Время одуванчиков. Жезл Трисмегиста

Пролог. Берсенев

Смерть иррациональна, тем более насильственная. Она пугает, отталкивает, напоминает о том, что нет ничего вечного. Но лицо человека в старом кресле выражало спокойствие и умиротворенность. Казалось, он просто задумался, ушел в себя. Для него уже не стояло вопросов, все ответы он получил, и расплывшееся красное пятно на груди вокруг серебряной рукоятки стилета воспринималось как жирная точка.
Косые плети дождя хлестали в окно и гремели по железному карнизу. Просторная комната с книжными полками вдоль стен от пола до потолка заполнилась людьми в мокрой одежде. Оперативники привычно делали свою работу. Щелкал вспышкой фотоаппарат, составлялись протоколы, снимались отпечатки. Следователь задавал вопросы пожилой женщине, соседке, вызвавшей милицию.
Старый дом на окраине захолустного городка Епифань в Тульской области на полночи стал центром событий. Синие всполохи мигалок в ночи собрали небольшую толпу любопытных. Прячась под зонтами у штакетника, они высказывали свои версии произошедшего и жадно ловили каждое движение в светящихся окошках.
Времена стояли смутные, в областных газетах криминальная хроника то и дело сообщала о каком-нибудь убийстве, но в Епифани пока не было таких случаев. Конечно, все слышали о новых русских, отмороженных братках, шальных деньгах, перестрелках и разделе территорий. Но к жестоко убитому хозяину дома это никак не относилось.
Его не то чтобы хорошо знали, но в таком маленьком городишке каждый волей-неволей будет на виду. Берсенев Николай Павлович, пенсионер, при советской власти был директором городской библиотеки. Жил он один, очень скромно, никогда не давал повода для сплетен. Хотя его размеренный распорядок дня с обязательными ежедневными прогулками по городу в любую погоду был частой темой разговоров соседей.
Конечно, никому в голову не пришло бы сравнивать его с Кантом, по которому жители Кёнигсберга могли сверять часы — в Епифани и философа такого никто не знал. Однако, в отличие от прусского мыслителя, никогда не выезжавшего дальше пригородов, Николай Павлович почти каждый месяц уезжал на несколько дней. Соседи поговаривали, что он ездил к родственникам в Москву, кто-то высказывал предположение, что он посещает музеи и галереи, но точно никто ничего не знал.
Ни один человек в Епифани не мог сказать, что беседовал по душам со старым библиотекарем. В дом он никого не приглашал, дружбы ни с кем не водил и старался избегать разговоров о политике и текущем моменте, в магазине всегда брал один и тот же нехитрый набор продуктов. Но всегда относился к людям очень благожелательно, участливо расспрашивал, иногда что-то подсказывал, советовал.
К нему давно все привыкли, принимали таким, каким он был, не лезли в душу, не стремились раскрывать свою — он как будто жил параллельно, практически не пересекаясь ни с кем, в своей реальности, в своей вселенной. Которую сегодня кто-то разрушил.
Дождь закончился. Народ разошелся по домам. Потрепанный Уазик-«буханка», завывая мотором, увез тело в морг, милицейские машины тоже почти все разъехались, остался только «жигуленок» оперов и вишневая «девятка» следователя из райцентра. Усатый крепыш в кожаной куртке осматривал ящики письменного стола, доставая пачки листов, исписанных мелким почерком. Ему бросилась в глаза фраза, подчеркнутая жирной карандашной линией, и он прочитал вслух:
— Если кто думает, что нечто познал и знает, он еще не познал так, как следует познать. Как тебе, Николай Иванович, звучит?
Его пожилой напарник машинально кивнул:
— Глубокомысленно. Я знаю, что ничего не знаю. Старичок, видно, любил поразмышлять.
Следователь внимательно рассматривал книги на полках. Труды христианских апологетов соседствовали с Марксом и Адамом Смитом, а дореволюционные издания перемежались яркими корешками с фамилиями Фоменко и Носовского. Несколько явно старинных фолиантов просто лежали стопкой, в каждом из них торчали разномастные закладки. Пачки толстых исторических журналов, географические обозрения, какие-то альманахи были свалены в кучу безо всякой системы.
Пожилой оперативник спросил:
— Что, Михаил Самуилович, не видишь там ничего ценного? Из-за книг его не могли убить?
— В Епифани? Из-за книг? — хмыкнул усатый.
Следователь спокойно ему ответил:
— Семен, если ты сам не читаешь книг, это не говорит о том, что для других людей они ценности не имеют. Вот, например, эта Библия почти половину твоего «жигуля» стоит.
Оперативник парировал:
— Что-то мне сомнительно, что в этой дыре такие книголюбы есть. Я думаю, это залетные.
Следователь вздохнул.
— Шаббат мне испортили, злодеи… Кстати, а зачем здесь второй выключатель на стене? Николай Иванович, проверь, пожалуйста…
Пожилой опер обернулся, поймал взглядом направление и, подойдя, нажал клавишу. Раздалось тихое жужжание, и часть вертикальных книжных полок вдруг повернулась вокруг своей оси, открывая вход в небольшое помещение. Семен от неожиданности схватился за рукоятку пистолета в наплечной кобуре, но не вытащил, удержался. А следователь спокойно подошел и заглянул в тайную комнату.
Книги. Много книг. Но в основном они были как бы из одной серии. Даже беглого взгляда на корешки со свастиками и руническими знаками следователю хватило, чтобы принять решение.
— Николай Иванович, звони в район, в госбезопасность. Уверен, тут для них найдется работа. Только попроси не задерживаться по возможности, хотелось бы к утру домой попасть.
Минут через сорок подъехала серая «волга». Из машины выскочил подтянутый шатен в сером костюме и, тщательно обходя лужи, вошел в дом.
— Всем доброй ночи. Шаббат шалом, Михаил Самуилович. Что тут у вас интересного?
Следователь пожал ему руку.
— Привет, капитан. Вот, смотри. Книжечки очень интересные. Я, конечно, не знаток рун, но мне кажется, все это связано с Аненербе.
Чекист внимательно осмотрел комнату.
— А сколько деду лет было? Семьдесят пять? Понятно. Вполне может быть эхо войны. Надо разбираться. Прокачать старичка по базам. А то может оказаться, что он никакой не Берсенев, а Курт Йодль какой-нибудь. Может, за эту ниточку потянем, вытянем и мотив убийства, и заказчика, и исполнителя… Я своему руководству доложу, возможно, они совместную бригаду решат создать — вы по своему профилю отработаете, мы по своему.
Холодный весенний рассвет быстро превращался в солнечное утро. Вскоре краски дня уже вовсю играли во дворе старого дома. Машины разъехались, и о ночной трагедии напоминала только дверь с белеющими бумажными полосками с синими печатями.
В областном управлении госбезопасности пожилой полковник прочитал сводку за последние сутки и задумался. Из пачки папирос выбил одну, привычно смял мундштук, чиркнул спичкой и закурил, выпустив струю сизого дыма. Потом подвинул к себе телефонный аппарат и набрал номер, по которому не звонил уже лет пять, но помнил наизусть. Выждал два гудка, нажал на рычаг, сбросил вызов и снова набрал номер. На том конце ответили, и мужской голос произнес:
— Говорите, вас слушают.
Полковник пару секунд помедлил и сказал.
— Код тринадцать. У нас минус один.
Ответа не последовало, только послышались короткие гудки. Полковник сделал глубокую затяжку и затушил папиросу в стеклянной пепельнице на столе.

1. Петров

Он еще вечером понял — что-то случилось. Смутное ощущение тревоги заползло в душу, как змея, и притаилось. Не было никаких видимых причин, все шло как обычно. Каждый его день с понедельника по пятницу походил на предыдущий, лишь по субботам он ходил в магазин, а по воскресеньям в церковь. По-настоящему он жил только книгами, которые, как супертопливо для полета мысли, занимали большую часть его дома.
Зачитавшись, он задремал в кресле и в состоянии тонкого сна, на границе реальности, вдруг увидел в черноте космоса лицо молодой девушки с длинными волосами. Полсекунды, краткий миг — все исчезло, и только тихий голос произнес:
— Помоги ей, брат.
Лонгин. Его голос. Сколько лет они не виделись? Десять? Он затруднился бы ответить сразу, но это ничего не меняло. Случайностей не существует — все, что происходит, это один грандиозный план, замысел, который осуществляет Творец. Помогать Творцу — это призвание его, Лонгина и других братьев, дело жизни, ее смысл и цель. Но почему-то в последнее время его часто одолевали сомнения. Прямота избранного пути все чаще изгибалась вопросительным знаком.
Он подошел к старинному зеркалу в резной деревянной раме и внимательно всмотрелся в отражение. Старик, совсем старик. Годы пролетают, как дни, нисколько не приближая к цели. Она все так же эфемерна и расплывчата, как в начале пути. Но если тогда было вдохновение, энтузиазм неофита, то теперь только усталость. И спокойствие, граничащее с равнодушием.
Время. Он служит времени, он его верный страж. Но время когда-то заканчивается, оно проходит. Время исчезает перед Вечностью, растворяется в ней. Масло масляно, а время — временно. Служить временному, зная, что когда-то оно закончится, становится все тяжелее и тяжелее. Но и сойти с этого пути он не мог.
Путь. Когда-то все начиналось прямо до дрожи у него в коленях — настолько он проникся идеей. Идеей высшего служения. Он вспомнил самую первую инициацию. Гора Сион. Совсем не в Аль-Кудсе, как у арабов называется город, который люди непосвященные считают Иерусалимом. А в самом центре Европы, в швейцарском кантоне Вале. Предчувствие войны и весенний ветер свободы. Руины древней крепости. Золотая менора на багряном бархате. Плачущие свечи. Слова нерушимой клятвы. Крест и меч. Песочные часы. И первые откровения о тайнах этого мира.
Он усмехнулся своему отражению. Тайны мира… Самая главная тайна — этот мир выдуманный. Плод коллективного воображения. События, которых не было. Смыслы, меняющиеся в зависимости от текущего момента. Священные слова, за которыми пустота и злоба. История, как непрерывная череда войн, убийств, уничтожения народов. Власть, как сила лжи, обмана, принуждения.
Он видел, как рождались и умирали идеи, как миллионы гибли за то, что через несколько лет становилось проклятьем для других поколений. Он видел, как одни убивали других, кто не соглашался с их выдуманной картиной мира. Но видел, что и картина других ничем не лучше. И они умирали напрасно, в полной уверенности в своей правоте. Кумиры, вознесенные на пьедестал восторженными поклонниками, изрекали только ложь. Но эта ложь водружалась на знамена, под которыми во имя ускользающих идей уничтожались реальные живые люди.
Большое лучше всего видится на расстоянии, если слишком приблизиться, то можно не увидеть ничего, кроме маленького фрагмента. Оказавшись много лет назад в глухом медвежьем углу, он открыл здесь целую вселенную. Весь мир оказался перед ним как на ладони, и он видел его как есть. Он знал, что было, что есть и что будет через несколько лет. И это знание давало смысл его жизни.
Его задачей было сохранять баланс, соотношение знания и незнания. Те, кому открыто больше, не дают этому миру сорваться в хаос. Они компенсируют энтропию, не позволяя злу набрать критическую массу. Они над миром, вне его войн, они параллельны ему. Они не подвержены влиянию идей.
Но в последние лет пять он буквально физически ощущал, как катастрофически быстро меняется мир. Процессы, на которые раньше могли уходить столетия, сейчас проходили за десяток-другой лет. Время перестало быть текучим, оно превратилось в тугую струю, разбивающую размеренный ритм. Он порой переставал ощущать себя — сложенная из мириадов песчинок картина мира начинала ускользать, рассыпаться, и ветер уносил частицы, скрывая в пыли ясный горизонт.
Утром зазвонил телефон. И еще не ответив, он уже знал, что ему придется встать, идти и делать то, к чему он призван. Сквозь тысячи километров, продираясь через шум помех, в трубке раздался голос Антония.
— Брат, Лонгина убили. Я думаю, это Анри, он решился заполучить жезлы Гермеса. Я не буду по телефону, ты должен приехать ко мне. Ты в опасности.
Он попытался возразить.
— К тебе? В Феодосию? Ты как себе это представляешь?
— Я найду, кто тебя отвезет, — серьезно ответил Антоний. — К вечеру будь готов. Я еще позвоню.
Тридцать секунд разговора опрокинули весь размеренный порядок. И он знал, что ему остается только следовать за судьбой. Он покрутил диск телефона, набрал номер, выждал два гудка, нажал на рычаг, сбросил вызов и снова набрал. И когда на том конце сняли трубку, сказал:
— Петров. Я уезжаю.

2. Янка

Янка лежала на старом продавленном диване и безнадежно смотрела в потолок. Первые проблески зари уже понемногу высвечивали край неба, а она так и не смогла уснуть. Не помогали даже таблетки снотворного, которые она нашла в домашней аптечке матери. Прошел уже год, как мать отправилась в другой мир, и Янка осталась одна. За это время она ни разу не заглядывала в коробку с лекарствами. Но вечером так скрутила ноющая, выламывающая суставы боль, что Янка чуть на стену не полезла, и тогда перерыла все шкафы в надежде найти что-нибудь обезболивающее.
Она уже несколько месяцев плотно сидела на «белом». И даже толком не могла осознать, как же так получилось. Умная девушка с филологическим образованием превратилась в наркоманку и фактически жила от укола до укола. А начиналось все так романтично — красивая музыка, ароматный дым, власть цветов и вечная любовь. И предложение Сэнди вместе взлететь туда, где нет ни печали, ни зла, ни гордости, ни обиды…
А потом все свелось к тупому добыванию денег, продаже бабкиного золота, беготне по ломбардам и мутным раскладам с добычей кайфа. И, глядя на себя в зеркало, Янка видела сорокалетнюю старуху с темными мешками под глазами и тусклым взглядом. А ей всего двадцать шесть. Никому не удается обмануть наркотики. Если тебе сегодня нравится дым, то завтра, скорее всего, захочется чего-то сильнее. Понятно, что общих случаев нет, но вот Янке не повезло — стать исключением из правила она не смогла.
Но два дня назад она сказала себе — хватит. Надо выбираться. Она должна вырваться из этого ада и начать другую жизнь. Оказалось, что это только на словах легко. К вечеру первого дня без кайфа она уже места себе не находила. Металась по квартире, пыталась занять себя, что-то читать, смотреть телевизор — бесполезно. Тело настойчиво требовало допинг. Янка пыталась молиться, мать с детства приучила ее читать коротенькую Иисусову молитву, но и это не помогало. Иисус молчал и ничего не отвечал. С тем же успехом можно было обращаться к шкафу. Из носа текли ручьи, глаза слезились, но в целом еще было терпимо.
Хуже всего, что постоянно звонил телефон и кто-нибудь из друзей пытался вытащить ее из квартиры. Но она знала — если сделает хоть шаг за порог, все вернется на круги своя. Поэтому просто выдернула шнур из телефонной розетки. Но на второй день руки уже сами тянулись включить его обратно и позвонить, чтобы кто-нибудь привез ей немножко «лекарства». Это было похоже на раздвоение личности. Одна ее половина сопротивлялась изо всех сил, в то время как другая рисовала соблазнительные картины кайфа и всячески убеждала, что без этого нельзя.
Янка настолько распсиховалась, что разбила телефонный аппарат о стену и ножницами искромсала телефонный шнур. Ей хотелось отрезать малейшую возможность добыть наркотики. И худо-бедно она смогла дотянуть до вечера. А потом разверзся ад и накрыл ее с головой. Голос Сэнди насмешливо звал:
— Ну что ты, малыш, ради чего это все? Вот, смотри, у меня есть лекарство для тебя… Папочка вылечит свою маленькую девочку… Позвони мне, малыш…
— Заткнись, тварь! — Янка буквально кричала в черную пустоту. — Я тебя ненавижу!
Она пыталась выпить водки, но не смогла сделать ни глотка, настолько ей стало противно. Потом бросалась на колени и шептала:
— Отче наш, иже еси на небеси… — Затем хватала старый Псалтирь и читала девяностый псалом: — Живый в помощи Вышнего в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…
Но никакие молитвы даже на минуту не могли отвлечь от тупой боли. Господи, да как же все это получилось? Ее покрывал липкий вонючий пот, колени ломило, пальцы скрючивало. Минуты казались часами, а ночь — бесконечной. В углу тихо шипел телевизор. Мириады черных и белых точек бомбардировали экран изнутри, сливаясь в причудливые картины. У Янки не было сил его выключить.
С рассветом она поняла, что не выдержит. Но в то же время ей было безумно жаль, что эти три дня страданий могут оказаться напрасными. И тогда само собой пришло решение. Надо уехать из города, уехать туда, где она никого не знает, где точно не найдет наркотики. Надо отсидеться в лесу. Тем более, что лес она любила, не боялась ходить одна еще со студенческих времен и даже умела разводить огонь.
Сразу стало легче. Навязчивые мысли отступили, и вдруг оказалось, что боль вполне терпимая, она как бы отошла на задний план. Янка встала с постели, набрала горячую ванну и долго лежала в ней, чувствуя, как в воде перестало тянуть колени и выворачивать суставы. Потом долго сушила полотенцем длинные волосы и собирала рюкзачок. Сделала несколько бутербродов, взяла пакетик сушек, в пластиковую бутылку из-под «Херши» набрала воды. Аккуратно положила в рюкзак небольшое легкое синтетическое одеяло, шерстяные носки и еще несколько вещей.
Она посмотрела на себя в зеркало. Расклешенные джинсы, американская солдатская куртка, разноцветная шелковая повязка на лбу — классический прикид из семидесятых. Время, которое Янка любила всей душой. Пинк Флойд, Дженис Джоплин, Лед Зеппелин — их музыка давала ей особый драйв, странное настроение, позволяющее идти сквозь реальность, не касаясь ее. Жаль, красный плеер с любимыми кассетами давно был отдан за пару «чеков» с белым порошком.
Солнце уже светило вовсю, но город еще не проснулся. Янка шла по пустым улицам, с наслаждением вдыхая свежий утренний воздух. Яркие краски северной весны поднимали настроение. Ослепительно зеленая листва, изумрудная трава, старинные желтые дома, бездонное голубое небо. Янка любила свой город, и центральный проспект, по которому шла, казался дорогой в другой мир. Ненастная серость последних недель растворилась без следа, и Янка чувствовала, как ее наполняет тихая радость. Она знала, что все будет хорошо, она соскочит.
Янка прошла через идеально круглую площадь Гагарина, поднялась по широкой гранитной лестнице к зданию вокзала, на котором красовались большие белые буквы Petroskoi. Она решила сесть на ближайший поезд и мельком глянула расписание. Через двадцать минут должен отходить пригородный на Медвежью Гору, но у нее не хватало денег на билет. Янка решила, что главное попасть в поезд, а там видно будет, поэтому взяла билет до Мянсельги.
Вагон оказался полупустым, поэтому Янка удобно устроилась на деревянном сиденье и стала смотреть в окно. Понемногу пригороды сменились деревнями, а потом началась сплошная стена леса. Поезд, неспешно постукивая колесами, проплывал среди остроконечных елей, белых берез и редких сосен. Иногда за деревьями проблескивала зеркальная гладь небольших озер с заболоченными берегами, а временами мелькали ручейки и маленькие речушки. Когда поезд проезжал над ними по железным мостам, менялся ритм и звук движения.
Пассажиры понемногу прибывали. На каждом полустаночке в вагон подсаживались все новые люди, и уже становилось тесновато. В Кондопоге рядом с Янкой расположились два забавных деда. Они были похожи как близнецы — оба белые, бородатые, носы картошкой. Только один был в очках, а второй с выцветшими голубыми глазами. И тот, что без очков, продолжил какой-то начатый раньше разговор.
— Я тебе говорю, по преданию, на тех землях когда-то жили совсем другие люди. Необыкновенно сильные и красивые. Стройные как копье. И что интересно, даже не то чтобы светловолосые, а скорее, золотые. У них было свое, особенное знание. И своя особенная вера. Она не позволяла им убивать людей. На них напали люди с запада, но золотоволосые не стали с ними воевать. Они вышли к ним навстречу и сказали: «Берите все, что вам нужно, мы научим вас, чему хотите, но не воюйте».
Дед в очках отмахнулся.
— Да ну, дураки какие-то. Если они не готовы к отпору, значит, их сомнут и уничтожат. Скорее всего, те люди были слабыми и никчемными, если не могли за себя постоять.
Рассказчик прервал его жестом руки.
— Погоди. Вот слушай. Да, те, кто на них напал, тоже так думали. Вместо того чтобы стать добрее, они, наоборот, проникались злобой от этих слов. Начали убивать золотоволосых. Мечами, топорами, ножами. Вырезали всех мужчин, — а добрые даже не сопротивлялись, только руками закрывались. В общем, даже детей всех убили, а золотоволосых женщин забрали себе. Но остался в живых один древний старик. А так было, что всеми знаниями владели только мужчины. Научил-рассказал он молодым девушкам и седым старухам свое знание. Каждой сказал одну мудрость. И велел своим детям тайные знания эти передавать. После этого умер, он был очень старым.
Дед немного помолчал, как бы придавая вес своим словам, и продолжил:
— Дурную кровь пришельцев переборола материнская кровь золотоволосых людей. А из женщин кто-то сумел передать тайное знание, а кто-то и забыл. Но могло знание и по крови передаваться. А пришельцы новорожденных младенцев забирали у матерей, отбирали мальчиков. Но женщины спрятали одного мальчика и успели ему рассказать, что смогли. А старик сказал перед смертью: «Когда все знания соберутся у одного мужчины, тогда мы избавимся от врагов и наступит хорошая жизнь!» И вот посейчас ходят потомки золотоволосых по нашей земле и собирают свое тайное знание. А когда соберут, тогда и наступит конец этого света и будет другой.
Дед в очках захихикал.
— Да ну тебя, Николаич, я думал ты какую-то действительно серьезную историю мне рассказываешь, а ты сказочку тут задвинул.
Николаич возразил:
— Это не сказка, это наша карельская древняя легенда. Ты же знаешь, наши земли граничат с землей вепсов, поэтому тут все переплелось. Тут очень много смыслов в этом рассказе, очень много. Но я тебе их объяснять не буду, ты их все равно не поймешь, — и хитро прищурился.
Дед в очках еще больше развеселился.
— А я с бутылочкой к тебе вечером загляну, хочешь не хочешь, а все у тебя выведаю.
Николаич довольно улыбнулся.
— Ладно, так и быть, заходи. Я тебе еще кое-что расскажу. Кстати, ты знал, что если подняться на гору Тарно, которая рядом с горой Лысухой, и загадать желание, то оно обязательно сбудется?
— Слышал, конечно, но сам не пробовал. А ты?
Николаич многозначительно кивнул.
— Было дело. Как-нибудь расскажу.
Янка тоже слышала про эту гору, и она вдруг поняла, что обязательно попробует подняться на нее. Тем более, что поезд шел в ту сторону, и Янка точно знала, какое желание загадает.


