Поэты

                1

        Мы уже отучились неделю, как к нам в класс привели новичка. Звали его Костя Горбачёв. Место ему нашлось только за партой с Викой Мымриной, неутомимой нашей балаболкой.
        Вика сделала обиженное лицо, но уже к концу дня носилась по школе очень довольная – сосед оказался культурным и к ней внимательным.
        От неё мы узнали, что Костиного отца назначили в наш город быть начальником пожарной части и что живут они в двухэтажной коммуналке у пристани.
        В сравнении с загорелыми жилистыми сверстниками, для которых подтягивание на перекладине и выжимание одной рукой полупудовой гири являлось обычным делом, он был бледен и узкоплеч.
        Особенно удивляла его речь, простая и сложная одновременно. Простая потому, что была понятна, а сложная оттого, что состояла не из одних только междометий и частиц, но содержала и другие слова. Никто из нас не умел так говорить, как он, и поневоле к нему прислушивались.
        Нельзя сказать, чтоб произносимые им слова были нам незнакомы, но пользоваться ими мы не умели. Мы остерегались их, боясь показаться смешными, а когда без них речь не строилась, то с трудом находили им место. Они у нас прыгали без толку взад-вперёд или же сбивались в кучу, чего у Кости никогда не случалось. Он не просто открывал рот, производя звуки, он рассуждал.
        Учился он хорошо, троек не было. Заминки случались только в математике и, если он спрашивал что-либо, я объяснял. Мне льстило, что я в чём-то превосхожу его.
        Географию нам втолковывала, правда, без заметного успеха Анна Ивановна. Это была тщедушная, болезненная, всегда тепло одетая, нервная женщина с большими глазами, в которых стояла неизбывная грусть. Ей бы не учительницей быть, думал я, глядя, как неловко она водит указкой по карте мира.
        Она очень расстраивалась, что мы невнимательно её слушаем. А что было слушать, если говорила она медленно, меняя интонацию через слово, да ещё и с остановками посреди фразы - то ли от недостатка дыхания, то ли она обдумывала, о чём говорить дальше. Я не помню ни одного урока, когда бы ей удавалось изложить новую тему в нужном объёме. Недосказанное, как и положено, переносилось на следующий урок, в результате чего возникало отставание, и оно увеличивалось со дня на день.
        Для нас, конечно, не было большой разницы, пройдём ли мы требуемый путь по континентам или застрянем где-нибудь в горах Гиндукуша, но меня брало любопытство: она сама-то как думала управиться с программой при взятом ею темпе движения.
        В ноябре Анна Ивановна заболела, и в тот учебный год мы её больше не видели. Наша география попала в руки Елены Васильевны, которая у нас вела историю. Непостижимым образом директор сумел уговорить её в дополнение к немалой нагрузке, какая у неё была, взять ещё и «чужую» географию в запущенном состоянии.
        Елена Васильевна была комсомолкой, и теперь мало бы кто её понял. Её бы назвали дурёхой, а директора – самодуром, но были бы, думается, не совсем правы. В те времена было не принято считаться с личным временем и трудностями, а для Елены Васильевны трудности предстояли немалые. И она, воплощение простоты и скромности, не смогла отказаться, раз уж её попросили выручить школу.
        Пышущая здоровьем красавица, словно сошедшая с картин Кустодиева, жизнерадостная, увлекающаяся и добрейшей души – вот какой она запомнилась мне. К ней изумительно шли однотонные платья простого кроя, а белизна её воротничков и манжет не меньше, чем её слова, учили нас опрятности в одежде и ясности в мыслях.
        Говорила она быстро, порой не договаривая фраз, и, когда это случалось, извиняюще взмахивала рукой, мол, всё же и так понятно.
        Неуёмная живость её говорения позволяла ей за время урока сообщить нам много такого, что не стояло в учебнике, а для таких, как я, ничего не было более увлекательного. Моя двоюродная тётка, называемая всеми Оленькой, у которой когда-то училась Лена, неизменно её нахваливала.
        Чтобы преодолеть кризис с географией, Елена Васильевна устроила настоящую гонку, задавала на урок полтора или два параграфа и тараторила с таким напором, что только уши успевай поворачивать.
        У неё хватило такта не слишком нудить нас домашними заданиями, да и времени на то не было. Это радовало ребят. Через два месяца отставание по географии было ликвидировано.
        Задор молодой учительницы зацепил Костю. Она ему понравилась; её, первую и единственную, он оценил среди учителей. Он ей поверил. Надо было видеть, как розовели его щёки, когда он заинтересованно смотрел на неё, стремясь быть ею замеченным.
