Воочию сегодня

Стою на полустанке — не на вокзале с буфетами и носильщиками, не на станции метро с эскалаторами. На полустанке. Там, где поезда не останавливаются, если только не дашь знак. Где скамейка покосилась, где расписание смыло дождями, где даже билетной кассы нет. Прок жизни и нравов — не жалоба, констатация. Жизнь течёт, нравы меняются, а полустанок стоит. Ветерок колышется — осенний, колючий, но не злой. Природы рывок, когда лето уже кончилось, а зима ещё не началась, и непонятно, в чём сила, в чём правда.

Малость продрог — не до костей, но озноб уже по спине. Туда-сюда был ходок — опытный, знающий, но не везучий. Усталый видок — зеркало не врёт. Полдня кручусь в остатке — не в начале, не в середине, в остатке. Того, что от жизни осталось после всех «нужно», «должен», «обещали». Не едут поезда. Не ходят пароходы. Не ходят люди в походы. Не едут даже машины. Всё замерло. Или не замерло, а просто ждёт. Какой-то сигнал. Какой-то знак.

Лишь дуют ветры туда-сюда, разгоняя тучи и облака. В силе юный и могучий — ветер. В силе жизни бегучей — он же. Не человек, не техника, не судьба. Ветер. У него всегда есть сила. Даже на полустанке, где всё остановилось.

Стою на полустанке, качаю силы в остатки. Встаю, приседаю, руки-ноги разминаю — чтоб не застыть, не закоченеть, не превратиться в часть этого полустанка. Да не знаю, а может и знаю, но всё ж ожидаю. Ожидание — не глупость, не надежда, не вера. Просто состояние, когда ничего другого не остаётся. На прихоть судьбы полагаюсь, с гордостью упрямой играю. Гордость — не от важности, от того, что не могу иначе. Упрямство — не от глупости, от того, что не вижу другого выхода.

Играю. Не живу, не воюю, не работаю — играю. Роль человека, который ждёт. Который не знает, чего ждёт, но знает, что дождётся. Или не дождётся, но играть не перестанет. Потому что если перестать играть — останется только полустанок. Ветер. И пустота. А игра — это надежда. Пусть нелепая, пусть почти безнадёжная. Но игра. И в этой игре — вся жизнь. На этом полустанке. Между поездами, которые не едут. Между пароходами, которые не ходят. Между людьми, которые забыли, что такое походы.

Стою. Жду. Играю. Не знаю, чего. Знаю только, что уйти не могу. Слишком много сил вложено. Слишком много надежд оставлено. Слишком много себя вбито в эти сгнившие шпалы. Полустанок — это не место. Это состояние. Между «было» и «будет». Между «никогда» и «вдруг». Я — его смотритель, его главный пассажир, его единственный работник. И я не уйду. Даже если поезда не придут никогда. Потому что если уйду — полустанок исчезнет. А с ним — и эта странная, нелепая, но единственно возможная надежда, что когда-нибудь… Когда-нибудь… Впрочем, неважно. Стою. Играю. Не сдаюсь.

Ветер — мой союзник. Он тоже никуда не уходит. Он тоже ждёт. Или не ждёт, просто дует. Но мне этого достаточно. Потому что в его порывах — движение. А движение — это жизнь. Даже на полустанке, где нет поездов. Есть ветер. Есть я. Есть эта упрямая гордость. И есть надежда — не на поезд, не на чудо, на завтрашний день. Который наступит. Обязательно. И я встречу его здесь — на полустанке. Встану, присяду, разомнусь. И шагну. Не на поезд — навстречу. Ветру. Судьбе. Игре. Которая никогда не кончается. Потому что она — и есть жизнь. На полустанке. Посреди ничего. И это — не трагедия. Это — выбор. Мой. Упрямый, гордый, почти бессмысленный. Но мой.

Стою на полустанке,
Прок жизни и нравов.
Ветерок колышется,
Осенний природы рывок.
Малость продрог,
Туда-сюда был ходок.
Усталый видок,
Полдня кручусь в остатке.

Не едут поезда,
Не ходят пароходы,
Не ходят люди в походы,
Не едут даже машины.
Лишь дуют ветры туда-сюда,
Разгоняя тучи и облака.
В силе юный и могучий,
В силе жизни бегучей.

Стою на полустанке,
Качаю силы в остатки.
Встаю, приседаю,
Руки-ноги разминаю.
Да не знаю, а может и знаю,
Но всё ж ожидаю.
На прихоть судьбы полагаюсь,
С гордостью упрямой играю.