3. Светлицкий

Самолет упруго коснулся бетонной полосы и покатился, постепенно снижая скорость. Голос стюардессы жизнерадостно зажурчал в динамиках:
— Уважаемые пассажиры! Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Санкт-Петербург…
 Минут через пятнадцать Светлицкий уже входил в здание аэропорта Пулково, которое в обиходе называли «Пять стаканов». Почти сразу же к нему проворно подбежал молодой человек в модном двубортном пиджаке с золотыми пуговицами и заулыбался.
— Здравствуйте, Андрей Сергеевич! Как долетели? Давайте вашу сумку. Другого багажа у вас нет? Получать ничего не нужно? Тогда пойдемте, я машину на стоянке оставил.
— Костя, не тарахти так, у меня что-то голова раскалывается.
— Так может таблетку дать? У меня в машине есть…
Андрей Сергеевич только рукой махнул.
— Не надо. Давай докладывай, что нового за эти дни.
Костя мигом стал серьезным и, понизив голос, сказал:
— В Епифани убили вашего знакомого, Берсенева.
— Знаю, — кивнул он. — Еще что?
Костя открыл заднюю дверь темно-синего «Кадиллака» и подождал, пока Андрей Сергеевич устроится на светлом кожаном сиденье, потом обошел машину и сел за руль. Завел мотор и, поймав в салонном зеркале взгляд своего пассажира, сообщил:
— Максу карельскому кто-то звонил, поручил человека забрать из какого-то лесного поселка. Шалговаара что ли, я не очень разбираюсь в этих чухонских названиях.
— А кто звонил?
— Неизвестно. Вроде из Феодосии был звонок.
— Вы телефон Макса слушаете, что ли?
Костя пожал плечами.
— Мы же не можем полтора зеленых «лимона» без присмотра оставить.
— Узнает, предъявит вам. Я отмазывать не буду. 
Костя ничего не ответил и включил передачу. «Кадиллак», как большой корабль, медленно выплыл со стоянки и выбрался на шоссе, где резко прибавил скорость. Светлицкий надолго задумался.
Он давно уже убедился, что абсолютное большинство людей не способно выстроить протяженные логические цепочки и путает причины и следствия. Винить их в этом нельзя — против отдельно взятого человека работает мировой механизм, задача которого состоит в стандартизации мышления, его упрощении.
Средний человек убежден, что цель и смысл жизни в том, чтобы обеспечивать продолжение этой самой жизни, но даже не отдает себе отчет — зачем. Он с детства уже запрограммирован своим окружением, в него заложено столько конструктов, что он не в силах в них разобраться. И даже не пытается этого делать, довольствуясь существующим порядком.
Практически все свои усилия он направляет на улучшение материального положения, искренне веря, что в удовлетворении чувственных желаний и есть смысл бытия. Люди тратят время, ресурсы, финансы на то, чтобы обладать как можно большим количеством вещей — но не понимают, что пытаются заполнить бесконечную пустоту. В которую потом и уходят, так и не поняв, зачем они были здесь, но в полной уверенности, что все правильно, что так и должно быть.
Они привыкли ставить себя в центр жизни и все измерять относительно своего ограниченного ума. И не могут осознать такой простой вещи — мир сотворен цельным, законченным произведением Мастера. В нем одновременно пребывают Адам первый и Адам последний. И перед Мастером они стоят здесь и сейчас, как любой другой человек.
Но Мастер спит. Он шесть дней работал, а на седьмой посмотрел на результат и решил отдохнуть. Уснул и спит. До Восьмого дня. В Книге написано это, но мало кто понимает. Все уже здесь — не вчера, не завтра, а сейчас. Одновременно. Время — одно. Относительно спящего Мастера. Он все сделал так, как посчитал нужным. Каждому дал свободу стать Мастером и творить самому. Но люди выбрали рабство и стали тварями.
Много лет Светлицкий не понимал этого. Считал своей задачей хранить время, объединяя прошлое, настоящее и будущее. Пока не пришло понимание, что все на самом деле не так. И теперь он должен поступить в соответствии со своим пониманием. Он не всемогущий. Он всего лишь один из посвященных. Но сейчас он может изменить этот мир и должен это сделать.
Надо просто признать, что Мастер просчитался. Его план был блестящим, намерения — самые лучшие, реализация — безупречна. Но все испортил завистливый подмастерье, когда Мастер уснул. И пока он спит, ничего не изменится. Мастер проснется, если только рухнет этот мир, его творение. Лестница, некогда открывшаяся Иакову, уже давно просто пожарный выход. И свое предназначение Светлицкий видел так — он должен остановить этот безумный бег в пустоту.
Светлицкий знал, что убийство Лонгина — это лавина. Теперь нельзя предугадать, кого она снесет, а кто останется в стороне. По большому счету его это не волновало. Все пришло в движение, и надо что-то решать. Возможно, это именно тот шанс, которого он ждал много лет.
«Кадиллак» почти бесшумно шелестел по Московскому проспекту. Субботним утром не так много машин, народ еще спит после пятничных загулов.
— Костя, есть у нас в Карелии два-три человека, которых мы можем немедленно задействовать?
— Есть. — Костя коротко взглянул на него в зеркало. — Что нужно сделать?
— Посмотреть за Максом. Мне нужен тот, кого он должен перевезти. Этому человеку вред не причинять, аккуратно доставить к нам на базу.
Костя кивнул.
— Хорошо. Что-то еще?
— Вызови Кренделя, пусть ждет нас в офисе.
Костя достал из кожаного подлокотника черный кирпич с небольшой антенной — мобильный телефон, и несколько минут разговаривал с кем-то, раздавая поручения. Они подъехали к неприметному полуподвальному офису в одном из старых домов на набережной Фонтанки как раз в тот момент, когда туда подходил невысокий лысый крепыш в джинсах и синей куртке-ветровке. Светлицкий усмехнулся.
— Крендель легок на помине. Это ты ему дозвонился или он сам пришел?
— Не, Андрей Сергеевич, я только с Петрозаводском успел решить.
 В безлюдном офисе за стойкой ресепшена расположился охранник в форме, напоминающей униформу нью-йоркских копов, и смотрел маленький телевизор. При виде Светлицкого он испуганно вскочил, рассыпав чипсы из пакета — явно не ожидал увидеть начальство в субботу. Но Андрею Сергеевичу было не до него.
Закрывшись с Кренделем в кабинете, он жестом указал ему на кресло, а сам присел на краешек стола.
— Слушай внимательно. В Тульской области есть такой городишко — Епифань. Прямо сейчас выдвигаешься туда. Возьми машину попроще, чтобы не светиться. Там убили библиотекаря. Мне нужно, чтобы ты обыскал его дом.
Крендель спокойно спросил:
— Что нужно найти?
Светлицкий подошел к стене, на которой висела копия картины Брюллова «Последний день Помпеи», закрывавшая небольшой сейф. Отодвинув картину в сторону, он набрал код и, открыв дверцу, достал обломок золотого стержня, который обвивали остатки двух змей без голов.
— Поймешь, если увидишь. Должна быть такая же вещь или ее фрагменты. Тут еще золотые крылья были изначально.
Крендель уточнил.
— Типа жезла, что ли? Я в школе что-то похожее видел на картинках про мифы древней Греции.
— Это и есть жезл. Из Керчи, кстати.
Крендель понимающе хмыкнул. Светлицкий строго посмотрел на него и продолжил:
— Я точно не знаю, есть он там или нет, так что осмотри все. Может, тайники какие-то обнаружишь. В общем, задание творческое. Главное, не засветись. И связь только со мной.
Крендель ушел. Светлицкий устало рухнул в кресло и прикрыл глаза. Все, теперь от него уже мало что зависело. Если ему повезет, то он получит второй жезл. И тогда останется дело только за третьим.

4. Джем

Телефонный звонок выдернул Джема из сна. Он приподнял голову с подушки и обвел взглядом комнату, с трудом фокусируя зрение и включая сознание. Вчера, конечно, он пожадничал с веселым дымом, последние пару затяжек были лишними. Но желание оторваться, снять напряжение последних дней сделало свое дело — тормоза просто отказали. Да и компания подобралась соответствующая — студенты из универа, им всегда мало.
А тут все сошлось. Джем как раз получил долю с последнего дела — несколько фур со стиральным порошком, вывезенных с одного завода по фальшивым документам, нашли своего покупателя. И пачки сотенных баксов стали достойным завершением красивой комбинации. Поэтому Джем имел полное право расслабиться. Тем более, что встретил на проспекте возле «Корриды» Аню, и она затащила его в общагу универа к своим знакомым. Вечер пятницы, пара гитар, красивая музыка, пиво и дым — Джем обожал такую обстановку. Он настолько расплылся, что слабо помнил, как уже за полночь с Аней уезжал на такси.
Сейчас она лежала рядом, уткнувшись лицом в подушку, и он чувствовал тепло ее тела. Джем попытался ее растолкать, чтобы она принесла телефон, но не смог — Аня только пробормотала что-то во сне и не пошевелилась. А телефон буквально раздирался на части. Дребезжащий звонок ввинчивался в мозг и прогонял остатки сна, хотя сил от этого не прибавлялось. Джем уже заранее ненавидел звонившего, хотя и предположить не мог, кто трезвонил в такую рань. В девять утра в субботу!
Наконец он собрался с силами, выбрался из-под одеяла и поплелся на кухню, где на полу продолжал звонить белый аппарат. Присев рядом с ним на корточки, Джем снял трубку и тихо буркнул:
— Внимательно.
Голос на том конце провода был бодр и энергичен:
— Ты так свою удачу проспишь. Просыпайся!
Макс. Человек-загадка. Джем был знаком с ним много лет, часто выполнял для него поручения, иногда даже криминальные, но всегда денежные. Несколько раз они вместе отвисали — причем жестко, по три-четыре дня не приходя в сознание. И при этом Джем понятия не имел, чем занимается Макс, какова настоящая его сфера интересов. Он даже не знал, где Макс живет. Джем одновременно побаивался Макса и уважал его, никогда не пытаясь сокращать расстояние, которое устраивало обоих. Сейчас Макс был краток:
— Через час в «Сайгоне», — и положил трубку.
У Джема не было сил даже разозлиться. Он только почувствовал себя несчастнейшим человеком на свете. Был такой прекрасный план спать до вечера, а потом трахаться с Аней и снова курить, но все провалилось. Хорошо, оставалось время залезть под душ. Он подошел к кровати и довольно бесцеремонно растолкал Аню.
— Вставай, девочка. Нам надо уходить. Выбирай — или еще пятнадцать минут можешь валяться, потом уходишь растрепанной, или встаешь и не спеша одеваешься. А я иду в душ.
Аня приоткрыла глаза и скривила губы.
— Ты негодяй. После того, что между нами было, ты обязан теперь жениться. Или хотя бы дать мне поспать.
Джем хмыкнул.
— Как-нибудь в другой раз женюсь. Думаешь, мне большая радость сейчас ехать куда-то? У меня ноги ватные. Я бы с удовольствием до вечера спал…
Через полчаса они вышли из подъезда. Аня небрежно поцеловала Джема и скрылась в проходной арке, а Джем побрел к своей машине. «Форд Эксплорер» —внедорожник впечатляющего вида на толстых колесах. Кенгурин, люстра и дорогая музыка — все, как полагается. Да еще и в комплектации «Эдди Бауэр» — с люком и светлым кожаным салоном. Джем почти год откладывал все свои заработки, чтобы купить этого красавца. В городе такая машина одна, что очень грело тщеславие Джема. Он порой ощущал себя Одиноким волком Макуэйдом, правда вслух это не озвучивал. Внедорожник он ласково звал «Эдиком».
«Сайгон» — популярное кафе в центре Петрозаводска — располагалось недалеко от озера. По вечерам здесь собирались неформалы и прогрессивно мыслящая молодежь, курили, пили кофе, общались. Шумно, многолюдно, весело — и всегда можно найти того, кто тебе нужен. Если не сразу, то через час точно. «Сайгон» — нерв города, его жизнь.
В последнее время Джему приходилось больше бывать во всяких шалманах, которые пафосно назывались ресторанами — терки с крутыми пацанами в спортивных костюмах, мутные «стрелки» с авторитетами, вязкие разговоры с решалами… Но «Сайгон» всегда оставался для него отдушиной. Джем любил здесь сидеть на подоконнике со стаканчиком кофе, смотреть на девчонок, прикалываться со старыми знакомыми, которым было плевать на его нынешний образ жизни. Они помнили его в рваных джинсах и вытертой кожаной куртке с косой молнией и безо всякого стеснения стреляли сигареты и мелочь на кофе.
Утром в субботу здесь обычно никого не было. Город еще спал. Джем издалека заметил двухдверный «Линкольн» Макса и запарковался следом за ним. Тут же в боковом окне появился и сам Макс с двумя стаканчиками кофе в руках, и Джем открыл ему дверь. Тот залез на сиденье и, протянув кофе Джему, усмехнулся.
— Что, оторвал тебя от девочки?
Джем проворчал:
— Следишь за мной, что ли? Сейчас спал бы и спал. Тебе-то чего не спится?
Макс сделал глоток кофе.
— Сам знаешь, надо «лаванду» косить. Есть тема. Подробностей сам не знаю, так что не спрашивай. Старшие товарищи подогнали. Сейчас едешь на один адрес, забираешь человека и везешь, куда скажет. Хоть в Магадан.
— До Магадана бензина много надо…
Макс положил между сиденьями пачку денег.
— Это на расходы. Отчитываться не надо. Не хватит — тратишь свои, я компенсирую. Человек важный, на дорогах неспокойно, сам знаешь. Поэтому «плетку» возьми обязательно, но не спались с ней.
— Блин, Макс, это надолго? А то у меня некоторые планы были…
Макс холодно посмотрел ему в глаза.
— Джем, зачем глупые вопросы? Я же тебе сказал, сам ничего не знаю. Сколько потребуется, столько будешь его возить. За бабки не паришься — тебя отблагодарят по-царски.
Джему, конечно, хотелось конкретики — например, сколько это в баксах, но он знал, что ответа не получит. Поэтому просто кивнул.
— Ладно, адрес давай.
Через пятнадцать минут Джем уже был на выезде из города. На заправке он залил полный бак, купил сигарет и воды. И еще через десять минут черный внедорожник взял курс на север, в глухой лесной поселок под названием Шалговаара.


5. Степанов

Степанов не сомневался, что разгребать книжные завалы в доме убитого библиотекаря из Епифани поручат ему. Заучка, энциклопедист, интеллигент — в Тульском управлении госбезопасности его ценили именно за эти качества. Хотя он и близко не вписывался в стереотипный образ чекиста с холодной головой и чистыми руками. Но ему было наплевать на это. Он не делал карьеру, не стремился выслужиться перед начальством, не руководствовался пафосными лозунгами.
Конечно, он читал сводку и обратил внимание на книги с руническими знаками и фашистской символикой. Он знал, что личность убитого будет пробивать по базам другой отдел, но разбираться с литературой придется ему. Так и произошло. Начальник отдела вызвал его, многозначительно ткнул пальцем в опись, составленную оперативниками, и приказал выдвигаться в Епифань.
Степанов попытался выпросить служебный автомобиль, но майор наотрез отказал.
— Думается мне, ты туда не на один день едешь. Поэтому чтобы не кататься взад-вперед, лучше возьми вещички да остановись там в гостинице. Рациональнее будет. Доклад лично мне. Каждый день.
— Ясно, товарищ майор. Когда выдвигаться? Завтра воскресенье, я на рыбалку собирался…
Майор усмехнулся.
— А то ты не догадываешься. Плакала твоя рыба горькими слезами… В Епифань электрички не ходят, только автобус, и то раза три в день, если я правильно помню. Так что не опоздай.
Часа через полтора Степанов уже рассматривал очередь в кассу на автовокзале. В субботний день здесь, конечно, Вавилон — народ приезжает со всей области, толчея неимоверная, духота. Давно бы уж надо здание вокзала расширить да порядок в кассах навести. Майор оказался прав — всего три рейса в день по расписанию. А желающих ехать в Епифань — раз в пять больше.
Стоять в автобусе два с половиной часа Степанову не улыбалось, поэтому он использовал административный ресурс. Показал, где надо, удостоверение и вскоре с комфортом расположился на сиденье под табличкой «Служебные места». И даже еще успел пару чебуреков купить.
Достав из потрепанного кожаного портфеля книгу, обернутую в пожелтевшую газету, он погрузился в чтение, чтобы не терять даром времени, наблюдая за унылым пейзажем. Ничего нового для себя он все равно за окном не увидел бы, а тут разворачивался интересный исторический сюжет. Книга была самиздатовской, изъятой у одного антисоветчика еще при коммунистах. Сейчас-то и не такое пишут, а для того времени, середины восьмидесятых, вполне могло потянуть на подрывы устоев и разрушение скреп.
Неизвестный автор достаточно убедительно доказывал, что народный герой, покоритель Сибири атаман Ермак Тимофеевич на самом деле был родом из Крыма, из Феодосии, которая тогда называлась Кафой. Более того, происходил он из семьи евреев-выкрестов по фамилии Колон, которые приехали в Крым из Генуи. В этом ничего особенного, в Крыму много генуэзских колоний тогда было. И когда в Генуе началась чума, многие горожане решили свалить подальше, за море, пересидеть эпидемию. В том числе и некий Готлиб Колон, сын Доминика.
В Кафе он обжился, тут у него сын родился, Тимоти, и потом внук Евсей. Особой пикантности этой истории добавляло то, что у Готлиба Колона в Генуе было два брата — Кристобаль и Бартоломео. И Кристобаль в современной истории известен как Христофор, а итальянская фамилия Колон имеет сефардские корни и  в нашей транскрипции звучит как Колумб. Так что Евсей Колон был внучатым племянником знаменитого мореплавателя. А потом получил прозвище Ермак.
В общем-то, Степанов допускал, что такое вполне может быть. Несколько лет назад ему попадалось в сводках сообщение, что в Москве нашли подземный ход из Кремля к Спасо-Зачатьевскому монастырю, и там вроде бы хранились какие-то архивы Опричного приказа. Но что-то при раскопках пошло не так, он толком сейчас не помнил — то ли вода хлынула, то ли пожар случился, но все архивы пропали. Ничего не сохранилось, кроме нескольких документов.
И в одном вроде бы такой текст был: «В лето 7073 года, во второй день июля месяца на допросе оный беглый именем Евсей Тимофеев сын показал на себя, что рожден в Кафе городе, что от роду ему полных сорок два года, вероисповеданием крещеный еврей, из католиков…». А боярин Строганов как-то писал Малюте Скуратову: «…паки наказуем што оный гультяй именем Ермачишко и родом из Кафы и што челом бивши бает безвинностью сыска на него царевых слуг…»
Степанова все это очень забавляло — получался очень захватывающий историко-политический детектив. Конечно, он не сомневался в способностях родной конторы хранить тайны. И вполне вероятно, что архив не утонул и не сгорел. Просто никому и в голову бы не пришло широко обнародовать такой факт, что былинный русский атаман, казак, на самом деле еврей. Да еще и католик. Что тоже неудивительно, зная про отношения с Ватиканом царя Иоанна Грозного, имевшего имя Тит Смарагд. В конце концов, стал бы посылать Иоанн немалый отряд стрельцов на подмогу человеку, которого не знал?
Тем временем автобус, шумно вздохнув, замер на площади рядом с полуразрушенным собором, и народ устремился к выходу. Степанов с некоторым сожалением убрал в портфель недочитанную книгу, вспомнил, что так и не съел уже остывшие чебуреки, и тоже поднялся.
Городок вызвал у него смешанные чувства. Здесь не было мещанской респектабельности, помпезности и снобизма областного центра. Скорее, наоборот, — бедность и простота. Деревянные домишки наверняка еще помнили нашествие Мамая и Куликовскую битву, а двухэтажных каменных едва ли набралось бы два десятка.
Епифань — самый что ни на есть классический пример уездного городка. То самое захолустье, так подробно описанное классиками русской литературы XIX века — сонное течение жизни, неторопливый уклад, в котором столетиями мало что менялось. Жить в такой глуши Степанов точно бы не смог.
У бабки, торгующей жареными семечками, Степанов узнал, где находится милиция, и отправился туда. Ему надо было взять ключи от дома библиотекаря.