        Один раз в неделю она проводила занятия исторического кружка. Приходило человек двенадцать-пятнадцать. Среди одноклассников я считался историком № 1 и опорной фигурой в кружке. История народов и государств была для меня длинной повестью, и чем дальше эта повесть уходила в века, тем больше привлекала. Мне казалось, что самое интригующее у человечества уже позади и что нынешнее наше бытие навряд ли представит для «матери-истории» особую ценность.
        Костя тоже был помешан на истории и знал много больше, чем я. Не слишком общительные, мы бы долго не сошлись, если б не кружок. Помню, как он завладел нашим вниманием, когда рассказывал о взятии Константинополя крестоносцами и византийцами в 1204 году. Елена Васильевна поставила ему тогда в журнал пятёрку с жирным плюсом.
        Он прочитал много исторических книг (Вальтер Скотт, Майн Рид, Фенимор Купер, Даниил Мордовцев), а я о них понятия не имел. Читать мне было совершенно нечего, и все мои познания не шли дальше учебника, который я вытвердил от корки до корки.
        У меня перехватывало горло, когда я слушал его рассказы о прочитанном. Он стал давать мне свои книги - жаль, что их было мало. Благодаря ему я прочёл “Спартака” Джованьоли, - и два дня пролетели, как в угаре.
        Мы оба любили фантазировать на исторические сюжеты, разворачивая другие варианты развития событий вместо тех, что случились в действительности. Например, если бы Россия не продала Аляску американцам… Если бы декабрист Пётр Каховской убил царя Николая...
        События, вошедшие в летописи, казались нам не менее случайными, чем другие не использованные возможности. Следуя этой логике, мы пришли к тому, что любые замыслы, какими бы невероятными они не казались, имеют шанс быть реализованными. От таких рассуждений кружилась голова, становилось даже страшно.
        Как-то раз Елена Васильевна предложила членам кружка к следующему занятию придумать шарады на исторические темы. Костя сочинил три шарады в стихах. Так мы узнали, что он поэт. Елена Васильевна смотрела на Костю восхищёнными глазами, но самое оглушительное действие его шарады оказали на меня. На их фоне мои добросовестно составленные опусы показались мне безвкусным набором слов.
        Получив крепкий щелчок по самолюбию, я не задохнулся от зависти, а, напротив, проникся уважением к сопернику и порадовался за себя, что не озлобился на него. Он отозвался на мой порыв и в знак доверия показал мне несколько своих стихов, а также поэму, не имеющую названия.
        Стихи были в четыре строчки и шутливые, а поэма – во всю тетрадь. Я взял её с собой, чтоб не спеша прочесть дома.
        В ней шла речь о приключениях школьника Васи и его подружек, Маши и Даши. Вася старался показать себя перед Машей, а к нему была неравнодушна Даша.
        С любопытством я взялся за чтение, но скоро мне наскучило. Выдумки и озорство милой троицы были забавны, но меня они не тронули. Дойдя до середины, я прекратил чтение и задумался о том, что мне сказать Косте.
        - Ну как? – спросил он.
        - Лихо ты сочиняешь, – бодрясь, произнёс я, - мне понравилось.
        Никудышный из меня вышел дипломат, если он уловил, что я сказал не то, что думал. Он не поверил мне. Неловкая пауза повисла между нами. Мне стало стыдно, и я зарёкся впредь говорить ему неправду.
        - Если быть честным, - вдруг заявил он, - то эта моя поэмка – самая обыкновенная мазня, и грош ей цена.
        - Зачем же ты дал мне её?
        - То была проверка.
        .Я не понял, кого или что он хотел проверить, но спрашивать не стал. Вечером, укладываясь спать, я подумал, что Костя дурачился надо мной, и на этой мысли успокоился. И пускай дурачится, если это ему в радость, сказал я себе, у него талант, он больше видел, больше знает, он выше меня.
        Однажды, в один из промозглых дней поздней осени, когда ждёшь не дождёшься зимы, мы по его инициативе отправились после школы в дом культуры на дневной киносеанс.
        Неслыханное дело - до этого случая я никогда не ходил днём в кино, тем более без позволения опекунши. У него, видно, на этот счёт были другие понятия.
        Пришли, взяли билеты. Ждать было полчаса, а заняться нечем. И тут мне вздумалось проверку ему устроить – вроде той, что он сделал в отношении меня.
        - Сочини что-нибудь прямо сейчас, - сказал я, будучи уверен, что в обстановке проходного двора у него ничего не получится. - Сможешь?
        Костя слегка опешил. Не ожидал он от меня такого запроса, но, сообразив, что я держу на уме, снисходительно улыбнулся и почесал у себя за ухом. Затем, не говоря отвлекающих слов, принялся что-то бормотать.
        Родились такие строчки:

                Тринадцать мне, в шестом я классе,
                сегодня с другом мы идём в кино,
                толпимся в очереди к кассе,
                чтоб посмотреть известное давно.

        Обыденность и простота стихотворения поразили меня, хотелось, чтобы у него было продолжение.
        - А дальше как? Скажи ещё! – попросил я.
        - Дальше ты сам попробуй.
        - Я не сумею.
        - Почему же? Ты умный?
        - Ну не знаю!
        На всякий случай я повторил стих, чтоб крепче запомнить, и, проговаривая его, споткнулся на слове «очередь».
        .- Очереди-то в кассу не было, - сказал я, обрадовавшись, что хоть этим можно уязвить Костю.
        - Ах, вот ты о чём! – Костя взглянул на меня, как на маленького. - Извини, а что ты хотел? Должна же быть разница между стихом, каким бы он не был, и чем-то документальным, автобиографией, например, в которой всё, по определению, должно соответствовать фактам. Принимай уж то, что у меня получилось.
        Сконфузившись, я молчал.
        - По-моему, - продолжил он, - ты совсем не читал Пушкина сверх того, что нам долдонят в школе. Возьмись-ка за него как-нибудь на свежую голову! У него ты найдёшь много такого, что тебя удивит.
        Вытаращив глаза, я не знал, чем ему ответить. В самом деле мои познания не шли дальше того, что нам задавали выучить в школе. Какой там Пушкин! Один раз – всё же было такое дело – я взял в руки «Евгения Онегина». И что! Прочесть, конечно, можно, но для чего, если совсем неинтересно и малопонятно.
        Вслух я ничего не сказал, не хотелось выглядеть законченным дурачком – на сегодня, пожалуй, с меня хватит - и без того уже изрядно обмишулился.
        И вообще возражать ему я не мог, да и не хотел. Уж очень он был бледен и задумчив! Мне стало жаль его. Видать, не от весёлых переживаний его неожиданно потянуло в кино. А куда Дон Кихот, туда и Санчо Панса.

                2

        Не припомню в точности, как долго – год или два – жил у нас на квартире некто Иван Ильич, по фамилии Никитин, преподаватель языка и литературы в педтехникуме.
        С его появлением в нашем городе театральный кружок в доме культуры приобрёл энергичного энтузиаста. Сразу же стали репетировать гоголевского «Ревизора». Иван Ильич взялся руководить, стал мотором дела и сам исполнил две роли: судьи Ляпкина-Тяпкина и Осипа, слуги Хлестакова. В обоих случаях я с трудом узнавал его - так он преображался на сцене.
        Спектакль стал событием, его показывали несколько раз в городе и в деревенских клубах. Ездили и в областной центр, привезли оттуда диплом.
        Я видел этот спектакль в доме культуры. В памяти сохранилась только одна сцена, в которой Осип, почувствовав момент, когда и ему можно покомандовать, запокрикивал на купцов: «Подавай всё! Всё пойдёт впрок. Что там? верёвочка? Давай и верёвочку, - и верёвочка в дороге пригодится: тележка обломается или что другое, подвязать можно». И подвязавшись этой верёвочкой, он гримасничал, кривляясь и выделывая всевозможные прыжки, чем вызвал смех и аплодисменты в эале.
        Подготовил Иван Ильич также «Разбойников» Шиллера, но эта постановка не имела успеха. Оно и понятно. Где мы и где Шиллер?
        Моя кровать стояла в зале вдоль стенки печки, сама же печка с топкой размещалась в комнате квартиранта. Ложась спать, я наслаждался теплом, исходящим от стенки, и прислушивался, как Иван Ильич разучивает роли или просто читает вслух. Читал он много, неоднократно повторяя отдельные места, пока не добивался нужного ему звучания. Тренировал свою речь.
         «О люди! Люди! Лживые коварные ехидны! Ваши слёзы – вода! Ваши сердца – железо! Поцелуй на устах – и кинжал в сердце!». Эти слова Карла Моора накрепко засели в моей годове.
        Среди стихов, которые он проговаривал, были и его собственные. Его вечерние бдения заканчивались поздно, и, если к тому времени я не засыпал, то мог услышать молитву:

