Первое сентября

— Просыпайся, пора уже, — говорит мама, тронув меня за плечо. Я открываю глаза навстречу серому промокшему утру.
— Приветик, сегодня первое сентября?
И зачем я спросила? Ведь и так ясно, этого момента я ждала целое лето. Особенно тревожными были последние дни. Я тысячу раз перебирала счётные палочки в пластиковой коробке. Их было ровно десять. Вдыхала аромат школьных тетрадей и новеньких карандашей, развешивала на стульях белые носки и атласные ленты. И вот сейчас, стоя перед зеркалом, пока мать завязывает мне банты, я любуюсь своей будущей жизнью круглой отличницы в школе, где все будут рады мне, потому что мои таланты прямо-таки написаны на моём лице.
Мать крепко берёт меня за руку и ведёт в первый класс. По островкам битого асфальта мы добираемся до живой изгороди школьного двора. Здесь, высвободившись из-под её опеки, перемахнув через пару луж и пуганув уснувшую на осеннем солнышке кошку, я перехожу границу двух миров.
Вдогонку несётся взволнованный голос:
— Да что ж ты за человек такой, Маруся? Можешь ты идти по улице спокойно хотя бы раз в жизни? Очень тебя прошу, веди себя прилично, как все порядочные люди.
Видя страдание на лице сопровождающего, моё сердце откликается сочувствием, а мозг даёт приказ ногам быть сдержанней. Я готова их придавить руками, лишь бы они не подпрыгивали и позволили хозяйке выглядеть «порядочным» человеком. «Кто же такие порядочные люди?» Наверное, это люди, что ходят рядами, никто из них не высовывается и не отстаёт. Я присматриваюсь к семьям, вытекающим ручейками из дворов на праздник Первого сентября, выбираю для эксперимента близнецов из нашего садика Сашу и Толика. Забыв об обещании, в одном прыжке оказываюсь рядом с ними. Мы шагаем навстречу музыке, как порядочные люди, выстроившись по росту и равняя шеренгу. «Шагом, шагом, шагом», туда, где духовой оркестр собирает первоклассников на первую в их жизни линейку. Медные инструменты блестят на солнце, басовые ноты тяжелой волной ударяют прямо в грудь, вызывая замирание сердца. Обе мои руки заняты жизненно необходимой поклажей: букет гладиолусов для учителя и портфель для меня. Знакомые детсадовские лица мелькают перед глазами, стабилизируя моё неуверенное положение во вновь образующейся социальной системе. На площадке в толчее у таблички «1 “В”» близнецы теряются. Недолго думая, взамен судьба подаёт мне Галину руку, наши гладиолусы ударяются початками, окропив белые фартуки рыжей пыльцой.
Директор школы говорит речь. Колокольчик отзванивает начало новой жизни, и под звуки марша мы входим в широко распахнутые двери класса, пахнущего свежей краской и паркетной мастикой. Букеты, минуя руки учителя, вязаными снопиками сваливаются в оцинкованные вёдра, приспособленные по такому случаю под вазы.
Испытав облегчение, обретя долгожданную подвижность, мы с Галей бросаемся выбирать парту. «Вот она!» Вторая в первом ряду у окна. Класс рассаживается по местам, успокаивается и затихает. «Сейчас всё начнётся!»
Сопровождающая нас тётенька с суровым взглядом и поперечной морщиной между бровей вдруг выходит в центр класса и объявляет:
— Дети, я ваша первая учительница, меня зовут Антонина Матвеевна. С сегодняшнего дня школа станет вашим вторым домом.
От удивления мои глаза широко раскрываются. В мультфильмах и книжках про школу учительницы были златокудрыми красавицами и больше походили на добрых фей, чем на сухоньких старушек, тех, что живут в тёмном-тёмном лесу. Да и обстановочка вокруг мало походит на домашнюю: ни детсадовских раскладушек, ни буфета с посудой, так необходимых для домоводства, не наблюдается. С нашего места класс виден как на ладони: учительский стол и доска, ряды парт, заполненные ровесниками, да горшки фиалок на подоконниках — вот и всё немудрёное хозяйство. На всякий случай я прослеживаю путь к отступлению. У дверей строем стоят безжалостные гладиолусы, похожие на солдат, охраняющих нас от побега. Цветастые тюрбаны георгинов кивают головами: «Назад дороги нет!» — «Вот именно!» — вторят заморыши астры.