6. Янка

Янка уже третий час шла по лесу. Едва заметная тропинка змеилась среди деревьев, постепенно поднимаясь в гору. Тарно. Гора исполнения желаний, с которой связано много местных легенд. Кто-то считает ее местом силы, кто-то рассказывает, что в древние времена здесь было языческое капище. Янка большого значения легендам не придавала, но чувствовала, что ей необходимо совершить какое-то внешнее действие для того, чтобы отразить невидимую перемену мыслей, изменение состояния ума.
Ей нравилось здесь. Тихо, красиво, безлюдно. Без сомнения, люди здесь часто ходили, раз даже тропинку протоптали, но она пока никого не встретила. Запах леса щекотал ноздри, свежий воздух бодрил, и Янка встроилась в неспешный монотонный ритм прогулки. Ей некуда спешить. У нее с собой все, что нужно, и она не собиралась быстро возвращаться. Она даже не посмотрела расписание обратных поездов.
Боль в суставах почти растворилась, и Янка шла легко и спокойно. И в этом было какое-то тонкое удовольствие — не испытывать боли, дышать полной грудью, освободиться от разъедающего желания уколоться. Она видела себя как бы со стороны — маленькая девочка среди сказочного леса, идущая в свой Изумрудный город.
Она почти добралась до вершины. С высоты открывался по-настоящему роскошный вид на Онего. Синева воды простиралась до самого горизонта и сливалась с прозрачным голубым небом, а ослепительный блеск солнца на зеркальной глади создавал ощущение легкости и воздушности. Если бы Янке потребовалось передать эту картину одним словом, то она просто сказала бы — бесконечность.
Похожие чувства она испытала позапрошлой осенью, когда ездила в Крым и решила пройти по туристической тропе в Карадагском заповеднике. На биостанции возле дельфинария собралась тогда маленькая группа таких же любителей пеших прогулок — отдыхающих из пансионата «Крымское Приморье», человек шесть-семь из самых разных уголков бывшего Советского Союза.
Экскурсовод-инструктор, подвижный старичок с белой английской бородкой и лысиной, загоревшей до шоколадного цвета, построил их и осмотрел обувь и запасы воды. Одну женщину, на вид болезненно полную, отправил домой.
— Мадам, поверьте, это в ваших же интересах. Я не пытаюсь утаить от вас красоты Карадага, но вы рискуете испортить себе весь отдых. Давление поднимется, мы даже «скорую» не успеем вызвать.
Янке, которая пришла с новеньким рюкзачком и набором всего необходимого для двух-трехдневного похода, он сказал:
— Юная леди, у меня вызывает уважение ваша экипировка. Наше путешествие, конечно, много времени не займет, это однодневный маршрут, но все равно примите мой респект. Горно-пешеходный туризм для вас не в диковинку, как я понимаю. Вы будете моим ассистентом.
Их поход начался со смотровой площадки. Леонид Маркович, как звали инструктора, привел их туда с таким видом, будто вся окружающая красота принадлежит лично ему. Слева возвышалась громада Карадага, одним своим видом пробуждая в душе уважение и мистический трепет, далеко справа после Эчки-дага в колышущейся дымке угадывались очертания Меганома, а все остальное — ослепительно сияющее море и бескрайняя синь неба. Янка буквально таяла от восторга.
Леонид Маркович оказался отменным рассказчиком, а его арсенала историй хватило на весь длинный путь. Он шел рядом с Янкой и увлеченно выдавал занимательные факты, один невероятнее другого.
— А вот еще интересный факт, юная леди. Вам может быть это неизвестно, но на вершине горы находится могила безымянного святого. Наши крымские караимы называют его Азисом.
Янка улыбнулась.
— Почему это неизвестно? Я читала об этом. Даже в начале века туда было паломничество больных. Кто сам идти не мог, того несли на руках. И многие получали исцеление.
Леонид Маркович уважительно посмотрел на нее.
— Поразительно, такая молодая девочка, а знает про Карадаг. Хорошо. А известно ли девочке, что в стародавние времена на этой горе был храм богини Кали? И там совершались человеческие жертвоприношения.
— Надо же, — искренне удивилась Янка. — Я думала, Кали — это индийская богиня.
К разговору подключилась подтянутая брюнетка в широкополой шляпе.
— Да, милочка, вы правы. Я в прошлом году была на Гоа и там интересовалась индийской мифологией. Кали — это персонифицированная женская энергия, воплощенное время и сама жизнь. Она уничтожает демонов, но ее гнев может угрожать и самому миру.
— Для меня это темный лес, — призналась Янка. — Но все же удивительно, что в Крыму процветали индийские культы.
Леонид Петрович пожал плечами.
— Почему бы и нет? Сейчас вот всплеск интереса к практикам йогов, а еще больше к Камасутре. А история циклична. Тем более, что история этих мест насчитывает две с половиной тысячи лет. За это время здесь кого только не было.
Брюнетка поддержала его:
— Я вам даже больше скажу. Храмы богини Кали строились вдали от обитаемых мест, но всегда были связаны с какими-то сражениями и битвами. Кали — это энергия Вселенной, а люди всегда стремились получить сверхсилу.
— Знаете, я соглашусь с вами. Есть еще интересная информация. — Экскурсовод даже остановился. — По преданию, Гермес Трисмегист закопал на Карадаге три магических жезла. А эти жезлы — ключ к энергии. Кто ими обладает, тот правит миром.
Янка засмеялась.
— Странно, что никто их еще не откопал.
Леонид Маркович улыбнулся в ответ.
— А вот тут юная леди ошибается. Есть сведения, что два жезла уже нашли, правда в разное время и разные люди. Сюда ведь даже император Александр Благословенный заезжал в свое время по дороге из Ялты. А через две недели скончался в Таганроге. Точнее, инсценировал свою смерть. Вы же в курсе, что он стал странником, отшельником, и прожил почти сто лет?
Янка кивнула.
— Я слышала об этой легенде, но не придавала значения.
Экскурсовод многозначительно поднял палец.
— И совершенно напрасно. Как раз экспедиции императора удалось обнаружить один из жезлов. Их еще называют кадуцеями, это по-латыни. По преданию, кадуцей способен даже оживить мертвого человека. Гермес как-то продемонстрировал это своим современникам.
Брюнетка спросила:
— И вы думаете, что обретение этого жезла так повлияло на Александра, что он оставил свой трон?
Леонид Маркович честно признался:
— Я не знаю. Нет никакой информации об этом, а выдумывать я не хочу. Да и в любом случае, мне больше интересен сам Карадаг, а не чья-то биография, пусть даже императора.
 До самого Планерского он неутомимо рассказывал одну легенду за другой, и у Янки даже под конец создалось впечатление, что все значимые события мировой истории происходили именно на Карадаге или в его окрестностях.
Сейчас она с легкой тоской вспоминала тот день. Действительно, уехать бы в Крым, найти работу на сезон, экскурсоводом, например, или хотя бы дельфинов кормить на биостанции. Мысль ей очень понравилась. Карадагская биостанция запомнилась ей очень уютным зеленым местечком, надежно укрытым от любых потрясений. И если удастся там зацепиться, то это помогло бы ей сменить обстановку и прийти в себя.
Ноги уже гудели от усталости, но это было приятное чувство. Силы закончились, но цели Янка достигла — она была на самой вершине горы. И повернув лицо к солнцу, загадала желание. Ей очень хотелось снова вернуться в Крым, и она точно знала, что в ее жизни уже не будет наркотиков.
Она выбрала местечко и, разложив одеяло, с удовольствием растянулась на нем. Бессонные ночи давали о себе знать, дремота мягким облаком окутывала Янку. Она поудобнее сложила куртку, чтобы было помягче, и, накрывшись краем одеяла, провалилась в сон.


7. Джем

После села Паданы в Медвежьегорском районе Джем немного заплутал на лесных дорогах. Карты у него с собой, конечно, не было, да и вряд ли на ней отмечены грунтовки, по которым двигались, тяжело переваливаясь, груженые лесовозы. Ему даже пришлось остановить один, чтобы вызнать путь у водителя. Груженый под завязку финский «Сису» замер, прижавшись к обочине, и шумно вздохнул. Водитель открыл дверь и спросил:
— Что случилось, браток?
Джем подошел поближе.
— Я заблудился, землячок. Мне нужна Шалговаара.
Водитель усмехнулся.
— Не боись, все правильно едешь. На развилке возьмешь правее. Там есть указатель, но он маленький, не продупли. Тебе километров двадцать пять осталось до поселка.
В этот момент мимо проехал наглухо тонированный черный джип «чероки». Джем машинально глянул на номера, у него давно выработалась такая привычка, но они ему ничего не сказали. Десятый регион, местные. Джем показал на него водителю лесовоза.
— Ничего себе у вас тут танки гоняют.
— У нас кого только нет, — махнул рукой тот. — Один круче другого. Все лесом занимаются.
Джем знал, что в такой глуши процветают черные лесорубы, которые потом гонят лес в Финляндию — у него как-то даже был план вписаться в подобную схему. Серьезные люди предложили ему возможность собрать бригаду и поставить два или три лесовоза на участок леса, но тогда пришлось отказаться — он был занят другой темой.
— Ладно, братка, надо ехать. Спасибо, что остановился. Удачи тебе на дорогах, — Джем попрощался с водителем, вернулся в свою машину и продолжил путь.
Он еще никогда не забирался так далеко на север и уж тем более в такую глушь. Хорошо еще, что тут преобладали песчаники, поэтому дорога быстро просохла после дождей, а то не помогли бы и толстые внедорожные колеса, которыми он так гордился.
Места, конечно, здесь красивейшие. Джем ехал и восхищался пейзажем. Лесные озера, остроконечные ели, тишина, покой, людей нет вообще. Джем и не помнил уже, когда последний раз выбирался за город. Максимум, на что хватало его энтузиазма, — собраться толпой на шашлыки у кого-нибудь на даче. Но там какая природа? Секс, наркотики и рок-н-ролл. И почему-то казалось, что это правильно, в этом смысл. А сейчас, глядя на нерукотворное великолепие, он невольно загорелся идеей приехать сюда с палаткой, на несколько дней, безо всяких компаний, только с какой-нибудь девочкой. Ну или с двумя…
Замечтавшись, он еле успел нажать на тормоз, двумя ногами вдавив его в пол. «Эдик» остановился как вкопанный. Сразу за изгибом дороги, перекрывая проезд, стоял черный «черокез», и рядом с ним два лысых амбала в кожаных куртках. Объехать их не получалось — слева был спуск к небольшому озеру, а справа сплошная стена леса. Джем почувствовал, как волна адреналина буквально подкинула его, а по спине пробежали противные мурашки. Парни выжидающе смотрели в его сторону.
Сама обстановка не располагала к задушевным беседам. Глухой лес, черный джип, колоритные персонажи. Он ни на секунду не усомнился, что ждут его.  Джема совершенно не интересовало, что они могут рассказать. Ему уже приходилось как-то слушать подобные сказки, сюжет в них всегда был один и тот же, ему такие не нравились.
Первой мыслью было включить заднюю и свалить подобру-поздорову. Он прикинул: если рвануть до ближайшей опушки и там сделать полицейский разворот, то шансы оторваться хорошие. Но тогда он не смог бы выполнить поручение Макса, а это чревато не меньшими проблемами.
Краем глаза он увидел движение в зеркале и понял, что свалить не удастся — сзади быстро приближалась еще одна машина. Спокойствие амбалов объяснялось просто — они были уверены, что ему некуда деваться. Сердце Джема забилось так сильно, что участилось дыхание и даже зачесались корни волос. Ладони мгновенно вспотели. Он инстинктивно чувствовал, что через десять секунд уже поздно будет что-то делать.
Оставалось только одно — задушить свой страх. Джем стиснул зубы, выхватил из-под сиденья «тэтэшку», с которой не расставался уже третий год, и выскочил из машины. Крепыши даже не успели толком напрячься, как он выстрелил в ногу одному и, практически не целясь, послал пулю во второго. Дикий крик боли разорвал тишину леса, но Джему было некогда смотреть на результаты своей стрельбы.
Другая машина, черная «девятка», уже почти подъехала. Джем прыгнул обратно за руль, включил заднюю и погнал прямо в лоб «девятке», на таран. Та испугано вильнула и влетела мордой в кусты. Из правой двери выскочил человек с бейсбольной битой, но Джем уже включил пониженную передачу и двинулся вперед.
«Эдик» впритирку протиснулся мимо «чероки», опасно накренившись в сторону озерка. Джем испугался, что колеса соскользнут, и машина опрокинется, но все же вырулил и тут же дал газу. Кто-то успел ударить по заднему борту, в зеркале он увидел чью-то фигуру, но она тут же осталась позади. «Девятка» вырвалась из кустов, дернулась вперед, но не смогла объехать «черокеза» и остановилась.
Адреналин подстегивал Джема. «Эдик» прыгал по кочкам, но держал дорогу. Джем то и дело поглядывал в зеркало, но погони не было, хотя это совершенно не успокаивало. Он выкручивал мотор до красной зоны на тахометре, петлял по лесной дороге, что-то выкрикивая от возбуждения. И только когда прошло минут пятнадцать, он понял, что действительно оторвался, и все пока закончилось.
Трясущимися руками он вытащил из мятой пачки «Лаки страйк» сигарету и закурил. По прикидкам, он уже был где-то неподалеку от цели. И действительно, через пару километров лес расступился, и перед ним оказалось довольно большое озеро, на берегу которого стояло несколько домов — старые, бревенчатые, покосившиеся, почерневшие от времени. И только один явно выделялся на их фоне — и побольше, и посвежее. Джем сразу понял, что это именно тот, что ему нужен.
Иногда ему хотелось поселиться в подобном месте. Идиллия: ровная гладь озера, как застывшее зеркало с отражением закатного неба; деревянные рыбацкие лодки, которые уже много лет не спускались на воду; лес, амфитеатром расположившийся за тонкой полоской прибрежного песка. Мир, в котором нет ни тревог, ни забот, а только тишина и умиротворение. Но сейчас в воздухе явно чувствовалась опасность, и Джем никак не мог успокоиться.
Он чуть не въехал в низкий штакетник и, выскочив из машины с пистолетом в руке, осмотрелся. Все было тихо. Дверь в дом открылась, и на порог вышел высокий седой старик, хотя Джему, как ни странно для такой нервной ситуации, пришло на ум определение — седовласый старец. Уж слишком представительно тот выглядел. Старец спокойно и внимательно смотрел на Джема и ничего не говорил.
Джем немного смутился, посмотрел на пистолет в руке, машинально заткнул его сзади за пояс и глуповато сказал:
— Добрый вечер.
Хозяин дома едва заметно улыбнулся.
— Здравствуйте, молодой человек. Как я понимаю, без приключений не обошлось?
Джема передернуло.
— Не то слово. Если нам надо ехать, то я бы ускорился. И выбрал бы другую дорогу.
— Я готов. Вот тут сумки и чемодан, загрузите их, пожалуйста.
На все сборы действительно ушло минут пять-семь, и, снова оказавшись за рулем, Джем немного взял себя в руки. Пассажир пристегнулся и, поудобнее устроившись на сиденье, предложил:
— Если вы сюда ехали через Паданы, то нам лучше всего взять курс на северо-восток и двигаться в сторону Сегежи. Доберемся до федеральной трассы и тогда уже поедем южнее.
Джем согласно кивнул.
— Не возражаю. Мне в том лесу дорога очень не понравилась. Надеюсь, тут будет получше. А вообще, куда мы едем?
Старец коротко сказал:
— В Феодосию.
Джем закашлялся. Ему даже сначала показалось, что он ослышался, но пассажир кивнул. И Джем смирился. В конце концов, в Крыму он давно не бывал, интересно было бы посмотреть. Он спросил:
— Как мне можно к вам обращаться?
— Интересная постановка вопроса, — старец улыбнулся. — Можно было просто спросить, как меня зовут. Мое имя Иван Иванович. А фамилия Петров.
— А я Джем. Можно на ты.
Иван Иванович повернулся к нему и пристально вгляделся.
— Вот и хорошо, Джем. Ты-то мне и нужен был. Все будет хорошо. Самое главное, повнимательнее на дорогу смотри. Если хочешь, кури. Мне дым не мешает. Захочешь спать, скажи. Ехать долго, силы надо беречь.
Джем расслаблено расплылся по сиденью, воткнул в магнитолу кассету и отрегулировал громкость. Черный внедорожник наконец выбрался на асфальт и, прибавив скорости, растворился в северных дорогах.