                К Тебе, о Боже, прибегаю,
                к великой милости Твоей,
                спаси меня, я погибаю,
                один на свете средь людей!
                Простри ко мне десницу, Правый,
                молю, на путь меня наставь!
                Прости мне долг, как я прощаю,
                и от лукавого избавь,
                Дабы не знать мне искушенья
                неблагодарности, измен,
                чтоб я свои все прегрешенья
                мог видеть ясно каждый день.
                Обиды, злобу, раздраженье
                дай силы мне переносить,
                в унынье дай мне утешенье,
                за ропот мой меня прости!
                Лишь у Тебя обременённый
                себе приют, покой найду,
                к Тебе, Отец - Творец вселенной,
                я с покаянием иду.

        Между собой мы не разговаривали - было не о чём. К тому же я жутко стеснялся открыть рот при взрослых, хотя был большой любитель слушать их разговоры. Как собеседник я был неинтересен, за теми редкими минутами, когда меня вдруг прорывало, и поток слов захлёстывал мой разум. Тогда я был неудержим в стремлении высказать что-то своё.
        Каждый вечер Иван Ильич приходил к нам на кухню с термосом, чтобы набрать кипятка из самовара, и немного задерживался, чтоб перекинуться парой слов с тётушкой и опекуншей. Тётушка угощала его капустой и огурцами, а когда была выпечка, то и пирогом. Иногда он приносил бутылку вина и тогда ужинал вместе с нами.
        Мне нравились вечера, когда у тётушки были пироги, а у него - вино, потому что тогда за столом было весело. Однажды Иван Ильич взял в руки гитару и стал напевать частушки, подзадоривая опекуншу. Она не заробела ответить своими, а том числе и этой:

                Чаю, чаю накачаю,
                кофею нагрохаю.
                Взяли милого в солдаты,
                целый год проохаю.

        - А ведь вы наверняка не знаете – смеялся Иван Ильич, - что эта частушка идёт от Есенина и по этой причине известна по всем городам и весям.
        Придя в школу, я спросил Костю, слышал ли он что-либо об этом поэте. Он покачал годовой – не слышал. Тогда я рассказал ему о том, что узнал вчера.
        - На свете так много поэтов, что знать всех невозможно, - с горечью произнёс Костя.
        Возвращаясь из школы домой, я задался вопросом, зачем люди пишут стихи, если их мало кто читает, и, не найдя своими силами ответ, решил спросить опекуншу.
        - Хочется – вот и пишут, - коротко ответила она, не желая распространяться на эту тему.
        - Курить тоже кому-то хочется, а окружающие извольте дышать дымом, - нашёлся я что сказать и был этим доволен.
        Мои слова задели её, они ей понравились.
        - Умница! – воскликнула она. - Как ты точно выразился! Ведь именно так, как ты сказал, и ведутся дела повсюду, чего не коснись. Кому-то чего-то захотелось, а остальные извольте взять под козырёк.
        Я оторопело смотрел на неё. Что она имела в виду?
        Заметив мою растерянность, она поняла, что сказала лишнее.
        - Ладно - оставим то, что не нашего ума. Ты спрашивал о стихах - зачем они? Может быть, я буду не права, но всё же скажу, что люди, которых называют поэтами, ищут в словах красоту. Её так мало в жизни, а в хороших стихах она просвечивает.
        - А как отличить хороший стих от плохого?
        - Как-как, да никак! Перестань уже – утомил! Люди все разные: что одному хорошо, другому век не надо. Не так разве?
        Я неуверенно кивнул головой, а. сам подумал: объяснила, называется.
        - Не у меня тебе нужно спрашивать. У нас же поэт живёт. Вот с ним и потолкуй! И я заодно его послушаю, ума-разума поднаберусь.
        Ловко она повернула моё любопытство против меня. Ей легко сказать - потолкуй, а мне как быть? Она же знает, как мучительно трудно будет мне заговорить с квартирантом, и, зная это, теперь уж ни за что от меня не отступится.
        С трепетом ожидал я его появления к нашему самовару, и, когда он пришёл, у меня связало язык.
        А ему мало дела до меня.
        Потирая озябшие руки, он завёл разговор о предстоящем морозе и гололедице. Опекунша поддакивала, выжидательно посматривая в мою сторону - когда же я открою рот, если вообще открою.
        И не дождавшись, недовольно поджала губы.
        - У Вовы есть к тебе вопрос, Иван Ильич, - заговорила она, - да он не знает, как спросить.
        - Что такое?
        - Объясни ему, пожалуйста, зачем людям нужны стихи?
        - Камешек в мой огород, да? Ладно, попробую отбиться. Подумай сам, - обратился он ко мне, - нужны ли нам праздники? Или и без них можно обойтись? Далее: зачем невесту выбирают, а не берут наобум? Или ты думаешь, что всё в жизни делается по принуждению или по чьей-то указке. Многое так делается, спорить не буду, но всё же что-то остаётся и для нашего с тобой своеволия, имей в виду, что не всё ещё нами потеряно. Что касается твоего замечательного вопроса, то постарайся запомнить, хотя бы запомнить, если не сумеешь понять, что поэты создали и продолжают создавать язык, на котором ты говоришь. Не будь их, мы бы все до сих пор мычали. Ведь они более, чем ты, я и все другие прочие, обладают даром осмысленной речи.