— Давайте знакомиться, — Антонина Матвеевна уверенным голосом налаживает контакт. — Поднимите руки, кто хочет рассказать стихотворение?
Была не была: я точно знаю, как произвести впечатление на новый коллектив. Дайте мне только выйти на сцену, и, считай, слава у меня в кармане. Вероятно, так думаю не только я, потому что лес поднятых рук оттесняет мою кандидатуру на задний план. Первой к доске выходит Леночка, рыжие кудри полыхают костром на фоне черной доски, веснушчатые пальчики теребят уголки фартука. С волнующим придыханием она рассказывает стишок про первое сентября и красные флаги над Кремлёвскими башнями. Приходится признать её харизму и вместе с учителем благодарно рукоплескать в благодарность за полученное удовольствие.
Затем идут безликие номера из детсадовского репертуара.
И вот, когда учительница ещё раз спрашивает класс, не хочет ли кто-нибудь спеть, я выбрасываю вверх обе руки в надежде удвоить шанс. Оказывается, что рук больше нет.
— Как тебя зовут?
Я подтягиваю пажики и, спихнув Галю со скамьи, выхожу к доске.
— Меня зовут Маруся, я спою вам песню про котёнка!
Есть у меня в запасе номер, который на коммунальной кухне шёл на ура! Надеясь поразить незнакомую аудиторию, я ударяю каблуком новеньких ботинок по дощечке штучного паркета и протягиваю ногу под себя — получается характерный шелест, как будто колесо грузовика шуршит по сухому асфальту. Медленно наращивая скорость воображаемой машины, я отталкиваюсь от учительского стола маховиками рук и запеваю:
— Шла машина из Тамбова, на пути котёнок спал.
Да ой-ё-ёй! Да ой-ё-ёй!
На пути котёнок спал...
Отпустив трёхтонку катиться под гору по инерции, я складываю ладони лодочкой под щеку, изображая нежно убаюканного малыша.
— Говорит коту машина: «Уходи, то растопчу».
Да ой-ё-ёй! Да ой-ё-ёй!
«Уходи, то растопчу…»
В это время мои ноги отбивают чечётку, паркет ксилофоном откликается на каждое прикосновение ботинок. Производимый эффект вводит меня в раж. Машина несётся на всех парах к зазевавшемуся животному.
— А котёнок отвечает: «Проезжай, я спать хочу».
Да ой-ё-ёй! Да ой-ё-ёй!
«Проезжай, я спать хочу».
Вот проехала машина,
Отдавив котёнку хвост.
На мгновенье я встаю как вкопанная, развожу руки, жестом указывая на необратимость драматической развязки.
—...А котёнок — хвост под мышку, да машину догонять.
Повалил машину набок и давай когтями драть,
А машина испугалась, от котёнка — удирать...
Мои руки и ноги в бешеном темпе изображают кульминацию погони от лица сразу двух героев. Класс визжит от восторга. Одноклассники с задних парт высыпали в проход, приплясывают и мяукают вместе со мной, превратив урок в весёлый праздник.
Тяжёлая учительская рука ложится мне на плечо, мои ноги дёргаются пару раз и прирастают к полу. Всё ещё широко улыбаясь, я жду заслуженных аплодисментов. В классе вдруг становится тихо и темно.
— Так как, говоришь, тебя зовут, девочка?
Фиалка на подоконнике кажется мне напуганной.
— Маруся!
За окном тонкий солнечный луч трусливо путается в кроне канадского клёна. Вдруг рыжая Ленка громко хлопает и кричит:
— Здорово!!!
Антонина Матвеевна смотрит на неё испепеляющим взглядом.
— Садись, Маруся, на место. Нам такие песни не нужны!
Сердце мое колотится, к горлу подкатывает предательский ком, меня мутит от волнения. Ещё минуту назад восторженные, одноклассники теперь отводят глаза, ища новые ориентиры.
— Знает ли кто-нибудь из вас, дети, песню про Родину?