8. Светлицкий

В дверь легонько постучали, и Андрей Сергеевич сразу же открыл глаза. Часы на стене показывали начало десятого — он, сидя в кресле, отключился на двадцать минут. В офисе для него были оборудованы удобные апартаменты со всем необходимым, но он редко ими пользовался. Он даже и не помнил, когда в последний раз спал как обычный человек, восемь-девять полноценных часов.
Когда-то, после серьезной автомобильной аварии, чуть не лишившей его головы, он начал опыты с полифазным сном. По примеру да Винчи, который спал по пятнадцать минут каждые четыре часа, Светлицкий поставил цель высвободить как можно больше времени для работы и чтения. Ему удалось сломать обычный шаблон, он привык спать несколько раз в течение суток минут по двадцать и пару часов ночью. И большую часть дня он проводил за книгами — читал, осмысливал, сопоставлял.
Но с годами он понял, что все равно не сможет объять необъятное. Бессмысленно закачивать в мозг информацию, надо уметь ориентироваться в ее потоках и выбирать только необходимую в данный момент. Именно такое понимание позволило ему сформировать критическое отношение к тому, что принято выдавать за реальность. Его ум с легкостью вспарывал обманчивое покрывало, сотканное из ложно понимаемых фактов, и проникал в суть событий.
 Книги уже не манили к себе, в них не было ничего такого, чего он не знал. У разных авторов меняется лишь форма, оболочка, в которую завернуты самые простые мысли. Каждый оперирует теми категориями, которые выбрал сам в надежде быть услышанным и понятым. Но, если проникать в суть, квинтэссенцию можно выжать в нескольких фразах. Нового нет ничего. Фальшивые краски, выдохшиеся эмоции, угасшие чувства. Мир, сотканный из лжи.
Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Костя. Выглядел он далеко не таким самоуверенным, как утром.
— Разрешите, Андрей Сергеевич?
— Давай, заходи. Что случилось?
Костя собрался с духом и выпалил:
— Андрей Сергеевич, они не смогли его задержать.
Светлицкий почувствовал, как внутри поднимается нечто темное и мрачное, способное выплеснуться наружу.
— В смысле? Почему?
Помощник, видимо, уловил флюиды ярости и даже немного отступил.
— Он без предупреждения начал стрелять, ранил двоих. Смог оторваться. Вторая группа добралась до Шалговаары, нашла дом, но там уже никого не было. Поиск по дорогам ничего не дал. К нашим друзьям в милиции мы пока не обращались, ждем вашего решения.
Светлицкий задумался. Ничего нельзя поручить. Простейшая операция — остановить посланника, заменить его своим человеком, привезти интересующую персону на свою территорию. И надо же, все пошло не по плану. Теперь надо срочно исправлять ситуацию. Но сделать это будет гораздо сложнее.
Он не хотел давать волю эмоциям. За многие годы он уже привык, что люди никогда не справляются со своими задачами. Иногда они могут лишь приблизиться к приемлемому результату, но он все равно будет далек от совершенства. Потому что они не хотят и не могут быть мастерами, они всего лишь подмастерья — ограниченные, скудоумные, не желающие думать. Исавы, променявшие свое предназначение на сытную похлебку.
— Из этой Шалговаары какие есть дороги?
Костя оживился, поняв, что Андрей Сергеевич справился с приступом гнева и начал искать варианты решения проблемы.
— Они могли поехать на Сегежу, но если у них курс на юг, то в любом случае они поедут через Медвежьегорск. А вот оттуда два пути — по левому берегу Онежского озера или по правому.
Светлицкий задумчиво барабанил пальцами по столу.
— А что за человек его повез, пробили его?
— Это знакомый Макса, он его утром вызвонил. Петрозаводский. Зовут Джем. Наши его вели с самого начала, из города.
— Он связан с кем-то из тамошних авторитетов?
— Насколько удалось узнать, нет, — покачал Костя головой. — У него какие-то свои темы. Но знаком со многими, и серьезные люди его знают.
— Вот это тебе минус, Костя. Тебе тоже надо было посылать туда серьезных людей, а не лохов каких-то. Теперь будем искать иголку в стоге сена.
Костя попытался оправдаться:
— Так кто же знал, что этот отмороженный сразу стрелять начнет?
— Костя, ну вот тебя учить надо, что ли? — Светлицкий пренебрежительно махнул рукой. — Простейшая схема. Девушка, машина с поднятым капотом. Какой мужик мимо проедет? И бери его тепленьким спокойно. Или это слишком сложно для понимания?
Костя виновато пожал плечами.
— Да второпях все, никто и не подумал. Моя вина.
Светлицкий немного помолчал и подвел итог:
— Ладно, будем отталкиваться от того, что есть. Передай нашим ментам в Ленобласти номера машины, но никакой официальной информации не давай. Если их где-то вычислят, сначала мне пусть сообщат, я решение приму.
— Может, сказать им, чтобы вологодским ментам тоже ориентировку скинули на случай, если они там поедут? — спросил Костя.
— Лишним не будет, — согласился Светлицкий. — Только смотри, чтобы вреда им не причинили. Мне этот Джем безразличен, но за его пассажира спрошу в случае чего.
— Я понял, Андрей Сергеевич. Вы домой поедете? Мне вас отвезти?
Светлицкий посмотрел на часы.
— Нет, Костя, ни к чему мотаться. Я здесь в апартах останусь.
 Он понимал, что раньше утра от Кренделя не будет известий, но ему хотелось ускорить время. Хуже, чем ждать и догонять, может быть только необходимость делать эти два дела одновременно. Он знал, что ему все равно придется ехать в Феодосию, но не раньше, чем у Кренделя что-то прояснится.


9. Степанов

Местный участковый вызвался проводить Степанова. Пока они шли до дома библиотекаря, пожилой капитан Виктор Иванович рассказывал Степанову:
— Я тебе так скажу, капитан, Николая Павловича я много лет знал. Я книжки очень люблю читать, а он всегда мне подбирал что-нибудь интересное. Даже про нашу Епифань нашел. Платонов, писатель такой, у него есть повесть «Епифанские шлюзы».
— Да, знаю, читал, — закивал Степанов. — Петр Первый много чего планировал в отношении Епифани, но не вышло.
— Мы с Берсеневым часто разговаривали. Он историю хорошо знал. Вот, например, возьми наше Куликово поле, тут недалеко, километров двадцать. Не бывал там?
Степанов усмехнулся.
— Ну как же не бывал? Нас еще в школе на экскурсию возили. Колонну смотрели, церковь, которую архитектор Щусев построил.
— Он потом и мавзолей Ильича строил… А ты в курсе, что на самом деле Куликовская битва вообще не здесь была?
— Да ладно тебе, Виктор Иванович. — Степанов даже развеселился, у него сегодня получался день исторических экскурсов. — Где же ей быть, как не на Куликовом поле?
Виктор Иванович строго посмотрел на него.
— Напрасно смеешься. Все это придумал один помещик, Нечаев его фамилия. Километрах в пятидесяти отсюда его усадьба посейчас еще стоит. Он с Карамзиным дружил, почитал его «Историю государства Российского» и решил, что битва Куликовская произошла как раз на тех землях, которые ему принадлежали. И начал всех в этом уверять. Рассказывали, что он своим крестьянам клич такой кликнул, — несите мне все старинные предметы, какие найдете, оружие там или наконечники от стрел, или еще чего.
Степанов засмеялся.
— И понесли?
— А то, — подмигнул Виктор Иванович. — Чего не нести-то, если барин денежки платит хорошие. Нечаев собирал все, а потом у себя в имении открыл музей. Так и назвал его — музей Куликовской битвы. А поскольку он уже к тому времени стал обер-прокурором Синода, то дальше все само собой завертелось. Попробовал бы кто под сомнение его слова поставить.
— А на самом деле где битва была? — Степанов даже искренне заинтересовался.
Виктор Иванович развел руками.
— Да вот откуда теперь и узнаешь. Николай Павлович занимался этим вопросом, изучал все, но видишь, как получилось…
Они подошли к дому библиотекаря. Степанов сорвал бумажку с печатью и открыл замок. Тяжелая дверь со скрипом распахнулась, и они вошли в дом. После свежего весеннего воздуха Степанов сразу почувствовал затхлый запах. Он не любил старые дома, они казались ему осколками какого-то другого мира, который воспринимался как ветхий, отживший, уходящий.
Ему нравились сахарно-белые коробки современных девятиэтажек, ровные параллелепипеды, асфальт, бетон и стекло. Для него новые микрорайоны были олицетворением прогресса, символом развития, движения вперед. А вот эти особнячки скрывали в себе тайное сопротивление новому, всегда были обращены в прошлое.
Количество книг произвело на Степанова впечатление.
— Да-а, — протянул он. — Я думаю, Виктор Иванович, мне было бы интересно с вашим библиотекарем поговорить.
Участковый согласился.
— Это вне всякого сомнения. Таких людей нечасто встретишь. Я удивлялся даже, чего он в Москву не уехал, там ему нашлось бы дело поважнее его библиотеки.
Степанов изучал корешки книг. Большинство авторов были ему совершенно незнакомы, он только по названиям мог предположить, что основная подборка здесь на философско-нравственные темы. В общем-то, судя по набору книг, покойный библиотекарь не интересовался современным политическим моментом, хотя и Ленин, и Маркс присутствовали на полках.
— А ты сам не спрашивал у него, чего он к Епифани прикипел? Или он местный?
— Не, не местный. Он у нас в начале восьмидесятых появился. Я точно не помню, вроде сразу после олимпиады. Говорил, что на севере работал, но здоровье не позволяло там оставаться.
Степанов выдернул томик Маркса и наугад раскрыл. Бросилась в глаза подчеркнутая карандашом фраза: «Христианство возникло из еврейства. Оно снова превратилось в еврейство…» И еще, в другом абзаце: «Христианство есть перенесенная в заоблачные выси мысль еврейства, еврейство есть низменное утилитарное применение христианства…» Степанову сейчас не хотелось вдумываться в смысл написанного, ему более важно было, что читавший, скорее всего сам хозяин, акцентировал свое внимание на подобных вопросах.
— Виктор Иванович, а с кем дружил Берсенев?
Участковый пожал плечами.
— Да ни с кем он не дружил. Поговорить мог с любым, мы вот, например, часто общались. Но это все отвлеченные темы, он никогда про себя ничего не рассказывал.
— Не знаешь, воевал он? — Степанов сел за письменный стол и выдвинул верхний ящик. Понятно, после обыска вряд ли сохранилась последовательность бумаг, лежащих в нем, но попытаться можно. Он достал стопку листов, исписанных мелким почерком, и пробежал один по диагонали.
— Нет, капитан, никогда разговоры на тему войны даже не поднимались. Обычно он уезжал куда-то на майские. Я так и думал, что он встречается с однополчанами.
Степанов постучал пальцем по стопке листов.
— Ты смотри, о чем он писал. Рукопись Войнича. Слышал о такой когда-нибудь?
— Нет, первый раз слышу. — Участковый подошел поближе и тоже заглянул в написанное. — Что за рукопись такая?
— Недавно только про нее читал в «Совершенно секретно». Это одна из загадок последних столетий. Автор неизвестен, это понятно. Но никто не знает, на каком языке она написана и что в ней сказано.
Степанов вчитался. Скромный библиотекарь Николай Павлович Берсенев легко и непринужденно погружался в толщу веков, рассматривал возможность написания рукописи францисканским монахом Роджером Бэконом и рассуждал о ее содержании. Он был уверен, что это один из алхимических текстов, раскрывающих сущность энергии кадуцея — жезла Гермеса Трисмегиста. Берсенев шел дальше и связывал неизвестный язык с шифром на иврите.
Библиотекарь уверенно приводил аргументы, что рукопись Войнича — это практическое пособие по управлению энергией на основе древнего учения каббалы. Точнее, ее лурианского течения. Рабби Ицхак бен Шломо Ашкенази Лурия. Степанов выхватил знакомые слова — Адам Кадмон, Зоар или Сефер ха-зохар, Книга сияния и понял, что если сейчас начнет в это погружаться, то ему и недели не хватит. Но, по крайней мере, ему стал более-менее понятен образ мыслей убитого.
Он полистал другие рукописи в письменном столе и только укрепился в своем мнении. В них мелькали имена и названия, смутно знакомые Степанову — рабби Шломо Ицхаки, Раши, Танах, сефарды, ашкеназы, Трисмегист, философский камень… Насколько он мог понять, интересы Николая Павловича Берсенева лежали в области толкования различных течений иудаизма, эзотерических учений и практических изысканий в области алхимии.
— Виктор Иванович, а ты как думаешь, может, он в секте какой-то состоял? Ничего такого не замечал за ним?
Участковый засмеялся.
— Нет, капитан, вот уж точно не мог Берсенев сектантом быть. Я, конечно, впрямую не спрашивал, но, мне кажется, он вообще атеистом был.
Они открыли потайную комнату. Участковый с любопытством наблюдал, как Степанов перебирает на полках книги с руническими знаками и фашисткой символикой.
— Эх, я даже не догадывался, что тут у него комната есть, — сказал Виктор Иванович с неподдельным огорчением. — Глядишь, мог бы наконец майором стать, если бы разоблачил оборотня.
Степанов поинтересовался.
— А почему сразу оборотня-то? Может, человек исследования проводил?
— Капитан, «Совершенно секретно» и я иногда читаю. И про Аненербе в курсе, как фашисты искали возможность тайные энергии себе на службу поставить. Вот откуда у человека такие книжечки могут быть? В нашей библиотеке их точно нет, и в магазине не купишь.
Степанов задумчиво сказал:
— Ты знаешь, у меня потихоньку начинает складываться впечатление об этом человеке. Безусловно, второе дно у него есть. Но вряд ли это связано с фашистами. В данном случае книги — это всего лишь книги. Но, естественно, все будем проверять.
— Ну что, будем закругляться на сегодня?
— Да, пожалуй. Уже вечереет. Завтра приду, покопаюсь в рукописях. Интересно, конечно — целый дом бумаг и книг. Кстати, гостиница у вас хорошая хоть?
— А то, — приосанился участковый. — К нам же туристы едут со всех сторон, из Москвы особенно.
Степанов еще раз осмотрел комнату, запоминая все и составляя себе план на завтра. Потом вышел вслед за капитаном, закрыл дверь и наклеил на замок бумагу с синей печатью.


10. Джем

Джема постепенно накрывал сон. Пустая ночная трасса, редкие встречные машины, негромкая музыка — ему уже хотелось съехать куда-нибудь в лес и провалиться в забытье на несколько часов. В багажнике лежала бензиновая горелка, можно было остановиться, сварить кофе, немного взбодриться, но он уже дошел до такого состояния, когда все лень и хочется только спать.
Иван Иванович спросил:
— Спать хочешь?
Джем вяло кивнул.
— Угу. Я уже задеревенел, как Буратино.
Иван Иванович улыбнулся.
— Сравнение не очень точное. Как раз Буратино был самым настоящим человеком…
Джем искоса взглянул на собеседника.
— Вы это про сказку? Или про питерского авторитета?
Иван Иванович по-доброму рассмеялся.
— Нет, с авторитетом Буратино я не знаком. Я про другого персонажа.
Джем выключил музыку.
— Интересно. Я думал, Буратино — это сказочный герой, деревянный мальчик…
— Да, все так. Но только отчасти. Ты, наверное, знаешь, что в нашей стране более популярна версия, которую рассказал для детей «красный граф» Алексей Толстой. А на самом деле, это итальянская сказка.
Джем согласился.
— Да, слышал. Только там персонажа звали Пиноккио.
Иван Иванович поудобнее расположился на сиденье.
— Да, Пиноккио. Эту детскую сказку написал Карло Коллоди. И настоящая его фамилия — Лоренцини. Что примечательно, детей он терпеть не мог. Кстати, по-итальянски burattino означает марионетка. И настоящий Буратино, точнее, прототип сказочного героя, был евреем из Флоренции.
Джем рассмеялся.
— Вот я даже не удивлен почему-то. Евреи кругом. Я даже сам иногда себя евреем ощущаю. А что там за история?
— Довольно занятная. В конце восемнадцатого века в Тоскане жил некий Пиноккио Санчес. Лилипут. Очень маленького роста, примерно метр двадцать. Едва ему исполнилось восемнадцать, он пошел на войну и служил полковым барабанщиком. Пятнадцать лет, можешь себе представить. Вернулся домой инвалидом, без обеих ног, взрывом оторвало. И еще часть носа. Сам понимаешь, участь его ждала незавидная. Но тут ему повезло. Он познакомился с доктором Карло Бестульджи, который ему сделал деревянные протезы. И даже деревянный нос. Вот тебе и папа Карло. Представь себе — лилипут с деревянными ногами и носом. Ему самая дорога в балаган. И, действительно, Пиноккио стал знаменитым — публика его обожала. Он ездил по всей Тоскане, выступал на ярмарках и дожил до сорока четырех лет. Погиб во время какого-то невероятного трюка, сорвался с высоты.
Джем покачал головой.
— Надо же. Действительно интересно. Я что-то не слышал про это. А как узналось-то?
— Краеведы местные постарались. Во Флоренции. Что самое интересное, нашли даже могилу Пиноккио. Недалеко от того места, где Коллоди похоронен. Судьба. Они даже после смерти рядом оказались. Могилу вскрыли. Там на самом деле оказались деревянные ноги и нос. Так что сказка — ложь, да в ней намек…
— Секундочку… А с чего решили, что он еврей?
— А ты слышал когда-нибудь, чтобы у итальянца была фамилия Санчес? Это сефардская фамилия. Сефарды — это евреи, которых изгнали из Испании и Португалии в конце пятнадцатого века. Они потом рассеялись по всей Европе. Больше всего, конечно, во Франции осело. Кстати, мама Д`Артаньяна тоже из сефардов была, так что и сам мушкетер тоже еврей.
Джем захохотал.
— Да ладно, не может быть… Д`Артаньяна Дюма придумал.
Иван Иванович улыбнулся.
— Джем, можешь мне поверить, настоящий Д`Артаньян вполне себе реальный человек. Во Франции до сих пор его дом есть, я даже бывал там. Есть такой городок — Лупьяк, а в его окрестностях находится замок Кастельмор. Это как раз и есть поместье, где родился мушкетер. А настоящее его имя было Шарль Ожье де Батц де Кастельмор, граф д’Артаньян.
Джем уважительно посмотрел на собеседника.
— Поражаюсь вашим познаниям, Иван Иванович.
— Да ладно тебе, это не познания. Так, байки, чтобы ты не уснул за рулем. Если я буду действительно тебе что-то серьезное рассказывать, то мы не доедем никуда… Хотя до Феодосии я тебе всю мировую историю успею рассказать.
Джем засмеялся.
— Не удивлюсь, если в ней сплошные евреи окажутся…
Иван Иванович вполне серьезно ответил.
— А вот посмотрим, как ты не удивишься. Вот, кстати, смотри, знак — через два километра будет заправка. Давай там передохнем немного. Да и поесть не помешает.
— Заодно и заправимся.
Через несколько минут они уже сворачивали на невзрачную АЗС, тускло освещенную мертвенным светом ртутных ламп.