                3

        В декабре у опекунши был день рождения - подходящий случай, чтоб, пригласив гостей, устроить себе скромный праздник. В воскресенье, к вечеру собралось двенадцать человек; едва разместились за тремя столами в большой комнате, называемой залом.
        Только бы начаться застолью, как пришёл Костя, и вроде бы некстати - ему даже сесть было не на что, все стулья заняты, и по этой причине я лежал на полатях и сверху через проём распахнутой двустворчатой двери с интересом наблюдал и слушал, как рассаживаются, оживлённо переговариваясь, гости.
        Костя хотел сразу же уйти, и я, спустившись вниз, сказал, что провожу его. Тётушка подала ему картофельную ватрушку, и он жевал её, пока я одевался.
        Елена Васильевна, услышав знакомый голос, вышла на кухню и, увидев своего любимца, с радостью потащила его в зал на обозрение гостям. Там она представила его как юного поэта и предложила послушать его стихи.
        Иван Ильич пристально смотрел на Костю, он его видел в первый раз. Гости переводили глаза с одного поэта на другого.
        Иван Ильич, нахмурившись, тихо сказал Лене:
        - Ну, зачем тебе это, фантазёрка?
        Всем, а ей тем более, было известно, что Иван Ильич будет читать стихи, и кто-то даже воскликнул:
        - Удачно складывается – состязание поэтов!
        Застолье началось. Меня с Костей отправили гулять на улицу с условием, что Костя вернётся. Он не стал отнекиваться.
        Судьба Ивана Ильича как поэта не складывалась.
        Журналы отклоняли его стихи и рассказы – без комментариев обычно, а если таковые и были, то сводились к тому, что военная тематика, равно как любовная и пейзажная лирика не явлются в настоящее время актуальными, и автору пошло бы на пользу, если б он, сменил свою ориентацию и повернулся лицом к будущему – у нас же коммунизм строится!
        Когда мы с Костей вернулись, компания уже хорошо разогрелась, и Иван Ильич приготовился читать Есенина.
        Есенин тогда был на нелегальном положении, в школе о нём помалкивали, словно его вовсе не существовало. Но в народе его знали и очень им интересовались, в чём я, не выходя из дому, убедился несколько дней назад.
        Иван Ильич встал и, отпив водички из стакана, приступил к священнодействию. И сразу же заворожил слушателей. С каждым новым стихом он набирал уверенность, росло его вдохновение, он весь трепетал. Такое напряжение не могло длиться долго - он остановился.
        Все были подавлены его волнуюшим преображением, у девушек на глазах выступили слёзы. Не только говорить, но даже глубоко дышать, шевелиться, казалось теперь святотатством, всякий звук был неуместен, в воздухе ещё дрожали звуки есенинских строк.
        Затаив дыхание, я наблюдал за Костей. Почувствовав мой взгляд, он смущённо отвернулся.
        Немного помедлив, опекунша на правах хозяйки осторожно вернула общество к реальности.
        - Иван Ильич, конечно, мастер вышибать у девушек слезу, спасибо ему! – сказала она. - Давайте всё же переведём дух!
        В тишине, не стуча чашками, будто боясь вспугнуть возникшую атмосферу, начали пить чай. Каждый думал о чём-то своём, лица смягчились, возник настрой на душевный разговор.
        Опекунша, видя, что наступил удобный момент, попросила Ивана Ильича почитать что-либо своё, раз уж он ей, имениннице, обещал.
        Он ответил, что после Есенина ему бы лучше помолчать. Девушки стали его уговаривать: если не сейчас, то когда? Когда ещё представится подходящий случай?