Над партами повисают невнятные звуки. До моего слуха доносятся слова знакомого куплета. И когда учительница первый раз в моей жизни стучит указкой по столу, класс затягивает песню про «край родной навек любимый...». Перед глазами плывут тучные стада коров и куст ракиты над рекой, как символ любви к необъятной Родине.
После уроков в коридоре меня ждёт Лена.
— Ты молодец! Мне понравилось! Давай с тобой дружить?
Я вдруг чувствую, как расслабляются сжатые челюсти и оттаивают замороженные губы.
— Давай!
Наши улыбки порхают беззаботными бабочками посреди осеннего дня.
— Тогда до завтра?
Ожидавший меня дедов двор был пустынным, а дом — тихим. Скинув ненавистные ботинки в темном углу прихожей, я просачиваюсь на кухню и сажусь на табурет у бабушкиного стола.
— Ну шо, Марусь, як там школа?
— Не понравилась...
— Чё-й-то?
Бабушка откладывает стряпню.
— Чё-й-то, чё-й-то… ни чё-й-то!
Мысли в голове теснят друг друга. Как объяснить бабушке, что место, где моя индивидуальность никого не интересует, не может стать моим вторым домом? Кажется, сегодняшнее утро становится крушением всех надежд, о которых я мечтала целый год. Обещание взрослых, что смогу стать кем захочу, если буду ходить в школу, оказалось очередным обманом. «Ужас! Никому нельзя верить!»
— Маруся, а ну, рассказывай, шо случилося!
— Песня «Про котенка» им не понравилась, — я утыкаюсь в бабушкин фартук и рыдаю. — Я же больше ничего не умею, а выступать-то хочется!
— Так може тебе дома выступать, у тебя очень хорошо получается, все соседи сбегаются на тебя глянуть.
Бабушкина рука проходится по моей чёлке. Плохой знак. Мне кажется, что сегодняшний день никогда не кончится.
— Не надо меня успокаивать и хвалить, будто я маленькая.
— А не поесть ли нам жареных грибов, Маруся? Последние, поди ж, в этом годе.
Я молча киваю, боясь снова разразиться слезами, кажется, навсегда застрявшими в моем горле. Волшебным образом влага проливается внутрь, смочив грибы и облегчив пищеварение. Аромат леса напоминает мне о тёплых летних днях и примиряет с действительностью.
После обеда, оказавшись в кукольном уголке, в продолжение задуманной стратегии я вытряхиваю содержимое новенького портфеля. Карандаши и ластики затерялись среди игрушечной мебели, а вот счёты в падении слегка треснули, и одна цветная косточка выкатилась на половичок. Впервые так отчётливо я вижу правильные очертания линзы с дырочкой посередине. Заглянув в отверстие, обнаруживаю тарелку в бабушкиных руках. Вся бабушка не входит в дырочку, и в маленькую подзорную трубу играть не имеет смысла, приходится в неё дунуть. Возникшая трель секунду радует меня, но при повторе нота становится скучной. Что если свистнуть на вдохе? Я потянула воздух — получилась мелодия. Вдох — выдох. Вдох, вдох, вдох — выдох, выдох. Какое счастье — я придумала новый инструмент! Резкий восторженный вдох, и, пролетев через горло, косточка оказывается в моём животе. Это событие становится последним штрихом в картине не заладившегося дня. Оценив ситуацию как фатальную, я ложусь умирать, думая, что судьба несправедливо лишает артиста и изобретателя жизни и заслуженной славы. Всплакнув на прощанье, я засыпаю на бабушкиной кровати, предоставляя провиденью выполнить свою миссию. Мне снится Антонина Матвеевна, выводящая соло ударных инструментов указкой по учительскому столу. Я стою в очереди за ней с собственной партитурой, в надежде получить второй шанс на успех.
Неожиданно вечером меня будит Галя. Какое счастье! Я, оказывается, жива. Взяв по куску хлеба с маслом, мы выходим во двор, там она делится со мной личным опытом, из которого следует, что из животов «всякая всячина» сама находит путь к свободе независимо от наших переживаний. Жизнь наполняется красками, перемены к лучшему налицо.
Облегчённо вздохнув, я принимаю решение начать завтрашний школьный день с чистого листа.