11. Янка

Янка проснулась от леденящего холода. Замерзла так, что стучали зубы. Судорожно вытащив из-под себя куртку, она завернулась в нее и попыталась растереть руки и ноги, чтобы разогнать кровь. Солнце уже клонилось к горизонту, длинный северный день плавно перетекал в белую ночь, и Янка даже сначала не поняла, сколько она спала. Рип ван Винкль, продолжение. Только вместо Каатскильских гор — море леса. И вместо команды моряков Хендрика Гудзона — безлюдная тишина.
И вдруг Янка вздрогнула от неожиданности. Она осознала, что не одна на вершине горы. Метрах в десяти от нее, на самом краю небольшого плато, стоял высокий седой старик и смотрел на закат. Он был одет несколько необычно — черный длинный пиджак с воротником-стойкой под горло, черные узкие брюки и остроносые сапоги, как у ковбоев. То ли Уайат Эрп, то ли Брюс Ли — Янка не могла вспомнить, в каком фильме видела подобный образ, но особо и не старалась.
Ей стало немного страшно. Конечно, она понимала, что гора исполнения желаний привлекает к себе самых разных людей, но не ожидала, что кого-то действительно встретит. Она потихоньку начала собирать свой рюкзачок и уже намеревалась незаметно уйти, как старик повернулся к ней. Странно, но, увидев его глаза, Янка успокоилась и даже поздоровалась:
— Добрый вечер…
Старик не произнес ни слова. Он всего лишь медленно прикрыл веки и чуть приподнял уголки рта в полунамеке на улыбку. Мимолетное выражение лица, пробежавшая тень, проблеск доброй иронии в голубых глазах — и почему-то Янка почувствовала расположение к этому человеку. Так бывает иногда. Редко, но бывает. Когда в глазах совершенно незнакомого человека вдруг видишь отсвет какого-то другого мира, и сердце наполняется легкой печалью от осознания собственного несовершенства.
Янка застенчиво улыбнулась.
— Вот, придремала… Устала, пока сюда добиралась.
Старик улыбнулся в ответ и мягко произнес:
— Мечтаешь о кубке забвения?
Она чуть взмахнула рукой.
— Да ладно, я же не Рип… — и вдруг осеклась, осознав, что старик каким-то образом прочитал ее мысли. Она не испугалась, ей стало очень любопытно, язык прямо зачесался от множества вопросов, но она постеснялась спросить впрямую.
Старик присел на большой валун неподалеку и спокойно посмотрел на нее.
— Ты и так долго спала, тебе надо просыпаться.
Янка усмехнулась.
— Да вроде уже проснулась…
Он чуть заметно покачал головой.
— Нет. Ты только-только начинаешь приходить в сознание. Тебе еще предстоит долгий путь пробуждения.
Она иронически усмехнулась.
— Слишком пафосно звучит… Хотя место действительно располагает к таким выражениям…
Он не обиделся.
— Для этого и существуют такие места. Чтобы в них звучали такие слова. Достучаться до пустоты. И вспомнить о предназначении. Чтобы подняться на высоту Карадага, сначала надо побывать на других горах.
Янка почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Как старик мог знать, о чем она думала, когда шла сюда?
Он пожал плечами.
— Ответ слишком прост, чтобы его понять и принять. Поэтому ты все равно будешь ломать себе голову.
Гора исполнения желаний… Чего она ждала на самом деле, когда шла сюда? Какое настоящее желание осталось невысказанным? Она серьезно посмотрела в голубые глаза старика и спросила:
— Зачем я здесь?
Он тоже серьезно сказал:
— Ты все знаешь сама. Все ответы — в тебе. Если ты их не находишь, то, значит, задаешь неправильные вопросы. Начни все сначала. И все сложится так, как должно быть.
Она тихонько спросила, зная, что не услышит конкретного ответа:
— Кто вы?
Старик покачал головой.
— Твой вопрос неправильный. Сначала ответь себе — кто ты?
Янка прикрыла глаза.
— Стершийся иероглиф…
Старик не удивился.
— Тогда тебе надо вспомнить, что в этом слове иеро означает «священный». Священная надпись нуждается в реставрации… Тебе пора просыпаться…
И вдруг Янка действительно вынырнула из сна. Ее трясло от холода, зубы стучали. Она непонимающим взглядом уставилась на валун, где только что сидел седой старик, но там его уже не было. Она даже не стала пытаться понять, что произошло. Натянула на себя куртку, завернулась в одеяло, но все равно не могла согреться, ее колотило. Тогда она вскочила, начала быстро приседать, размахивать руками и делать резкие повороты. Понемногу холод отступил, и Янка решила, что нужно возвращаться домой.
Иеро… Когда-то ей попадалась книга с таким названием. «Путешествие Иеро. Романс будущего». Янка даже вспомнила несколько строк. «Пер Иеро Дистин, Священник-Заклинатель второй степени, Страж Границы и Киллмен, отбросил свои бесплодные размышления и выпрямился, оперевшись спиной о высокую луку седла». Интересно, а какие размышления должны давать плоды?.. И что это за плоды?.. Действительно, надо просыпаться, выбираться из нагромождения мыслей, образов и снов. Возвращаться к обычной жизни.
Солнце зависло над самым краем горизонта, но Янка знала, что это время белых ночей, и у нее есть еще пара часов, пока оно совсем не скроется. Но как-то так получилось, что спускаться с горы она начала в сторону противоположную той, откуда пришла. И заметила это уже достаточно поздно, пройдя километра два. Она немного заволновалась сначала, но потом рассудила, что если тропинка с этой стороны нахожена, то она куда-нибудь да выведет.
В лесу у подножия горы сразу стало темнее. В голубоватом сумраке обычные деревья приобретали мистический облик, и Янка чувствовала себя немного неуверенно. Конечно, она не придавала большого значения историям о леших и прочей нечисти, но все же испытывала некоторый дискомфорт, а когда большая птица, туго хлопая крыльями, пронеслась у нее над головой, Янка вздрогнула от страха и невольно перекрестилась.
Идти ночью через незнакомый лес уже не казалось ей хорошей идеей, но и возвращаться было некуда. Янка не считала себя религиозным человеком, но в какие-то моменты из глубины души вдруг вырывалось странное ощущение, что рядом кто-то есть. Ощущение присутствия. Да и сон не шел из головы.
Янка постаралась отогнать от себя все эти мысли, но ночной лес просто накрывал ее. Ей стали видеться причудливые силуэты, которые оказывались обычными кустами или деревьями. Она невольно ускорила шаг, хотелось поскорее выбраться из этих мест, но никаких признаков цивилизации не было. Янка уже серьезно паниковала — нервы и без этого были натянуты, а непонимание своего местонахождения все усугубляло. Она каждую секунду была готова сорваться на бег, но усилием воли сдерживалась — бежать по ночному лесу опасно.
И тогда она по-настоящему взмолилась. Не стала читать заученные слова Отче наш, а буквально из сердца выдохнула — помоги мне, Господь мой Иисус. В этот момент она точно знала — это имя Бога. То самое имя, которое Он захотел открыть, чтобы не оставаться абстрактным и непостижимым. Имя, которое соединило человека с Богом, открыло новую реальность. Вне зависимости от транскрипции. У евреев оно звучало как Йехошуа — Бог спасения, а полмира говорит — Джизас. И Он слышит каждого.
Внезапно темный лес расступился, и Янка выскочила на широкую, раскатанную площадку рядом с асфальтовой дорогой. Видно, именно здесь парковались желающие подняться на гору, приезжая на автомобилях. Страх мгновенно отступил, стало настолько легко и спокойно, что Янка даже засмеялась от радости — Бог рядом. Она осмотрелась по сторонам, решая, в какую сторону лучше идти, и где-то вдали справа заметила свет фонарей. Минут через двадцать она уже подходила к автозаправке, на которой стоял большой черный внедорожник.


12. Степанов

Степанов без особого энтузиазма смотрел на здание городской гостиницы, где планировал переночевать. Двухэтажное, приземистое, с подслеповатыми окошками — ему никак не меньше ста лет. Скорее всего, до революции это был особняк какого-нибудь местного купчишки, и последние полвека ремонта тут даже не планировалось. Степанов навидался подобных учреждений и мог поспорить, что внутри будет стоять затхлый запах старых домов.
Прежде чем устраиваться на ночлег, Степанов подошел к торговой палатке на площади. За пыльной стеклянной витриной, забранной толстой решеткой, стояли батареи разнокалиберных бутылок с яркими этикетками. Естественно, у него и в мыслях не было покупать что-то из импортного алкогольного суррогата, но и коротать насухую скучный вечер в уездной гостинице не хотелось. После недолгих переговоров с немолодой продавщицей, он расплатился и спрятал в портфель четыре золотистых банки пива Holsten, круг ливерной колбасы и батон.
Гостиница оказалась почти пустой. Запах внутри в точности соответствовал ожиданиям Степанова. Администратор, женщина средних лет самой заурядной внешности, равнодушно дала ему заполнить карточку и предложила номер с двумя кроватями. Одноместных люксов в таких заведениях все равно не предусмотрено, поэтому Степанову было безразлично. Его даже не особо волновало наличие душа — он догадывался, что санузел тут общий, один на этаж. Единственно, нужен был телефон, чтобы доложить начальнику отдела обстановку.
Он показал администратору удостоверение и попросил:
— Можете меня минут на десять оставить наедине с телефоном? У меня конфиденциальный разговор.
В ее глазах вспыхнул неподдельный интерес, и Степанову это было даже немного лестно — он ощутил себя почти Джеймсом Бондом на задании.
— Вы можете позвонить из кабинета директора. Там вам никто не помешает.
Она сняла пару ключей со стенда с кривовато написанными цифрами. Один, от номера, отдала ему, а со вторым прошла из-за своей стойки и открыла дверь в углу холла. Кабинет оказался небольшой комнатой, в которой с трудом умещался письменный стол, крашеный железный сейф, тумбочка с советским телевизором и пара затертых кожаных кресел с журнальным столиком между ними.
Степанов удобно устроился на директорском стуле и набрал номер начальника. Он подробно рассказал о своих впечатлениях и наблюдениях, добавив, что пока не может выдвинуть ни одной вероятной версии в отношении убийства. У милиции тоже ничего подходящего пока не было — он общался с оперативниками в отделе. У всех было предчувствие, что дело повиснет. Что касается литературы и рукописей, то вряд ли в них что-то найдется криминальное, учитывая характер того, с чем уже успел ознакомиться Степанов.
Майор спросил:
— Твои предложения?
Степанов немного подумал.
— Я завтра продолжу рыться. Шансы что-то найти невелики. Он не экстремист, не террорист. Но это и подозрительно. Человек тратит время на странные трактаты, рассуждает о вещах, никак не связанных ни с текущим моментом, ни с финансовой выгодой. На простое хобби это не похоже. Надо попробовать установить его контакты, особенно в Москве. Не удивлюсь, если мы там обнаружим таких же любителей покопаться в прошлом.
— Вероятно. Но меня больше интересует, могло ли это литературное творчество стать мотивом убийства?
Степанов хмыкнул.
— Ну, мало ли какие придурки встречаются. Может, дед рецепт вечной молодости нарыл, который кому-то понадобился… Но уж больно орудие убийства необычное — у придурков таких не бывает. Мое предварительное мнение — Берсенев такой не один, это как минимум устойчивый круг общения с неизвестным количеством участников. В рамках которого происходит обмен информацией с неизвестной пока целью. И убийство — акт демонстративный, рассчитанный на резонанс среди круга общения. Это мои общие впечатления, пока никакой конкретики.
Майор помолчал, о чем-то размышляя.
— Ладно, я тебя понял. Завтра прямо с утра продолжаешь, в восемнадцать ноль-ноль докладываешь. По результатам примем решение, что будем делать дальше. Все, отдыхай.
Степанов поднялся на второй этаж и нашел свой номер. Всё как обычно. На полу дешевый линолеум, на стене овальное зеркало, узкий шкаф, две старые металлические кровати, низенькие тумбочки, чистое белье. Графин с водой и два стакана на круглом алюминиевом подносе. Куцые занавески на маленьком окне. Лампочка в патроне, висящая на проводе, вместо люстры. Но обстановка абсолютно не трогала Степанова. У него было одно желание — побыстрее принять горизонтальное положение.
Горячая вода в кране отсутствовала, но Степанов был рад и холодной, с удовольствием смыв всю пыль и грязь сегодняшнего дня. Потом неумело открыл одну банку пива и жадно отпил почти половину. Перочинным ножом нарезал ливерную колбасу и батон, сделал несколько бутербродов. И только собрался съесть один, в дверь деликатно постучали.
— Входите, не заперто, — крикнул он. Степанову уже было лень вставать.
В комнату заглянула администратор гостиницы.
— Извините, я буквально на секундочку. Хотела узнать, как вы устроились, все ли в порядке? Может нужно что-то?
Степанов улыбнулся.
— Входите, входите. Я как раз ужинать собрался. Хотите бутерброд?
Она даже руками замахала.
— Что вы, что вы, я уже поужинала, — но в комнату вошла.
Степанов вскочил, галантно подвинул стул и усадил ее за стол. Она немного смутилась, но он ободряюще улыбнулся.
— Я Саша, а вы?
— А меня зовут Юля, — улыбнулась она в ответ.
— Вот и прекрасно. Кстати, у вас очень приятные духи. — Степанов с энтузиазмом достал из портфеля еще одну банку пива. — Предлагаю выпить за знакомство. И не говорите, что вы на работе, вам нельзя…
— Но я действительно на работе…
Степанов засмеялся.
— И что? Мы же не водку собираемся распивать, а баночка пива весенним вечером еще никому не повредила.
Он дернул за кольцо на банке и, открыв ее, придвинул Юле.
— Вот, пожалуйста. Отличное немецкое, хоть и немного крепковатое на мой вкус. И бутербродик все-таки возьмите.
Юля застенчиво улыбнулась, но банку взяла и сделала глоток.
— Действительно, хорошее пиво. Я такое не пробовала. А колбаса ливерная?
— Ага. Не любите такую?
Юля покачала головой.
— Не, я иногда коту своему покупаю. А сама не люблю.
Степанов с аппетитом съел один бутерброд.
— А мне нравится. Знаете, как раз благодаря бутербродам с ливерной колбасой появился гимн пионерской организации. Помните — взвейтесь кострами, синие ночи…
Юля заинтересовано приподняла брови.
— Да? Интересно. Расскажите, пожалуйста, я не слышала эту историю…
Степанов поудобнее уселся на стуле.
— История действительно интересная. Двадцать второй год. Два друга — начинающий поэт и молодой композитор. Голодные и амбициозные. Крупская поручила им сочинить гимн пионерии. Времени в обрез, мыслей ноль. Фурманов даже предлагал им переделать какую-нибудь популярную песню.
У Юли в глазах мелькнул интерес, вызванный знакомой фамилией.
— Фурманов — это который у Чапаева комиссаром был?
— Да, он. Чапаев у него еще жену пытался отбить, Анну. Они из-за нее поссорились. Но не о нем речь. Возле Большого театра творческий дуэт встретил знакомую, еврейку Фиру, она как раз распространяла среди молодежи бесплатные билеты. На оперу «Фауст» Гуно. Они пошли, но им не понравилось и в антракте они решили уйти. А Фира их перехватила, повела в буфет и накормила бутербродами. С ливерной колбасой.
Она спросила:
— И они остались?
— Ну да. Неудобно ведь перед Фирой. А во втором акте как раз услышали ту самую мелодию, что им была нужна. У Гуно это был «Марш солдат» со словами: «Башни с зубцами, нам покоритесь! Гордые девы, нам улыбнитесь!» Дальше уж было несложно — слова переделать, да музыку чуть подогнать.
— Надо же, как ливерная колбаса на историю повлияла, — засмеялась Юля. — А мы в школе пели гимн и не догадывались.
— О-о, мы много о чем не догадывались… Да и сами создатели гимна вряд ли тогда могли знать, как сложится их судьба. Один из них потом много лет в лагерях провел как изменник Родины. Говорили, что он когда-то состоял в Ордене Света — это типа масонов русских.
— А вы здесь из-за Берсенева? Ну, библиотекаря нашего бывшего…
Степанов подтвердил и в свою очередь спросил:
— Знали его?
Юля неопределенно повела плечами.
— В лицо, конечно, знала. Мы иногда даже разговаривали. Но вот чтобы прямо дружить или общаться, такого не было… Вы думаете, он в каком-то тайном обществе состоял?
Степанов хмыкнул от неожиданности.
— Почему вы так решили?
— Во-первых, госбезопасность просто так не приедет, — рассудительно ответила она. — А, во-вторых, он необычным был. Мне он всегда казался очень загадочным. Не соответствовал он нашей дыре. И деньги кому-то отправлял телеграфом, но почему-то из райцентра, а не с нашей почты. Я его один раз в Кимовске видела на почтамте.
— Не знаете, кому?
— Да ну, откуда? Просто так совпало, я через два человека в очереди стояла, конверты хотела купить, вот и услышала. Кассирша еще спросила — в Петрозаводск?
Степанов подробно расспросил Юлю об этом случае, но больше никаких зацепок не получил. Постепенно разговор перекинулся с библиотекаря на отвлеченные темы, за жизнь. Пиво кончилось, но Юля сбегала вниз, принесла бутылку яблочной наливки, и беседа снова оживилась.
Смех Юли становился громче и задорнее, рассказы Степанова проще и смешнее, взгляды, которыми они обменивались, более долгими и обволакивающими. В какой-то момент свет в комнате погас, хотя Степанов точно не смог бы сказать, кто из них щелкнул старым выключателем. А в наступившей темноте ритмично заскрипела кровать с металлической панцирной сеткой.


13. Джем

Джем вылез из-за руля и с удовольствием вдохнул свежий ночной воздух. Запах весеннего леса взбодрил его, прогнав сон. Иван Иванович тоже вышел из машины, потягиваясь и разминая ноги. Джем подошел к окошку, чтобы оплатить заправку, но там никого не было. Он несколько раз постучал по стеклу, не сомневаясь, что оператор просто спит — вряд ли тут вообще кто-то ездил ночью. До ближайшего города километров двести, остатка в баке могло и не хватить. Правда, в багажнике лежала десятилитровая канистра — запас на самый крайний случай, но полагаться только на него Джему не хотелось.
Ему все-таки удалось разбудить заправщицу — полную женщину в синем халате. Она хмуро извинилась и включила колонку. Пока Джем заливал бензин, Иван Иванович достал из багажника бумажный пакет, бутылку воды и спросил:
— В машине перекусим или здесь?
Джем пожал плечами.
— Да вроде не очень холодно, можно и здесь. В машине еще насидимся.
Бутерброды оказались вкуснейшими. Пласты копченого мяса, переложенные тонко нарезанными маринованными огурцами на ароматном черном хлебе — Джем только что не урчал от удовольствия, вгрызаясь в них зубами. За всеми переживаниями сегодняшнего дня он только сейчас вспомнил, что еще ничего не ел. Иван Иванович с улыбкой наблюдал, как Джем жадно набивает рот, и предложил ему воды.
— Не ешь всухомятку, водички попей. Перенервничал сегодня?
Джем кивнул.
— Меня ждали в лесу. Две машины. Думаю, ваши друзья. Или не друзья. Или не ваши.
Иван Иванович спокойно посмотрел ему в глаза.
— Возможно, это не единственный случай на нашем пути.
Джем потянулся за следующим бутербродом и проворчал:
— Если честно, я даже и не сомневался. Иначе вы на общественном транспорте поехали бы.
Иван Иванович предложил:
— Если ты еще выдержишь пару часов, давай доедем до Пудожа и где-нибудь поспим. Но можно и здесь остаться, мы пока оторвались ото всех.
— Да, похоже, — согласился Джем. —  А вы считаете, нам лучше через Пудож и Вытегру ехать? Мне кажется, там дороги не самые лучшие.
— Я думаю, там затеряться проще. Через Петрозаводск и Олонец, наверное, быстрее, но эту дорогу могут контролировать.
— Я вас понял. Хорошо, двигаемся в Вытегру. Я кофе сейчас заварю, батареечки подзаряжу. На вас делать?
— Да, будь добр, пожалуйста. Кофе сейчас не помешает.
Минут через десять они уселись в машину, держа в руках железные походные кружки с ароматным напитком. Джем откинул спинку сиденья, расположившись поудобнее, и, обжигая губы, делал маленькие глоточки, чувствуя, как испаряются остатки сонливости. Он любил такие моменты — когда есть цель, есть путь и есть возможность. Это сродни творческому подъему, вдохновению — все отступает на второй план, а дорога становится главной.
Дорога всегда успокаивала его, упорядочивала мысли. Ежедневная суета оставалась где-то в городах, а в пути обострялось ощущение жизни, как процесса перемещения в пространстве и во времени из одной точки в другую. Хотя он точно и не знал, есть ли на самом деле время, да и где находится эта, другая, точка, но подозревал, что за пределами этой реальности. И чувствовал себя скорее наблюдателем, зрителем, перед которым неведомый художник раскрывает свои творения, приглашая быть сопричастным ему, делясь своим миром.
Джем не был религиозным человеком, но давно уже понял, что весь ритм его жизни, ее обстоятельства далеко не случайны. Это не беспорядочная смена декораций и актеров, а тщательно продуманное действо, в котором у него определенная роль. Продуманная кем-то, но не им самим. Плохо было то, что он с этой ролью не успел ознакомиться до выступления, и зачастую приходилось импровизировать прямо на ходу. А потом, в краткие минуты антрактов, сидеть и размышлять, все ли сделал правильно.
Он даже кивнул своим мыслям. Да, весь мир театр, и люди в нем актеры. Иван Иванович несколько недоуменно спросил:
— Ты сейчас о чем?
— Я вслух сказал? — засмеялся Джем. — Надо же… Да сейчас вот понял фразу Шекспира…
— Фразу выдуманного человека? — с улыбкой спросил Иван Иванович.
— Почему выдуманного? Вроде бы он реально ведь жил, столько всего понаписал. Ромео и Джульетта, Гамлет там, к примеру, хотя, если честно, я больше не помню. Но знаю, что много всего.
— Потому и выдуманного, что именем реального человека назвали проект целой группы авторов. Шекспир — это бренд, торговая марка.
Джем усмехнулся.
— Интересно у вас получается. Выдуманный Буратино на самом деле реальный человек, а Шекспир — чей-то проект? Хотелось бы подробностей.
— Да какие тут подробности? — Иван Иванович пожал плечами. — Элементарная статистика. Все давно подсчитано. Лексикон Шекспира насчитывает около двадцати тысяч слов. Это примерно в пять раз больше, чем словарный запас современного англичанина с высшим образованием. И раза в три больше, чем у Мильтона, Фрэнсиса Бэкона, Теккерея.
Джем возразил:
— Ну так на то он и гений…
Иван Иванович сочувственно посмотрел на него.
— Ну да. Человек придумал три тысячи новых слов. Просто вдумайся. Три тысячи неологизмов в английском языке. Он их ввел в обиход. Три тысячи! Тебе не кажется, что для деревенского жителя это многовато? В то время как обычный человек обходится всего двумя тысячами слов. Я уж не буду тебя утомлять детальным разбором произведений Шекспира. Он демонстрирует познания в юриспруденции, в морском деле, в военном деле, в музыке, в придворном этикете, языке самой высокой знати. То есть, эрудицию самую широчайшую. И жизненный опыт.
— Так вы считаете, что человек не может таким опытом обладать?
— Один человек? Конечно, нет. Жизни не хватит. Там была целая артель авторов, хорошее финансирование и вполне реалистичные цели. И каждый писал о том, что хорошо знал. А когда проект своих целей достиг, его свернули. Ты же слышал, что Шекспир сначала несколько раз предсказал дату своей смерти, а потом в этот день покончил жизнь самоубийством?
Джем допил кофе.
— Нет, не слышал. Нам в школе не рассказывали… А что это за цели у проекта?
— Самые утилитарные. Идеология, пропаганда, создание новой истории. Театр — прекрасное в свое время средство для трансляции нужных идей, для передачи информации. Примерно, как сейчас телевидение. Идеальная возможность вложить в сознание людей события и факты, которых в реальности, возможно, и не происходило. Кроме того, надо было развивать английский язык — великая британская империя должна была иметь благородную и богатую историю и не менее богатый и благородный язык. Так что проект «Шекспир» служил сразу нескольким стратегическим целям. Новая история, новый язык, новая идеология — так рождалась новая страна, ее образ. А как было до Шекспира, особо-то и не знает никто, хотя…
Он сделал многозначительную паузу и продолжил:
— Пифагор ведь когда-то сказал: «Зрелище мира похоже на зрелище Олимпийских игр: одни приходят туда поторговать, другие — проявить себя, третьи — посмотреть на все это» Или Пифагор так говорил языком Гермеса Трисмегиста, а может, Гермес языком Пифагора, но вторили им потом все, кому не лень — от Платона с Сенекой до Пастернака, а…
Тут в боковое окошко тихонько постучали, и Джем от неожиданности даже вздрогнул. Резко повернувшись, он увидел девчонку странного вида, закутанную в какое-то одеяло. Выглядела она в стиле Вудстока — длинные волосы, шелковая повязка на лбу, затертые до белизны джинсы. В «Сайгоне» много таких бывало, Джему они нравились. Неохиппи. Реинкарнация семидесятников. Он нажал кнопку стеклоподъемника и, опустив стекло, спросил:
— Чего тебе, дитя цветов?
У нее от холода зуб на зуб не попадал.
— Возьмите меня с собой, я замерзла до полусмерти…
Джем вопросительно взглянул на Ивана Ивановича. Тот согласно кивнул.
— Любой человек на дороге посылается нам свыше. Хотя и не только на дороге. Возьми девочку. Посмотрим, что небу от нас нужно.
Джем вылез, открыл заднюю дверь и помог девчонке залезть. Потом сел за руль, включил печку и направил потоки горячего воздуха к заднему сиденью. Взревев мощным двигателем, черный внедорожник вырулил с заправки и снова начал наматывать километры ночных дорог.