        Лия Павловна напомнила о Косте – у нас же ещё мальчик на очереди, он ждёт, его нужно пораньше отпустить домой.
        Проблема - кому начинать? Маленькому поэту или большому?
        Решили тянуть жребий. На одной бумажке опекунша, коли уж она математик, поставила цифру 1, а на другой – цифру 2. Костя вытащил бумажку с двойкой, это означало, что он выступает вторым.
        Иван Ильич встал и, прислонившись к створке двери, взял руки за спину, как школьник. Чтобы втянуться, почувствовать голос, он начал с простенького стиха, и получилось хорошо. Затем последовали трогательные стихотворения об осени, о девчонках-школьницах и об учительской доле.
        Раздались аплодисменты, одобрительные голоса: замечательно, браво! Но, казалось, знаки одобрения были не нужны поэту, он сделал отстраняющее движение рукой. Елена Васильевна сидела, вся зардевшись. Она гордилась своим другом, в которого была влюблена, и переживала за него.
        Он прочитал ещё два стиха.
        Само собой, просили читать ещё. Но Иван Ильич вдруг сбился и не стал продолжать. Закашлявшись, он вышел из зала в кухню, а за ним для моральной поддержки последовал физрук.
        За столом ещё держалась атмосфера, располагающая к искренности, будто собравшиеся - навеки друзья и подруги. Но не забыли наполнить снова рюмки и дружно опустошить их.
        Брат Лии Павловны, Георгий, заядлый охотник и известный серцеед, но не склонный к сантиментам, ни с того ни с сего завёл разговор о волках, которые с началом зимы стали заходить по ночам в город и задирать собак.
        Общество пришло в безотчётное волнение.
        Некоторым гостьям было далеко добираться до дома по пустынным заснеженным улицам, слабо освещённым луной, заблудившейся в облаках, да скудными отблесками из окон домов. Кавалеры поспешили заверить девушек, что не бросят своих подруг на съедение зверью.
        Кто-то высказал мысль, что на волков много наговаривают. Это осторожные животные и боятся людей больше, чем люди их. Удивительно, что Георгий не стал возражать, но очень заважничал и, напустив на себя вид знатока поэзии, стал требовать продолжения стихов. Где этот мальчик, как его там?
        Наступила очередь Кости. Все с любопытством смотрели на смельчака. Костя прошёл немного вперёд к столику, на котором громоздились тарелки со снедью, и монотонно пробубнил:

                Снова - осень, пропустил я лето,
                лужи поутру ледком одеты.
                Где те дни, когда жужжали мухи?
                Нынче ж слякоть – хоть плачь от скуки.

        Прочёл и замолк.
        Что за стих такой - короткий и непонятный! Во-первых, на дворе зима, а во-вторых … а во-вторых, все сидели озадаченные. Взгляды направились на Ивана Ильича, ему быть арбитром.
        - Интересно! Ну-ка, повтори! – сказал Иван Ильич.
        Костя, не смущаясь, исполнил эту просьбу.
        Учителя задумались. Откуда у ребёнка такая серьёзность? Понимал ли он, что сочинил? Наверное, не понимал или же списал откуда-то.
        - Ты это сам сочинил, тебе никто не помогал?
        Костя не обиделся.
        - А что тут есть такое, что надо откуда-то списывать?
        Елена Васильевна, вытерев пот со лба, забеспокоилась, не находя себе места на стуле, а Лия Павловна, разумница, предложила не спешить с выводами. Она спросила Костю, нет ли у него детских стихов. Костя с готовностью кивнул головой. Есть, конечно!
        И последовала баллада о пользе цветоводства.

