Я терялся в догадках о причинах её отсутствия и на перемене подошёл к Але, чтоб спросить.
      Но она заговорила первой и вот что сказала:
      - Вера просила узнать, не передумал ли ты заниматься и, если не передумал, то когда начнём?
      Игривая интонация её голоса и странность вопроса неприятно поразили меня.
      - А что с ней? – спросил я, немного растерявшись.
      - У неё простуда, но завтра она придёт.
      Вера заразилась от меня, наверное, насупившись, думал я и молчал. Разговаривать с Алей мне было не о чём.
      А она напирала на меня:
      - Ну так скажи хоть что-нибудь!
      - Пока мне нечего сказать.
      - Что так?
      - Говорить я буду только с Верой, - с трудом произнёс я, удивляясь тому, что сказал.
      - Вот как! Зазнался ты, я вижу, Нечаев!
      - Кто зазнался – это ещё вопрос.
      Спрятав свою ухмылку, Аля процедила сквозь зубы:
      - Не хочешь – не надо, без тебя обойдёмся!
      Меня затрясло от возмущения, что она всё решила за Веру.
      Немного спустя, я понял, что совершил ошибку, высказавшись слишком откровенно, почти грубо. А ведь я обещал Вере, что занятия с ней будут продолжены, и сам же сделал это невозможным.
      В дальнейшем мои отношения с Верой почти не изменились. В школе и на улице я, как и раньше, не искал с ней контактов, тем более что после стычки с Алей считал себя виноватым.
      Время внесло поправки в мои мысли. Мы взрослели, Вера менялась на глазах, становясь всё более привлекательной, а я продолжал мучиться, что никогда не смогу по-простому завязать с ней разговор.
      Между тем прошли два года, словно их и не было. Мы окончили школу и начали искать своё место в жизни. Добрая половина класса разъехалась кто куда на учёбу или работу. Я съездил в Москву и, выдержав трудные экзамены, был принят в институт электроники и математики. И теперь, вернувшись домой в начале августа, пребывал в волнительном ожидании предстоящего студенчества.
      Веру я не видел со дня вручения нам аттестатов, хотя постоянно думал о ней, не зная, как восстановить с ней добрые отношения.
      Она мне положительно нравилась, если не сказать больше. Во мне вызревало глубокое чувство, какого я ещё не испытывал. Но не слишком ли долго я разворачивался в её сторону, не поздно ли хватился и не упустил ли время!
      До обидного не хватало сведений о ней: где и с кем она, какие у неё планы, куда поступает учиться или уже поступила и ещё многое хотелось бы узнать, а больше всего то, что она думает обо мне и по-прежнему ли помнит неприятности, связанные со мной.
      Надеясь увидеться с ней, я стал каждый день прогуливаться по улицам вблизи её дома и встречал иногда одноклассников и одноклассниц, но только не её. Мне фатально не везло. Уж не уехала ли она, и я навсегда потерял её?
      Чтобы проверить эту мысль, мне бы следовало войти в её дом и, поднявшись на второй этаж, толкнуться в нужную дверь. И пусть бы замирало моё сердце, я готов был это сделать, если б был уверен, что не увижу Али, Лёни Макарычева или кого-то ещё из знакомых. Мне нужна была встреча наедине, с глазу на глаз.
      Постоянно вспоминалась бойкая Катя, та самая, что называла меня троюродным братом. Уж она-то бы порассказала мне кое-что о Вере, да вот незадача, я не знал, в какой квартире она живёт. И странным было то, что она мне тоже нигде не встречалась; лишь в первый день по приезде я видел её на рынке вместе с матерью и не сообразил тогда спросить о Вере, а теперь вот кусал локти.
      Я подошёл ближе к дому - не выйдет ли кто, чтоб спросить - и, чувствуя себя идиотом, ждал достаточное время и, никого не дождавшись, вдруг решился идти прямо к Вере. А, была не была! Отступать мне было уже некуда. Сколько же можно откладывать день своего отъезда!
      Дверь открыла её мать, Ольга Юрьевна. Представившись, я спросил, могу ли увидеть Веру. Посмотрев на меня со сдержанной улыбкой, она сказала:
      - Вера в деревне, молодой человек. Более двух недель как она уехала вместе с Катей, та пригласила её погостить у своей тётки.