14. Светлицкий

Он так и просидел в кресле с прикрытыми глазами почти всю ночь, не вставая. Ему нравилось ощущение отсутствия пространства и времени. В такие моменты оно появлялось само, безо всяких усилий, перенося его в другую реальность, где привычные и кажущиеся незыблемыми вещи вдруг становились эфемерными и теряли свои очертания.
Светлицкий давно уже разобрался, что на самом деле означают слова средневекового поэта и богослова: «Вы принадлежите к миру измерений, но пришли вы оттуда, где нет никаких измерений. Закройте первую лавку, пора открывать вторую». Бессмысленно щупать слона в темноте, по маленькому фрагменту не составить представления о целом. Можно знать в совершенстве свой кусочек мира, но при этом общая его картина так и останется тайной.
Почему-то вспомнился взгляд Лонгина во время их недавнего разговора. Зачем он пытался его убедить? Ведь знал, что Лонгин не встанет на его сторону. Они шли по Москворецкой набережной, на реке еще стоял лед, хотя в воздухе отчетливо пахло весной. Глядя на красные стены Кремля, Светлицкий рассуждал:
— Брат, здесь все давно перевернуто. Люди верят, что сами хотят определенных вещей. Верят, что нуждаются в этих вещах. Верят, что сами делают свой выбор. Но на самом деле их желания сформированы тем, кто управляет ими.
Лонгин заботливо поддерживал его под локоть, чтобы он не поскользнулся.
— Анри, это не их вина, это их беда. Они не видят истинный мир и даже не задумываются о том, что все может быть по-другому.
— Вот именно, брат. У них нет стремления, нет желания постигать красоту и гармонию такой, как ее задумал Мастер.
— Да, — соглашался Лонгин. — Они лезут на гору и считают, что ее вершина и есть цель их жизни. И верят, что с этой горы увидят то, что даст им силу. И возможность жить вечно. Но рано или поздно большинство сознает, что эта гора выдумана.
— Лонгин, в том-то и дело, что ничего они не сознают. Они все больше превращаются в стадо. Но уверены, что это прогресс. Они считают, что смысл их существования — приятные эмоции и бесконечное потребление благ.
— Брат, вспомни Моисея. — Лонгин немного снисходительно, но по-доброму улыбался. — На Синае он услышал Muse ke, по-арамейски — слушай, Моисей. Слово «музыка» оттуда, с горы. Откровение свыше имеет свой ритм и тон, свою мелодию. Чтобы их услышать, надо преодолеть плоское восприятие жизни.
— Так и я про это. Пока Моисей слушал музыку на вершине, его народ поклонялся золоту. Люди не хотят жить музыкой откровения, для них это сплошная фальшь. Мир давно наполнен какофонией, в которой уже не разобрать ничего. Они страдают и ненавидят, и чем больше страдают от своей ненависти, тем больше ненавидят.
Лонгин внимательно смотрел в его глаза.
— Брат, мы видим одни и те же проблемы, но делаем противоположные выводы. Я думаю, у каждого человека свои отношения с Творцом и это только их отношения. Никто со стороны не может вмешиваться в них. А ты думаешь, что вправе давать им оценку, судить их и перекраивать этот мир под свое понимание.
— Я не согласен с тобой, Лонгин. Когда-то я действительно считал мудрость абсолютным добром и целью всех устремлений. Но понял, что, если бы человек стал совершенно мудрым и полностью избавился от невежества, эта мудрость разрушила бы его. И невежество дает возможность поддерживать существование. Оно чередуется с мудростью, как день и ночь, дополняя друг друга.
Светлицкий немного помолчал и продолжил:
— Но баланс давно нарушен, ночь почти не прекращается, а редкие проблески дня воспринимаются как легенда. Изменить это можно только уничтожив ночь. Потому что тогда взойдет новая заря и наступит новый день, и новый мир будет именно такой, каким его создал Мастер.
— Ты действительно думаешь, что эти жезлы помогут исправить мир?
— Так написано в Книге Разиэля. В них скрыта энергия Мастера. И я соберу все три вместе.
— Анри, я думаю, в твоей музыке есть фальшивая нота, а ты сам ее не слышишь. Энергия Мастера может преобразить твою Вселенную, а остальной мир оставь ему самому. Это его творение, мы призваны помогать, а не переделывать на свой лад.
— Лонгин, брат, пойми, Мастер спит. Мы должны его разбудить. В этом наше призвание…
Они разошлись без злобы, крепко обнявшись на прощание. Даже если Лонгин не хотел принять его образ мыслей, он не переставал быть его братом, другом, сотаинником. Просто ему не дано было услышать откровение об истинном предназначении Первого круга.
Сейчас все должен решить звонок Кренделя, но как раз его и не было. Забранное вертикальными жалюзи окно уже посветлело, ранний весенний рассвет вставал над городом. Светлицкий чувствовал, как растет внутреннее напряжение. Если Крендель не выходит на связь, то, возможно, поиски еще не закончились. Оставалось только ждать.
С Кренделем они познакомились лет восемь назад в Крыму у подножия Карадага. Крендель был из иудеев-крымчаков, но от древней веры своих предков у него остался такой винегрет, в котором не разобрался бы и сам Мастер. В нем отлично уживались Тора и Тор, Вальхалла и Гадес, а к ним примешивались исламские мотивы. В начале восьмидесятых Крендель полтора года провел в Афганистане, но из его путаных рассказов не всегда было понятно, на чьей стороне он воевал — иногда даже закрадывалось подозрение, что он просто ходил с караванами контрабандистов.
Крендель безошибочно узнал в высоком седом путешественнике не праздного туриста, а посвященного, который точно знал свою цель. И предложил свои услуги проводника, взявшись провести к месту силы на вершине горы.
Карадаг во все времена притягивал знающих людей. Не зря его объявили заповедником, чтобы отсечь потоки туристов. Тот, кто не ощупывает в темноте хобот или уши, знает, что Карадаг — это последнее пристанище Гермеса Трисмегиста, Трижды Величайшего.
Труды Гермеса, или Меркурия, как его называли в Риме, были хорошо известны на заре христианства. На них ссылались и блаженный Августин, и Климент Александрийский. А в средние века трактаты Гермеса были настольными книгами всех алхимиков и магов — в них подробно объяснялось устройство мира духов и способы взаимодействия с ними. Мусульмане знают Гермеса как пророка Идриса.
Они с Кренделем тогда заночевали на горе, и это действительно была особенная ночь. Кренделя, который тащил на себе все их вещи, сон сморил сразу после нехитрого ужина, а Светлицкий почти до самого рассвета простоял, вглядываясь в бесконечное звездное небо, нависшее над бескрайней чернотой моря. Сухой ветер со стороны степей щекотал ноздри неповторимыми ароматами лета. Трещали цикады, и туго хлопали крыльями ночные птицы. И именно тогда ему открылся весь механизм до последнего винтика. Он выбрал свободу стать Мастером.
Тихая трель белой трубки радиотелефона нарушила тишину в офисе. Светлицкий даже затаил дыхание и, нажав кнопку, нетерпеливо спросил:
— Нашел?
Голос Кренделя был безрадостным:
— Сгорело все, Андрей Сергеевич. Дом сгорел полностью.
Он почувствовал, как в глубине души что-то оборвалось, но тут же взял себя в руки, еще задавал вопросы Кренделю, но сам уже думал о другом. Придется идти кружным путем, но его это не пугало — он все решил.
— Встретишь меня сегодня в Москве. Попозже созвонись с Костей, он возьмет билеты на самолет, сообщит номер рейса.
— Понял, Андрей Сергеевич.
Закончив разговор с Кренделем, он набрал номер Кости. Тот долго не брал трубку, но, наконец, ответил заспанным голосом:
— Слушаю вас, Андрей Сергеевич. Доброе утро.
Он коротко приказал:
— Мне нужен билет на самолет до Москвы. И два билета из Москвы в Симферополь, на меня и Кренделя. На ближайшие рейсы, сам там определись, что к чему.
— Понял, Андрей Сергеевич.
— В Крыму нам нужна будет машина. Без водителя. И еще, придумай, как отправить в Крым мои стилеты. На самолете опасно.
— Можно поездом, но тогда только через сутки после вас там будут.
— Хорошо. Это приемлемо. Давай, увязывай все.
Светлицкий положил трубку и задумался. Все принимало очень странный и опасный оборот. Лавина постепенно ускорялась и набирала силу, сметая все на своем пути.


15. Степанов

Громкий стук в дверь буквально подкинул Степанова на кровати. Он вынырнул из сна и сел, тупо осматривая темную комнату и пытаясь включиться. Юли рядом не было, но сладковатый запах ее духов еще не выветрился. Стук повторился, и уже придя в себя, Степанов крикнул:
— Кто там?
Грубый голос за дверью ответил:
— Уголовный розыск. Открывайте, товарищ капитан.
Степанов буркнул себе под нос:
— Лечу прямо… — а вслух сказал: — Сейчас, оденусь только.
Он открыл дверь и впустил в комнату невысокого усатого крепыша в кожаной куртке — оперативника из местного отдела.
— Что случилось? Ты чего среди ночи?
Опер пристально посмотрел ему в глаза.
— Ключи от дома Петрова у тебя?
— Да.
— Ты там случайно чайник не оставил включенным?
Степанов разозлился:
— На хрена ты мне вопросы задаешь? Сказать не можешь, что ли, в чем дело?
— Могу. Сгорел дом. Дотла. Пока пожарники приехали, тушить уже нечего было.
Степанов сел на кровать.
— Ничего себе, ты приходишь с новостями. Версии есть какие-то?
— Да тут одна версия — поджог. Ну, еще маленькая вероятность, что ты забыл чайник выключить… Ладно, ладно, шучу, не заводись. Поедешь на место? Я на машине…
Степанов кивнул.
— Конечно, поеду.
Через пару минут они вышли из гостиницы и сели в старенький жигуленок. Опер задумчиво сказал:
— У нас в городке такого давно не было. Похоже, библиотекарь очень непрост был. Интересно, что сразу не подожгли дом, как его убили. Может, вспугнул кто-то убийцу, и он не успел? Решил попозже, когда шум уляжется?
Степанов немного подумал.
— И сидел здесь в городке сутки?  Где каждый человек на виду? Или он местный?
Опер покачал головой.
— Стопудово не местный. У нас могут по пьяни морду расколотить, могут даже ножиком проткнуть, но вот так чисто и хладнокровно в человека стилет воткнуть… Да и где бы еще такой стилет наши местные злыдни раздобыли… Это ж не финка какая-нибудь и не зэковская заточка.
Они подъехали к толпе, собравшейся поглазеть на пожар. Несколько пожарных машин, милицейский «уазик» и еще пара автомобилей стояли у забора. Степанов увидел здесь и «Волгу» уполномоченного госбезопасности. Дом действительно сгорел почти полностью, остались только обугленные венцы да несколько бревен. Пожарные из шланга проливали дымящиеся развалины. Отвратительный запах мокрого горелого дерева разносился далеко по улице.
Степанов подошел к коллеге. Тот снова был в своем сером костюме — аккуратный и подтянутый Джеймс Бонд. Даже среди ночи его темные волосы были аккуратно причесаны.
— Привет, капитан. Что думаешь по этому поводу?
Тот индифферентно пожал плечами.
— А что тут думать? Не наш случай. Пусть коллеги из смежного ведомства голову ломают. Поджог по их части, убийство тоже. Наше дело, в случае чего, контролировать ход расследования и начальство их в тонусе держать.
Степанов хмыкнул.
— А если расследование на организацию выведет? Уж больно занятная библиотека у Петрова была, да и записи тоже…
— Вот тогда мы и будем думать, капитан. Кстати, через сорок минут первый автобус на Кимовск, ты не хочешь на него успеть? Из Кимовска до Тулы проще уехать, чем отсюда. Я так понимаю, тебе здесь больше делать нечего…
— Спровадить меня хочешь поскорее?
«Джеймс Бонд» улыбнулся.
— Для твоего же удобства. Из Епифани первый автобус на Тулу только в одиннадцать часов будет, охота тебе околачиваться в нашем захолустье…
— Вообще, ты, конечно, прав. Подбросишь меня на автостанцию?
«Бонд» улыбнулся с преувеличенным дружелюбием и с сожалением качнул головой.
— Я пока тут останусь, уж прослежу за всем до конца. Я скажу Семену, оперу из уголовки, с которым ты приехал, он тебя отвезет.
Степанову показалось, что уполномоченный тяготится его присутствием. С другой стороны, это вполне объяснимо — Степанов хоть и не был его начальником, но прислан областным руководством. И видеть на своей земле коллегу с не совсем понятными задачами не очень-то приятно. Вдруг выплывет то, что можно будет истолковать как недоработку местного сотрудника. Да и в любом случае начальство всегда найдет, что поставить на вид.
Степанов протянул ему руку.
— Ладно, будь здоров. Если появится что интересное, звони.
Хотя точно знал, что тот ни за что не позвонит.
Опер Семен повез Степанова на автостанцию. По дороге оба молчали, и только когда жигуленок остановился на площади перед деревянным навесом с надписью «Епифань», опер сказал:
— По-моему, тут не банда задействована, а какая-то организация.
Степанов удивленно посмотрел на него. Это перекликалось с его мыслями, но ему хотелось услышать аргументы.
— Почему ты так решил?
— Я не решил. Просто интуиция. Берсенев убийцу знал, они разговаривали, судя по всему. Разговор пошел не туда, Берсенева убили. Вряд ли это было запланировано, но убийца такой вариант в голове держал, потому что пришел со стилетом.
— А почему думаешь, что не запланировано?
— Потому что, если бы он все планировал, то не стал бы откладывать поджог — наоборот, логичнее было бы сразу поджечь, все следы уничтожить.
Степанов кивнул.
— Хорошо. Сразу поджечь не получилось, надо было уходить, что-то помешало ему. Но зачем сегодня поджигать? Когда уже поработала бригада, эксперты, опера?
— Значит, они хотели избавиться от всего, что в доме — для них это важнее даже каких-то гипотетических следов убийства. И они прислали другого человека — исполнителя. Поэтому я и думаю, что там организация. А сегодня приезжал кто-то типа чистильщика.
Степанов улыбнулся.
— Ты боевиков пересмотрел. Хотя я с тобой в основном соглашусь. Я тоже думаю, тут какая-то группа действует — насчет организации слишком громко сказано, это никак пока не прослеживается. Но вот некоторая группа вырисовывается. Я думаю, тут надо тянуть связи Берсенева в Москве — или куда он ездил каждый месяц. Все равно тебе придется эти версии отрабатывать, поэтому я тебя попрошу — держи меня в курсе. Малейшие новости — сразу звони. А я тебе, если что, подкину.
Семен немного задумался.
— Твой коллега по-любому начнет прыгать у меня на голове. Думаю, он так и так будет в курсе расследования. Почему тебе у него не спросить?
— Сам знаешь, информация ценнее из первоисточника. Так что звони обязательно.
— Ладно. Договорились.
— Вот тебе аванс небольшой. Администратор гостиницы, Юля, как-то видела Берсенева в Кимовске на почтамте, он телеграфом отправлял деньги кому-то в Петрозаводск. Думаю, надо это отработать.
Степанов вышел из машины и вскоре занял место у окна в полупустом автобусе.