                Вот мой дом, а возле клён,
                липа пахнет сладко,
                тут же сад, и под окном
                цветники на грядках.
                Скромен сад, но в нём растут
                львиный зев и розы,
                и пестреют там и тут
                астры, скабиозы.
                Для прохожих этот сад
                просто загляденье.
                Ах, как мило, - говорят, -
                сколько здесь уменья!
                Полно, будет вам, друзья,
                бредить про уменье,
                не умнее вас ведь я,
                больше лишь терпенья.
                Не у вас ли под окном
                Не велось порядка,
                нечистоты, хлам кругом,
                рук не знают грядки!
                Вдоль забора пижма в ряд
                разрослась так бурно,
                и куда не кинешь взгляд –
                дико, некультурно.
                Лебеда, чертополох,
                и опять - крапива,
                много разных сорняков
                выросло на диво.

        И всё в таком духе без конца. Слова вылетали из него, как мусор их молотилки. Костя явно наслаждался перебрасыванием слов туда и сюда.
        Пришлось его остановить. Достаточно! Очень хорошо! Заканчивай!
        И Костя бодро завершил:

                Украшай родную землю, пионер!
                В школьном садике работай, например!
                Не ленись вставать пораньше – поливай!
                И цветы на радость людям раздавай!

        Баллада вроде бы смешная, но порадовала не всех. Многие были удивлены и смущены.
        Лишь Георгий громко смеялся:
        - Смотрите-ка, новый Пушкин объявился! Стишки лепит, как наша бабка оладьи.
        Иван Ильич молчал, он чувствовал себя уязвлённым. Шутовство Кости свело на нет лирический настрой вечера, где он надеялся быть в центре внимания. Он так к этому готовился! В то же время Лена умоляюще смотрела на него – надо сказать что-то Косте, похвалить мальчика.
        Он сам понимал это и через силу заговорил, обращаясь к маленькому поэту:
        - Сочинять ты умеешь – это мы видим. Молодец! Но чем вызвано мрачное настроение в первом стихе?
        Костя пожал плечами.
        Лия Павловна опять вмешалась:
        - Может, Костя, ещё что-нибудь почитает?
        - Не достаточно ли? - Иван Ильич пытался возражать.
        Георгий расшумелся, вскочил:
        - Дорогу юному дарованию! Пусть читает, у него хорошо получается!
        И прозвучало это так, будто у Ивана Ильича было не так хорошо.
        Назревал скандал. Лия Павловна вцепилась в брата.
        - Георгий, ты что? Не размахивай руками! Опять набрался, вот беда! Всё! Тебе хватит! Будем собираться домой!
        Все зашумели, заговорили, не слушая друг друга. Вечеринка превратилась в базар. Опекунша сочла за благо поскорее отпустить Костю, дав ему на дорогу кулёк с пирожками. Я пошёл провожать его.