      У меня похолодело на сердце.
      - И когда они вернутся?
      - Обещали сегодня. Вот сижу, как на иголках, поджидаю.
      Такой простой оказалась разгадка того, куда пропала Вера, а я понапрасну мучился, строя всевозможные, порой фантастические домыслы о её местонахождении.
      Итак, у меня оставался всего один день, чтоб повидаться с ней, и этот день должен был прояснить, кто я ей.
      Остаток дня и весь вечер я был очень деятелен и даже ночью не мог успокоиться. Соснуть удалось лишь на несколько часов под утро. Проснувшись, первым делом решил, что пойду к ней в полдень - не слишком рано, но и поздно не будет - и, едва дождавшись своего часа, отправился.
      Она жила в торговой, как говорила бабушка, части города, а наш дом стоял почти на окраине. И вот, пройдя половину пути, я остановился; дрожь пробежала по мне – несколько мгновений я стоял в оцепенении - не во сне ли это мне чудится? Вера шла мне навстречу!
      Она не видела меня, а, когда заметила, тоже остановилась. Я бросился к ней и, подбежав вплотную, торопливо выдохнул:
      - Верочка! Как давно я тебя не видел!
      С открытой доброй улыбкой она протянула мне руку, которую я долго держал в своей и не хотел отпускать.
      - Идём ко мне! – сказал я. - Какой сегодня чудный день! Посидим в огороде, потолкуем.
      - Я шла к тебе проститься, - смущённо произнесла она. - Уезжаю завтра, свидимся ли ещё когда?
      - Подожди, подожди! Куда ты торопишься? Дай хоть насмотреться на тебя! Я ведь тоже завтра уезжаю.
      - Ты едешь в Москву, я знаю, а мне надо в Ярославль.
      - Так это же почти рядом.
      Она с удивлением посмотрела на меня:
      - Да, почти.
      Тёплые, ясные, ласковые дни стояли в том августе, их было немало, но этот день особенно удался, он был всем хорош, лучше не пожелаешь; таких дней много не бывает.
      И всем хороша была моя девушка.
      Синее в белый горошек платье клёш, слегка прикрывающее колени, изумительно шло к ней. Такой нарядной и трогательной в своей сдержанности я её никогда не видел и теперь не мог отвести от неё глаз, а она, зардевшись, словно бы застеснялась своей красоты, раскрывшейся в то лето. Ей одной я хотел довериться, с ней одной желал быть до конца искренним и беспредельно нежным.
      Не замечая ничего вокруг, мы подошли к моему дому и вошли во двор. Навстречу нам из огорода вышла вездесущая бабушка с блюдом малины и, поставив ягоды на столик возле сарая, обратилась к гостье:
      - Я вас сразу узнала, милая барышня, спасибо, что наведались, очень рада за вас, вы так похорошели. Вот угощайтесь, пожалуйста, прямо с куста.
      Притихшие, мы присели на скамейку и, взяв в рот по ягодке, задумались. О чем? Да ни о чём, можно сказать. Бывают же такие минуты, когда душа человеческая освобождается от мыслей и забот, а тело обретает невесомость.
      Но как коротки эти минуты! Очнувшись, мы улыбнулись друг дружке, как улыбаются близкие родные люди, и принялись за ягоды. Самую крупную из них я подцепил ложечкой и протянул Вере.
      - Тебе по достоинству!
      И она, приняв мой дар, в свою очередь нашла для меня ягодку ничуть не хуже.
      Не веря случившемуся, мы сидели за столиком, ничем не нарушая тишину, сгустившуюся возле нас, словно боялись вспугнуть птицу счастья, парящую в воздухе.
      Когда блюдо опустело, мы обошли огород и, выйдя на улицу, переполненные безотчётной радостью, отправились бродить, куда глаза глядят.
      Исходили весь город, прошлись и по дамбе, отделяющей безмятежную гладь озера от канала, за которым поднимались вверх домики нашего городка, и расстались вечером, чтобы встретиться утром у трапа на пароход.