16. Джем

Черный внедорожник мчал по трассе прямо навстречу рассвету. Розовый край неба ослепительно вспыхнул яркой утренней зарей, разгоняя остатки ночи, и Джем сразу же почувствовал себя бодрее. Он прикинул, что сможет продержаться еще часа четыре, а там можно будет и немного поспать. Иван Иванович молча сидел и смотрел на дорогу, думая о чем-то своем. Джем время от времени поглядывал в салонное зеркало на девчонку — она перестала трястись, отогрелась и теперь с любопытством смотрела по сторонам. Поймав на себе его взгляд в зеркале, она спросила:
— А куда вы едете?
Иван Иванович обернулся к ней и коротко ответил:
— В Феодосию.
Джем заметил, что девчонка слегка изменилась в лице. Она откинулась на спинку сиденья и о чем-то задумалась. Потом спросила:
— Можно, я с вами?
Джем засмеялся.
— Дома ругать не будут? Феодосия — это не быстро.
Иван Иванович кивнул.
—  Да, ты можешь ехать с нами. Как тебя зовут?
— Янка.
Джем весело представился.
— А я Джем. Просто Джем.
Иван Иванович тоже назвал свое имя, и Янка спросила:
— Скажите, а вы вечером не были на горе Тарно? Вы очень похожи на одного человека…
Иван Иванович снова повернулся к ней и многозначительно ответил:
— На все вопросы рассмеюсь я тихо, на все вопросы не будет ответа, ведь имя мое — иероглиф, мои одежды залатаны ветром… Есть такая песня, я слышал как-то… Нет, Янка, на горе Тарно я не был.
Джем быстро посмотрел на Ивана Ивановича, потом снова перевел взгляд в зеркало на Янку.
— Я что-то не очень понимаю. Вы знакомы, что ли?
Иван Иванович приподнял одну бровь, обозначив удивление.
— С чего ты взял? Мало ли кому что приснится…
Джем только рукой махнул.
— Ладно, я уже понимаю, что у вас все непросто. А ты, Янка, что ночью в лесу делала?
Она немножко съязвила:
— Если я скажу, что гуляла, ты же все равно не поверишь?
— Знаешь, я уже столько всего слышал и видел, что верю всему. Ты, небось, проголодалась на прогулке? У нас есть вкуснейшие бутерброды с копченым мясом… Хочешь? А то мы только в Вытегре планировали остановиться.
Янка отказалась.
— Нет, спасибо, я есть не хочу, но с удовольствием вздремнула бы пару часов.
— Прямо за спинкой, в багажнике, лежит подушка. Ты можешь ее достать и расположиться с полным комфортом. Можешь даже снять кеды и лечь поспать, если хочешь.
Янка сначала отказалась из ложной скромности, но потом передумала и действительно вытащила небольшую кожаную подушечку. Джем засмеялся.
— Давай, давай, не стесняйся, устраивайся поудобнее. Будет ланч, мы тебя разбудим. В долгой дороге главное — хорошо поесть. Хотя, наверное, это не только дороги касается. Как говорится, лучше переесть, чем недоспать. Честно сказать, я бы сам сейчас залег минут на пятьсот…
Иван Иванович предложил:
— Если уже сил нет, давай остановимся, поспишь. Какой смысл над собой эксперименты ставить?
Джем помотал головой.
— Не-е, надо придерживаться плана. Я думаю, до Вологды дотяну, там остановку сделаем. Вы лучше рассказывайте мне мировую историю евреев…
Иван Иванович усмехнулся.
— Да нет никакой мировой истории. Вся история — это великое множество маленьких историй. А уж как их интерпретировать, зависит от многих факторов. В основном, от политических установок заказчика. Ты же понимаешь, что у любой истории есть заказчик? То есть тот, в чьих интересах она пишется?
Джем искоса взглянул на собеседника, чтобы понять, насколько серьезно тот говорит. Иван Иванович перехватил его взгляд и улыбнулся.
— Ну-у, Джем, нам реально придется начать с азов. Хотя торопиться некуда, конечно. Ладно, слушай базовые вещи. Откуда нам известно про какие-то события, факты, которым уже много веков?
— Хе, есть же летописи всякие, источники исторические, разве нет?
— Есть. Давай порассуждаем, кто их писал.
— Понятно кто. Летописец какой-нибудь. Нестор. Или еще кто-то.
— Допустим. Сразу же возникает вопрос о его личности. Кем он был, на что жил, где брал бумагу или там, к примеру, папирус, чернила, ручки, карандаши. То есть он же не сам от себя писал — был кто-то, кто оплачивал этот труд. Условный заказчик. И ты думаешь, летописец мог написать что-то сам от себя, а не то, что от него хотел заказчик?
Джем немного подумал и согласился.
— Ну так-то, конечно. Писал, что ему скажут.
Иван Иванович продолжил:
— Вот. А у заказчика могут быть свои планы — и стратегические, и тактические. Тот, кто говорит летописцу, что писать, хочет передать свое видение тех или иных событий. И как было на самом деле, не знает никто. Тем более,  летописец не равно очевидец. Ты вот на свежих примерах нашей современной истории посмотри, что происходит. Все по-разному трактуют даже то, что происходит вроде бы на наших глазах. Интерпретируют, наделяют другими смыслами, иногда откровенно врут, искажая действительность. Что в итоге?
— Да понятно что. Сплошная ложь кругом.
— А почему ты думаешь, что раньше было что-то не так? Или у людей не было личных интересов, а вот только забота, чтобы потомки получили объективную информацию?
— Так ведь ученые, историки, археологи — вся наука… Нет, Иван Иванович, я вообще тут с вами не согласен.
Иван Иванович не обиделся.
— Так я и не жду от тебя ничего. Просто рассказываю. Прими это за дорожные байки. И просто подумай над таким фактом. До шестнадцатого века не было общей хронологии мировых событий. До шестнадцатого века не было подробной карты мира. И все это было подготовлено и разработано членами Общества Иисуса. Иезуитами.
—  А почему иезуитами?
— По факту. Им было открыто знание. Так уж получилось, что наиболее выдающиеся ученые того времени состояли в Обществе. Но потом начали появляться другие версии, другие истории. Появилось слишком много желающих интерпретировать что-то в свою пользу.
— Звучит убедительно, — согласился Джем. — В целом ваша мысль мне понятна — история этого мира выдумана. И используется для того, чтобы проще было управлять людьми. Так?
Иван Иванович внимательно посмотрел на него, и глаза его уже не улыбались.
— Абсолютно. В каждой стране теперь есть своя собственная история, которая обосновывает ее настоящее. А вот настоящая история известна очень немногим.
— Кому же?
— Истинная история этого мира — это история творения. Чтобы ее узнать, необходимо знать Творца. А на это способны лишь избранные.
Джем почувствовал, что у него мурашки пробежали по спине, хотя он считал себя достаточно толстокожим. И на какую-то долю секунды ему показалось, что от привычной вселенной ничего не осталось, кроме дороги и одинокой машины на ней.


17. Степанов

Настроение было поганое. Объективно, конечно, все понимали, что вины Степанова нет никакой, но задание осталось невыполненным. И это угнетало. Обратную дорогу в автобусе Степанов продремал, но даже сквозь сон мозг сам подбирал формулировки доклада начальству, и теперь в кабинете майора Степанов пытался говорить нейтрально, но у него это не очень получалось. Начальник смотрел сквозь него и задумчиво барабанил пальцами по столу.
— В общем, Степанов, ты и на рыбалку не съездил, и в Епифани ничего не поймал… Только время потеряли. И у меня половина воскресенья коту под хвост. Я думал с утра на дачу рвануть, а сижу вот с тобой. Ладно, не кисни. Надо злодеев искать. Набросал план мероприятий?
Степанов приободрился.
— Местные опера всю необходимую текучку сделают. Я буду держать на контроле. Контакт с непосредственными исполнителями налажен. А я думаю сосредоточиться на работе с архивами. Надо копнуть прошлое библиотекаря посерьезнее. Потому что человек с таким багажом знаний должен был в любом случае где-то засветиться. Посмотрим, что у нашей конторы на него есть. В центральный архив запрос сделаю.
— Хорошо. — Начальник отдела взял карандаш и принялся постукивать им в такт словам. — Но здесь важен и такой вопрос: был ли поджог изначально задуман или он вызван нашими действиями? Иными словами, стали бы поджигать дом, если бы там только уголовным розыском все обошлось? А если преступники не беспокоились по поводу возможных следов на месте преступления, а всполошились, когда узнали, что наша контора подключилась, то опять же вопрос: а как они узнали об этом? Ты же не ходил по улицам с транспарантом?
— Нет, конечно. Но уголовный розыск в курсе был. Хотя там отдел — три человека. И парни толковые все.
— Вот. Отсюда следует что? Два варианта — или у них протекло, или дом под наблюдением оставался. А если так, то это организованная группа с распределением ролей. В общем, надо копать связи убитого, там разберемся. Сегодня иди отдыхай, завтра с утра займешься. А я подумаю, что завтра полковнику буду докладывать.
Степанов вышел от начальника, постоял немного в коридоре, глядя в окно на залитый лучами солнца Садовый переулок, и решил, что с него пока хватит приключений, надо пробираться в сторону дома. Его квартира находилась минутах в пятнадцати ходьбы от управления, можно сказать, в центре города. Но хороший план провалился почти в самом начале.
Едва Степанов дошел до Менделеевской улицы и повернул в сторону цирка, как ему навстречу бросился, раскрыв объятия, долговязый длинноволосый битник в вытертых до белизны расклешенных джинсах и в светлой полотняной рубахе.
— Степанов, етить-колотить, ты, что ли?! Я целый год тебя не видел! Чекистам наш пламенный привет!
Степанов забыл о приличиях и заорал в ответ:
— Аделаид! Привет, дорогой!
Они обнялись, искренне радуясь друг другу. С Саней Николаевым они дружили со школы, почти всю сознательную жизнь. Прозвище «Аделаид» он заработал еще в школьном театре, когда, придумывая сценку, предложил ее сделать под известную песню «Звезда Аделаида». В его представлении это выглядело достаточно своеобразно: «И тут открывается дверь и входит Аделаид…»
Все просто рухнули в истерике, и с тех пор только так его и звали. Николаев был скульптором, при коммунистах выполнял серьезные заказы по оформлению госучреждений, даже барельефы с Лениным изготавливал. А после крушения СССР очень удачно пристроился в сувенирный бизнес и продавал иностранным туристам всякий ширпотреб. Сейчас Аделаид просто лучился радостью.
— Так, Степанов, даже не вздумай брыкаться. Ты арестован как минимум до вечера. Мы идем ко мне пить портер. У тебя нет никакого права хранить молчание, ты обязан рассказать, как у тебя дела.
Степанов засмеялся.
— Ничего себе, Адик, как ты все решил… Я и так до полуночи сегодня пил, думал, хоть отосплюсь…
— Это не отмазка. Я два дня только как из Самарканда вернулся, три месяца там был, за все время ни одного русского лица. Ты просто обязан меня отогреть душевным теплом.
Степанов удивился:
— А чего ты в Самарканде делал?
Аделаид пренебрежительно махнул рукой.
— Да позвали реставрировать один раритет. И попутно уговорили статую одного местного бая в полный рост сделать. Из гипса. Конечно, халтурка, но очень выгодная, денег заработал хоть. Короче, идем ко мне.
Аделаид жил неподалеку, на проспекте Ленина. В старом доме девятнадцатого века городские власти выделили ему чердак, где он оборудовал себе мастерскую и небольшую квартирку. Здесь частенько собирались веселые разношерстные компании — художники, скульпторы, музыканты. Пили вино, общались, играли на гитарах. Степанову нравились эти тусовки, раньше он частенько приходил в гости к Аделаиду.
Сейчас он сидел за столом в маленькой, но очень уютной кухоньке c мансардным окном и наблюдал, как Аделаид жарит картошку с салом. Запах мог вскружить любую голову. Аделаид обладал прямо профессиональным умением — картошечка получилась с зажарками, с тоненькой хрустящей корочкой, а кусочки сала аппетитно блестели.
— Вот, Степанов, самая настоящая еда. Харч богов. А то одолели меня со своим пловом эти басмачи. Но, конечно, съездить туда стоило. Ты-то чем занимаешься сейчас? Не продал свои идеалы еще или пока покупателя найти не можешь?
Степанов ухмыльнулся.
— Да кому они нужны, мои идеалы. Хотя, если честно, иногда бывает ощущение, будто я что-то упускаю в жизни. Мои коллеги сейчас задачи решают очень серьезные.
— Ага, по улучшению своего материального положения. А ты небось так и сидишь в своей однушке.
— Да, — согласился Степанов. — Но, ты знаешь, мне важнее возможность сохранить свой мир, он гораздо шире того, который я могу приобрести. Так что я не завидую никому.
Аделаид поставил сковородку с картошкой на стол, а из низенького холодильника ЗиЛ с хромированной автомобильной ручкой достал две запотевшие бутылки портера — «Балтика №6».
— Степанов, ты рассуждаешь прямо как суфий. Мудрый стал.
— О, Аделаид, похоже, ты в Самарканде прикоснулся к творчеству Саади и Низами? Кто тебе про суфиев рассказал?
Аделаид собрал длинные волосы в хвост и перехватил его резинкой. Потом сел за стол и разлил по высоким стаканам портер. Подняв свой, сказал:
— Давай, дорогой, за нас и за встречу.
Степанов сделал внушительный глоток и принялся за картошку. Он сразу же оценил вкус.
— Аделаид, картошечка, прямо скажем, удалась. Твой талант получил своего поклонника… Кстати, про суфиев. Ты знал, что Омар Хайям тоже суфий? Обычно про него говорят — ученый, философ…
— Знаю, знаю, конечно. Я жил в доме одного преподавателя из медресе, мы много общались на эту тему. А ты вот, например, знаешь, что Хайям был одним из создателей Солнечной хиджры? Это самый точный календарь, им до сих пор в Иране пользуются. Иезуиты в шестнадцатом веке специально эти знания скрыли, свой календарь пропихнули.
Степанов вытаращил на него глаза.
— При чем тут иезуиты-то?
— Эх ты, серость, — с деланным высокомерием процедил Аделаид. — Это же на поверхности лежит. Григорианский календарь разрабатывали иезуиты. Был такой Христофор Клавиус -  это основной разработчик календаря. Он с семнадцати лет состоял в Ордене иезуитов. Учился и в Португалии, и в Риме, в Коллегиуме Романуме. Никто его фамилии не знает, Клавиус — это вообще типа клички, «ключ» на латыни означает.
—  Ну, допустим. А как иезуиты с суфиями пересекаются?
—  Они антагонисты. Суфизм — это учение, способ познания Истины. То, что оно распространено преимущественно в исламском мире, ничего не значит. Есть суфии и у индусов. Христиане восточного уклада тоже использовали эти практики. Там целый набор психофизических упражнений. Про Григория Паламу небось слышал? Суфии — это те, кто созерцает другую реальность. Мистики.
— Да как раз это я понимаю. Я твою мысль уловить не могу, к чему ты клонишь.
— Это элементарно, Ватсон. Иезуиты подменили реальность. Ты думаешь, вот эти преследования в Испании муслимов для чего были?
Степанов допил портер.
— Из-за религиозных различий.
Аделаид пощелкал пальцами перед носом Степанова.
— Соберись, сыщик. Я не спрашиваю из-за чего, а для чего. Для того чтобы в Европе не было другого духовного знания. Иезуиты не могли допустить, чтобы широким массам стало доступно учение суфиев. Ты в курсе, что даже Паламу с его учением католики не признают? Зато иезуиты придумали целый мир. Новые духовные практики освоили. Новую историю создали. Новый календарь, новый отсчет времени, якобы от Рождества Иисуса Христа. Только когда дату Рождества высчитывали, на всякий случай накинули годочков триста-четыреста.
— Да ладно… Дичь какая-то. Не верится что-то. Зачем бы искажать дату Рождества…
— Возможно, затем, чтобы сдвинуть и убийство Христа во времени. Чтобы уже никто не разобрался, когда и кто распял Иисуса. И где.
Степанов рассмеялся.
— Аделаид, ты лечишь тут меня, что ли? Где распяли Христа известно точно — в Иерусалиме.
— А где этот Иерусалим? — Аделаид пожал плечами. — То, что сейчас называется Иерусалимом, еще в девятнадцатом веке было маленьким поселком, почти занесенным песком. Это место просто назначили быть Иерусалимом. А арабы называют его Аль-Кудсом.
— А где, по-твоему, настоящий Иерусалим?
— Не, Степанов, это слишком просто было бы. Все тебе расскажи. Истина гораздо больше ценится, когда до нее сам докапываешься. Если тебе нужно будет, ты будешь искать. А если не нужно, то тебе не даст ничего и мой ответ. Ты посмеешься и забудешь.
Степанов налил еще портера в стакан.
— Ну ты хоть намекни.
— Подумай о том, что могила Понтия Пилата находится во Франции.
Степанов удивился.
— Ты шутишь? Я не знал.
— Степанов, когда ты поймешь, как мало на самом деле ты знаешь, ты сделаешь шаг навстречу мудрости. И, может быть, даже когда-нибудь станешь настоящим суфием. Но это очень тяжело — признаться самому себе.
Степанов отмахнулся.
— Мне что-то думается, ты в каких-то дебрях заблудился. Как можно выдумать историю мира?
— Проще, чем кажется. — Аделаид засмеялся, но взгляд его сразу же стал серьезным. — Коммунисты за неполных семьдесят лет такого навыдумывали, что еще столько же будем разгребать. Да кому я рассказываю? Ваша фирма почище иезуитов реальность умеет создавать…
Степанов почему-то вдруг подумал о Берсеневе с его рассуждениями о Куликовом поле, он смутно ощутил какие-то параллели, но пока не мог ясно сформулировать мысли, оформить их. Конечно, Степанов не собирался приписывать библиотекарю участие в суфийском братстве, но был уже полностью уверен, что тот входил в аналогичную структуру.
 Это не какая-то организация в обычном понимании, это, скорее, некий орден, духовное или религиозное объединение. Мистика, переплетенная с реальной жизнью. И тогда вполне объясняется необычное орудие убийства — стилет. Убийца совершал какой-то ритуал или духовный акт, несомненно, вкладывая свой тайный смысл.
День уже клонился к вечеру, когда Степанов засобирался домой. Он крепко обнял Аделаида на прощание и сказал:
— Не пропадай надолго. Я выясню, где настоящий Иерусалим и расскажу тебе.