                4

        Время показало, что учителя остались равнодушны к творчеству Кости. Одна Елена Васильевна интересовалась его стихами, и он показывал ей их. Мне не показывал, а с ней шушукался.
        Она пыталась ближе познакомить двух поэтов друг с другом, но Ивану Ильичу это было не нужно.
        - Ты неосторожно ведёшь себя с мальчишкой, - сказал ей Иван Ильич, - а ведь он видит в тебе совсем не то, что ты предполагаешь. Открой глаза шире, а, впрочем, - тут его передёрнуло, словно он проглотил ложку горчицы, - поступай как знаешь, я могу и ошибаться.
        Она была потрясена его словами, мир перевернулся в её сознании, она ужаснулась. Её оптимизм подвергся нелёгкому испытанию и, боясь ссоры, она стала избегать разговоров с Костей.
        Он не мог не заметить происшедшей в ней перемены и страдал, не понимая причины.
        Беспокойные мысли овладели Еленой Васильевной. Она вдруг осознала, что совсем не знает своего друга. Что он за человек? Знакомы более года, а он ни разу не заговорил о будущем. Видно, не нужна ему девушка, у которой старенький низенький домишко, пусть уютный внутри, но уже набок клонившийся. Вот у Нины, где он квартирует, огромный домище и на кирпичном фундаменте, но там ему есть помеха. Этой помехой она считала меня.
        В тревоге она пришла к Оленьке, чтобы посоветоваться, но старая дева, кроме сочувствия, не могла ничем помочь. От неё я впоследствии и узнал о переживаниях Елены Васильевны.
        Наступило лето. Отец Кости получил повышение в звании, и его перевели служить в другое место. Костя уезжал! Накануне отъезда он пришёл проститься. Я угостил его малиной, которую только что собрал. Мы посидели в огороде на лавочке, потом пошли бродить по улицам.
        Меня немало удивило его желание подняться на городской вал. Такая мысль никогда не приходила мне в голову – и не случайно, ведь до недавнего времени в крепости была тюрьма и ходить по валу запрещалось.
        Впечатляющая панорама открылась моим глазам, на минуту перехватило дух.
        - «Вновь я посетил тот уголок земли…», - произнёс Костя, но, видя моё замешательство, пояснил:
        - Мы с отцом уже были здесь однажды - в первый день, как сюда приехали.
        Было ужасно стыдно, но, пересилив себя, я признался, что на валу нахожусь впервые.
        - Как же так? – не поверил было Костя.
        - Да вот так, - начал я оправдываться.
        - Не переживай! – прервал он меня. - У тебя ещё будет время наверстать упущенное.
        Это у него, путешественника, всегда, везде и на всё найдётся время, но не у меня, домоседа.
        Не присох он сердцем к нашему городу. Мне было грустно, потому что я не стал ему настоящим другом. Его тоже что-то мучило, но мы так и не раскрылись, каждый остался в своей скорлупе.
        На следующий день я пришёл на пристань и ещё раз пожал ему руку. Равнодушно смотрел я, как шла погрузка пассажиров на пароход, отчётливо понимая, что наши отношения были совсем не те, какими бы могли быть.
        Костя обещал написать мне и сдержал слово. Не прошло и двух недель, как я читал коротенькое письмецо, в котором он сообщил свой адрес и просил не забывать его.
        В ответном письме я рассказал ему о том, что Анна Ивановна снова учит нас географии, а ещё о том, как наш заводила Сашка Сычёв сколотил футбольную команду и, стакнувшись с ребятами из соседней школы, условился с ними провести турнир из трёх игр. Первую встречу мы проиграли, и гол на последней минуте лежит на моей совести, потому что я мог спасти ворота, но был так неловок, что отбил мяч в ноги противнику.
        Получил я от Кости и второе письмо. Он писал о том, что отец не одобряет его стихотворчество, - стихами, мол, сыт не будешь.
        И тут же пожаловался, что не знает, о чём и как писать стихи.
        Он чувствовал одиночество.
        - Плохо, когда рядом нет никого, кому бы можно было довериться, кто был бы похож на тебя.
        Странными показались мне эти слова. Теперь, когда нас разделяло значительное расстояние, он затеял перекличку со мной и не нашёл ничего другого, как поставить меня в известность, что рядом с ним нет никого, а когда мы были рядом, подумал я, он, возможно, сходным образом и теми же словами адресовал свои жалобы кому-то третьему, с кем расстался перед тем, как прибыть в наш город.
        И мне представилось, как он сидит, не включая свет, за столом в полутёмной комнате и смотрит на чистый лист бумаги перед собой. В окно монотонно стучит дождь.
         «Снова – осень, проморгал я лето…»
        На это письмо я не ответил. Что я мог утешительного написать ему? Да будь он со мной на расстоянии вытянутой руки, не думаю, чтоб у меня и в этом случае нашлось бы что сказать.
        Переписка наша оборвалась, едва начавшись, и о Косте я больше ничего не слышал.
        У Елены Васильевны с Иваном Ильичём всё разладилось. Он уехал, не объяснив настоящих причин.
        Она похудела, стала ещё интереснее и через год вышла замуж, составив счастье некоему состоятельному охламону, безмерно в неё влюблённому, и покинула наш город, но с Оленькой не теряла связь, регулярно переписывалась, а когда приезжала погостить к родным, то навещала её и каждый раз через неё передавала мне сердечный привет.