18. Янка

Иван Иванович и Янка шли по косогору к небольшой речушке, которая виднелась вдали. Дороги здесь не было, только едва заметная тропинка серпантином петляла между оврагами. Поздняя весна русского севера наполняла пространство такими чистыми красками, что у Янки душа трепетала от восторга при виде этой красоты. Прозрачное голубое небо с ослепительно белыми облаками, свежая изумрудная трава, чистая синяя вода в реке — Янка едва удерживала желание закричать от переполнявших ее чувств.
Джем остался спать в машине. Перед самой Вологдой им попалось придорожное кафе с маленькой стоянкой. Они не стали заходить, а расположились за красным пластмассовым столиком под полосатым зонтом. Запах шашлыка просто валил с ног. Пожилой хозяин с яркой кавказской внешностью сам стоял возле мангала и время от времени поворачивал шампуры, а молоденькая помощница шустро бегала с тарелками между столиками.
Они наелись до отвала. Правда Иван Иванович от мяса отказался, ему быстро запекли овощей, зато Джем и Янка ели так, что за ушами трещало. Джем настолько устал, что не в силах был даже разговаривать. И едва они закончили обед, попросил:
— Слушайте, дайте мне поспать часа три-четыре. Я приду в себя, и потом можно будет еще до ночи ехать. А вы, если что, и на ходу можете поспать, не за рулем же. Так времени сэкономим прилично.
Иван Иванович согласился.
— Да, это хороший вариант. Мы сходим на экскурсию по близлежащим полям. Ты как считаешь, Янка?
Она пожала плечами.
— Да мне-то какая разница? Я как раз выспалась и наелась, а теперь еще культурная программа — прямо в сказку попала.
Иван Иванович улыбнулся.
— Любую сказку для себя мы делаем сами. Главное — не разучиться удивляться. Тогда обязательно откроется другой слой этого мира. А за ним — следующий…
Янка засмеялась.
— Лук… Кто его раздевает, тот слезы проливает. Надо воды с собой взять, если гулять пойдем. После такого обеда пить захочется.
Они шли молча, но это не было обычным неловким молчанием, когда малознакомые люди не знают, как начать разговор. Наоборот, у Янки было ощущение, что они знакомы давным-давно, и это давало право просто помолчать, погрузиться в свои мысли, не опасаясь показаться невежливой букой.
Ей было настолько хорошо и легко, что хотелось раскинуть руки и бежать вниз, крича во все горло. Последние несколько месяцев ей теперь виделись липким сгустком, который она смогла оторвать от себя. Чернота, которая пиявкой присосалась к душе, уползла и растворилась в ярких красках дня, и Янка буквально физически чувствовала, как прекрасен мир, ощущала его внутреннюю гармонию.
— А знаете, Иван Иванович. — Она остановилась. — Я действительно удивляюсь. Удивляюсь тому, что можно не видеть руку Бога за всеми обстоятельствами жизни. Барахтаться, суетиться, постоянно куда-то спешить, бежать — и все равно не успеть.
Он серьезно посмотрел на нее и сказал без обычной улыбки:
— А чего тут удивительного? Это обычное состояние для абсолютного большинства людей. Чтобы понять жизнь, надо остановиться. Кто понял жизнь, тот больше не спешит. Смакует каждый миг и наблюдает, как спит ребёнок, молится старик, как дождь идёт и как снежинки тают…
Янка подхватила:
— В обыкновенном видит красоту, в запутанном простейшее решенье, он знает, как осуществить мечту, он любит жизнь и верит в воскресенье… Это Омар Хайям сказал. Видно, дядька знал толк в жизни. У меня такое чувство, что я воскресла…
— Да, это может быть, — согласился он. — Другой мир дает о себе знать особенным состоянием души. И некоторые люди, однажды испытав это состояние, стремились оставаться в нем. И ради этого оставляли свою обычную жизнь. И были готовы умереть. Их называют святыми.
Она засмеялась.
— Я не святая, но мне действительно сейчас так хорошо, что даже странно — как я раньше этого не чувствовала.
— Просто не была готова. Вещи этого мира — как игрушки, которыми занимают внимание ребенка. И за этими игрушками не видно общей картины. Но иногда она приоткрывается.
Янка задумалась.
— Нет, наверное, я все равно не вижу общей картины. Просто какое-то ее ощущение. Без четких форм и силуэтов. Чем-то похоже на импрессионизм.
— А человеку ее очень трудно видеть, практически невозможно. Лишь фрагменты. Каббала говорит, всей полнотой обладал только Адам Кадмон. Первый мир, совершенный человек.
— Я пыталась читать Книгу сияния, но не осилила…
Иван Иванович кивнул.
— Да, это сложно для неподготовленного человека. Все равно что читать для развлечения Книгу Разиэля.
Янка посмотрела на него с любопытством.
— Я никогда даже не слышала о такой.
— О ней вообще мало кто слышал. Хотя книга легендарная, конечно. Ты же наверняка знаешь из Библии историю Адама и Евы, как они были изгнаны из рая? Так вот, когда они осознали, чего лишились, Адам очень сокрушался и раскаивался. Его молитвы были услышаны и к нему был послан один из высших ангелов — Разиэль. Он дал знание Адаму о законах природы и жизни на Земле, в том числе знания о планетах, звездах. И рассказал, что такое духовные законы мироздания. Эти знания должны были привести первых людей обратно в потерянный рай.
— Немного вступает в противоречие с библейским текстом. Книга Бытие об этом не рассказывает.
Он возразил:
— Ты пытаешься буквально, в лоб, сравнивать тексты. Бытие, или по-еврейски Бе-решит, что значит «в начале», всю эту ситуацию разбирает очень поверхностно, схематично. У этой книги другая задача. Ее точнее выражает греческое название — генезис, «происхождение». Сухо, но в то же время образно и емко. А что стоит за несколькими строчками рассказа? Драма первого человека, глубина его падения, моральные переживания — все в голове у читающего. Действительно, это как у импрессионистов. Каждый сможет увидеть только то, что способен увидеть. Но подумай о другом. Адам дал названия всем животным — от кого он получил эти знания?
— Да, возможно. Я практически не разбираюсь в этом.
Он опять улыбнулся одними глазами.
— Да это вовсе и необязательно. Чтобы чувствовать Бога, не нужны знания, нужно лишь открытое сердце.
— Но мне интересно послушать о Книге Разиэля. Раз вы начали, то продолжайте.
— Ангел Разиэль научил Адама, как использовать власть и силу слова. Ты же слышала, как слово может убить, а может вознести на недосягаемую высоту. А главное, Разиэль рассказал о силе мысли и силе человеческого духа. Как можно управлять мыслью и материализовывать ее. Сейчас много говорят о молитве, но мало кто понимает, что это. Почему когда-то люди молились и мгновенно получали ответ, а сейчас могут повторять какие-то слова, которые считают священными, целый день, но никто не отвечает им?
— Я думала об этом. Но мне реально ответили. Не знаю, как дальше будет, но я получила ответ, когда он был нужен.
Иван Иванович нагнулся и сорвал травинку.
— Да. Потому что ты была готова принять. Ты дошла до края пустоты. Тот, кто чувствует себя наполненным, просто не в состоянии вместить что-то еще. Потому что оно всегда сильно отличается от того, что его наполняет. С Книгой Разиэля примерно такая же история. Она доставалась тем, кто был способен принять. Она была у Ноя и сохранила его от потопа. Она была у Авраама. А Моисею в пустыне ее передал ангел Метатрон. Потом ее хранил царь Давид, а после — его сын Шломо, который больше известен как Соломон.
— А сейчас что с ней?
— Неизвестно точно. До нас она дошла уже порядком измененная. Над ней серьезно поработал Елеазар бен Иуда бен Калонимус много веков назад, и сейчас остается только догадываться, каков же был исходный текст. Но интересно, что с книгой перекликается содержание некоторых трактатов Гермеса Трисмегиста. Он был хорошо с ней знаком.
Янка задумчиво сказала:
— Я слышала про его волшебные жезлы. Они закопаны на Карадаге, это гора недалеко от Феодосии.
Иван Иванович внимательно посмотрел на нее.
— Я знаю, где Карадаг и что это. И знаю, что жезлов там давно нет. Но не знаю, хорошо это или плохо. Мы выясним, когда приедем туда. Мне кажется, книгу Разиэля недавно кто-то очень внимательно читал. Книга жизни может оказаться книгой смерти.
— Я уверена, что книга жизни — это Евангелие.
— Безусловно. Но это квинтэссенция, концентрат духовной мудрости. К нему нельзя подходить одномерно, плоско. И чтобы осознать эту глубину, порой надо прочитать много других книг. Люби Бога, люби людей — четыре слова, но в них космос. Греческое слово. Не пустое пространство, а порядок, гармония. Как ее достичь — иногда и всей жизни не хватает, чтобы понять.
Янка тихо сказала:
— Я буду пытаться.
Он ответил:
— Я знаю. Именно поэтому ты здесь. Пойдем обратно к машине.
Янка хотела еще что-то спросить, но промолчала и только понимающе улыбнулась. Почему-то она испытывала спокойствие, какого у нее не было уже много месяцев. Иисус услышал ее. Мир перестал быть плоским, унылым, он распустился как красивый цветок и приобрел объем. Янка не испытывала никакого религиозного экстаза, ей не нужно было взлетать мыслями в небеса, пытаться найти умиление, восторг или еще какие-то чувства, которые принято считать за прикосновение к ангельской чистоте.
Но у нее было доверие. Не абстрактная вера в то, что «там что-то есть», а именно доверие к тому, кого она считала Богом. И уверенность. Она не знала, что ей сейчас нужно, она не знала, о чем молиться, что просить, что для нее лучше. Но она поняла, что ее не оставят один на один с бездной, а выведут к свету. И она действительно была спокойна — вера Богу, доверие Богу все расставило на свои места. Лестница Иакова на самом деле открыта каждому человеку, было бы желание по ней подняться.
Они не спеша вернулись к кафе и подошли к черному внедорожнику в тот момент, когда один милиционер держал Джема под прицелом пистолета, а второй застегивал на его запястьях наручники.


19. Светлицкий

Крендель встретил его в Шереметьево. Они вышли на улицу. Крендель буквально на минутку куда-то нырнул, оставив его перед зданием аэровокзала, и тут же вернулся, показав желтой «Волге» с таксишными шашечками, куда подъехать. Светлицкому он пояснил:
— Я машину оставил у знакомых в сервисе. Там за ней присмотрят.
Водитель загрузил чемоданы в багажник и дождался, пока пассажиры усядутся. Крендель привычно устроился впереди, выставив локоть в открытое окно, а Светлицкий сел на заднее сиденье. Машина вырулила с площади и направилась в сторону кольцевой, лавируя в плотном потоке.
Таксист, мужичок в кожаном пиджаке, демонстративно выбил сигарету из красно-белой пачки «Мальборо» и со вкусом закурил, выпустив в окно струю дыма. Крендель покосился на него, но ничего не сказал, хотя сам не курил и не любил табачный дым. Однако таксист, видимо, решил подчеркнуть свое благосостояние и, небрежно воткнув черный «Денон» в магнитолу, пощелкал кнопками и нашел заунывную песню о нелегкой судьбе арестанта.
 Крендель чуть повернул голову назад и вопросительно приподнял бровь. Светлицкий едва заметно покачал головой. Крендель согласно моргнул и обратился к водителю:
— Землячок, ты не мог бы не включать пока музыку? У нас и так был долгий полет, хотелось бы просто в тишине посидеть.
Таксист, возможно, и планировал что-то возразить, но просто встретился с Кренделем взглядом и тут же послушно выключил магнитолу. Светлицкий невесело улыбнулся своим мыслям — Москва так и старалась напомнить ему то, что он хотел забыть.
Пятьдесят второй год. Бутырская тюрьма. Подвальная транзитная камера, набитая арестантами под завязку. Его привезли с Таганской пересылки, и это его сильно беспокоило. Он должен был идти по этапу куда-то на севера;, но вдруг его сняли и отправили на Бутырку.
Светлицкий надеялся, что ему удалось скрыть свою личность, выдать себя за мелкого уголовника. Конечно, в идеале он вообще не должен был попадать в поле зрения органов, но судьба распорядилась иначе. Чекисты проводили операцию по ликвидации банды, состоявшей в основном из бывших лесных братьев с Западной Украины. По большей части они промышляли налетами на склады, но несколько раз выполняли поручения Светлицкого. Ему нужны были некоторые книги, а люди, которые ими владели, добровольно с ними бы не расстались.
Точно неизвестно, из-за чего Светлицкий попался в сеть к чекистам, но у них на него не было ничего конкретного, поэтому его стали пробивать по линии уголовного розыска. Он держал в запасе информацию о паре мелких краж в центре, которые мог в нужный момент взять на себя, поэтому с уголовным розыском у него сложилось полное взаимопонимание. Светлицкий повысил им процент раскрываемости, получил по суду свои полгода и готовился отбыть в лагерь. Для него это означало возможность залечь на дно, раствориться в недрах ГУЛАГа. Светлицкий знал, что показания на него никто не даст, он контактировал только со старшим из лесных братьев, а того застрелили при задержании — он отбивался до последнего. Но сейчас что-то пошло не так, и Светлицкий нервничал.
Он был тогда еще очень молод, и только учился применять духовные практики, которые постигал в коллегиуме. Основная задача — нейтрализовать естественный человеческий страх перед неизвестностью, осознать происходящее, как творение Мастера, осмыслить причины и следствия и принять его творческий замысел. Понять свою роль в нем, проанализировать свои действия с учетом намерений Мастера и приобрести спокойствие и уверенность.
Светлицкий сидел на нарах и наблюдал за движением в камере. Все понимали, что они здесь как минимум до утра, поэтому устраивались, кто как мог. В углу варили чифир на факелах, кто-то уже потрескивал стосом, собирая «курочку» желающих проверить фарт в картишки, кто-то пытался устроиться на верхнем ярусе и немного поспать, хотя гул стоял, как на вокзале. Под маленьким окошком, забранным толстой решеткой, собрался блаткомитет — человек семь. Они хоть и прибыли из разных мест, но быстро выяснили положение друг друга в тюремной иерархии и теперь перетирали какие-то свои вопросы.
Самый молодой из них, развязный высокий тип, хищно сутулясь и всем своим видом демонстрируя угрозу, подошел к нему и хриплым голосом произнес:
— Слышь, фраер, ты сам откуда будешь?
Светлицкий даже не пошевелился, только поднял взгляд. Нервозность последних нескольких часов схлынула, он опять ощутил спокойствие и уверенность. И молча смотрел на блатного, ожидая развития ситуации, хотя уже точно знал, чем она закончится.
— Ты чего молчишь, фраерок, когда тебя спрашивают?
Он тихо сказал:
— А ты кто такой, чтобы меня спрашивать?
Тот прямо взвился. В руке что-то блеснуло.
— Слышь, фуцан, ты рамсы попутал, что ли? Я — Сеня Тверской. Попишу тебя, падла…
И вдруг осекся, и почему-то вздрогнул. А через секунду заорал диким голосом:
— Ааааа, нет, нет, не надо! Ааааа, страшно! Пожалуйста, не надо!
Неожиданно блатной упал на грязный пол и начал кататься, не переставая истерично орать.
— Аааа, не надо! Страаашнооо!
Лязгнул замок, тяжелая железная дверь распахнулась, и в камеру ворвались трое надзирателей. Они с недоумением оглядели расступившихся арестантов, человека на полу, заточку рядом с ним, и ничего не поняли — следов драки не было. Один из них носком сапога ткнул блатного на полу и приказал:
— Вставай, пойдешь с нами.
Тот, сильно поникший, молча встал и побрел к выходу. Старший из надзирателей приказал и Светлицкому:
— С вещами на выход.
Он спокойно взял свой вещмешок и двинулся вслед за Тверским. Его провели по длинному продолу и закрыли в тесном «стакане», где даже двое не поместились бы. Ночь он провел, сидя на узенькой скамеечке. Хотелось спать, но в таком положении он мог только проваливаться в забытье на несколько минут. У него больше не было тревоги или неуверенности. Наоборот, он понял, что этот путь ему придется пройти вне зависимости от желания. И он просто внутренне принял его.
Утром его отвели к старшему оперу. Тот сидел за обтянутым темно-коричневым дерматином письменным столом и курил папиросу, стряхивая пепел в консервную банку. Привычно отбарабанив:
— Осужденный Светлицкий, статья сто шестьдесят вторая, срок шесть месяцев, — он ждал, что скажет опер.
Тот махнул рукой.
— Да брось ты… Светлицкий… Думаешь, такие тут дураки все, что никто ничего не понимает? И никто не вспомнит тебя?
Он преувеличенно округлил глаза.
— Извините, не понимаю, о чем вы говорите.
Опер даже не разозлился.
— Комиссар государственной безопасности Волохонский, которого расстреляли в тридцать пятом — твой отец?
Это был вопрос, который он меньше всего ожидал услышать. На секунду он вдруг почувствовал себя снова маленьким мальчиком, на глазах которого чекисты, ворвавшиеся в дом, расстреляли отца. Он, видимо, ждал ареста и готовился к сопротивлению, но сухо щелкнул выстрел из маузера, а затем еще два. Отец ничком упал на пол и больше не шевелился. С этого момента началась другая жизнь.
Сестра давно умершей матери забрала его к себе и смогла сделать новые документы на другое имя. А потом они вообще уехали из Советского Союза, сначала в Варшаву, а потом в Париж. Во Франции его нашли родственники отца и взяли к себе. Дальше все сложилось неплохо — он учился в лучших заведениях Европы, а по достижении шестнадцати лет его взяли в коллегиум Общества Иисуса — иезуитов, где он провел почти пять лет.
Опер безразлично пожал плечами.
— Можешь не отвечать. Надо будет, язык тебе развяжут. Приказа нет пока. Так что готовься.
Дверь открылась, и в прокуренный кабинет зашел высокий майор в фуражке с синим околышем. Опер вскочил, затушив папиросу в банке.
— Товарищ майор, разрешите доложить…
— Да брось ты, капитан, чего тут докладывать. Ты пойди за дверью покури, а я сам здесь поговорю.
Капитан как пробка вылетел из кабинета, а майор сел на его место.
— Моя фамилия Шклярский. Зовут Артур Владимирович. Буду краток. Или мы с тобой договариваемся и работаем, или полгода легко превратятся в двадцать пять.
Он спокойно посмотрел майору в глаза.
— Что я буду делать?
Тот хмыкнул.
— А до этого ты чем занимался?
— Изучал мир.
Майор смерил его пристальным взглядом.
— Вот и будешь дальше его изучать, а попробуешь обмануть — быстро встретишься с отцом. Что решил?
Он серьезно сказал:
— Двадцать пять.
Майор пренебрежительно скривил губы.
— Чего смеяться, или ты думаешь, что если случайно этого урку напугал, то всегда так будет? У меня времени нет, пиши давай.
— Что писать?
— Как будто не знаешь.
Он не стал долго раздумывать, иезуитское воспитание позволяло ему даже хулить Бога, если это нужно для дела. Так началась еще одна жизнь.
Такси остановилось на большой площади перед стеклянным зданием домодедовского аэровокзала. Крендель расплатился и помог ему выйти из машины. Они приехали вовремя — до начала посадки на симферопольский рейс оставалось около сорока минут.


20. Джем

Джем толком даже не осознал, как все произошло. На запястьях туго защелкнулись наручники, причиняя сильную боль. Он попытался протестовать, но тут же выхватил жесткий удар по почкам и замолчал. Спросонья он еще плохо соображал и не мог собраться с мыслями. Джем крепко спал, когда в окно постучали. Едва приоткрыв глаза, он увидел милицейскую форму и машинально опустил стекло, думая, что это обычная проверка документов. В следующий момент его вытащили из машины, жестко приложив лицом к борту, и заковали в браслеты.
Где-то в глубине души он всегда был готов к такому повороту. Как ни крути, его способы заработка шли в явное противоречие с законом, и он не надеялся, что так будет продолжаться вечно. Но как любой преступник, он ждал крупного дела, после которого можно будет уйти в тень и начать новую жизнь. Однако темп ускорялся, дел становилось все больше, но почему-то казалось, что это еще не те деньги, чтобы остановиться. И сейчас он прокручивал в уме варианты, за что его могли арестовать.
Где-то на периферии сознания он отметил, что это не опера, а дорожная инспекция. Значит, была ориентировка на машину. По каким-то прежним делам этого просто не могло случиться — «Эдик» никогда нигде не участвовал. Кроме вчерашнего случая в лесу. Джем внутренне содрогнулся — стрельба могла обернуться реальным сроком заключения, особенно, если кто-то из тех амбалов откинул копыта. Ему не было жаль их, он вполне понимал, чем все могло закончиться для него. И если и испытывал раскаяние, то только в том, что так глупо попался.
Вдруг послышался голос Ивана Ивановича:
— Что здесь происходит?
Милиционер, который держал Джема на прицеле пистолета, буквально взвизгнул:
— Стоять! Не подходить никому!
Джем немного повернул голову и искоса взглянул назад. Иван Иванович спокойно стоял почти вплотную к милиционерам, Янка вцепилась в его руку и замерла.
Инспектор выкрикнул:
— Пять шагов назад! Вы, двое, я вам говорю! Пять шагов назад!
Иван Иванович улыбнулся и тихо сказал:
— Пожалуйста, успокойтесь. Уберите оружие, снимите наручники с человека.
Джем не видел, как и что произошло. Но вдруг один из милиционеров действительно снял с него наручники. Джем резко обернулся — второй инспектор убирал пистолет в кобуру, причем у него был такой отсутствующий вид, словно он не соображал, что делал. Иван Иванович пристально смотрел на них и не переставал улыбаться.
— Спасибо вам. Мы сейчас уедем, а вы спокойно занимайтесь своими делами. И про нас не вспоминайте. А мы вам никогда о себе не напомним.
Джем не стал удивляться, а быстро вскочил за руль. Милиционеры молча смотрели, как Иван Иванович помог Янке залезть на заднее сиденье, потом сел впереди и закрыл дверь.
— Джем, поехали отсюда. Только не спеши, не зацепи никого. Не волнуйся, погони не будет.
«Эдик» осторожно выполз со стоянки, вырулил на трассу, и тут Джем уже не выдержал, утопив в пол педаль газа. Мотор взревел, и внедорожник быстро набрал скорость, а милиционеры даже не проводили его взглядом. Минут десять все молчали. Джем топил, как невменяемый, обгоняя попутные машины и поминутно поглядывая в зеркало заднего вида. Он еще не мог до конца поверить, что все обошлось. Иногда он бросал взгляд в салонное зеркало на Янку, которая напряженно застыла и пристально смотрела вперед на дорогу. Иван Иванович, наоборот, расслабленно закрыл глаза и даже, казалось, задремал.
Немного погодя он тронул Джема за руку и сказал:
— Все, возьми себя в руки. Продолжения не будет. Сбавь скорость, а то не хотелось бы где-нибудь в кювете оказаться.
Джем послушно кивнул и чуть отпустил педаль. Слегка трясущимися пальцами вытащил из пачки сигарету и, щелкнув крышкой блестящей зажигалки «Зиппо», закурил. Потом, не отрывая взгляда от дороги, спросил:
— Что это было?
— Ничего особенного. — пожал плечами Иван Иванович. — Мы вот с Янкой по полю прогулялись, я давно не ходил по таким красивым местам. Тебя хотели арестовать милиционеры. Я попросил их этого не делать. Мы уехали. Всё, вроде…
— Ага, ясненько, — понимающе протянул Джем. — У вас есть суперсила, но вы о ней говорить посторонним не имеете права. Иначе она перестанет действовать.
Иван Иванович засмеялся.
— Ты фильмов насмотрелся? А не разглядел сгустки энергии, которыми я поразил наших недругов?
Джем сделал несколько быстрых затяжек и выкинул окурок в окно.
— Честно, не смешно ни разу.
Янка его поддержала:
— Я тоже очень перепугалась. Иван Иванович, это действительно выглядит как волшебство. И вы сами знаете, просто не хотите говорить.
Он слегка повернулся, чтобы видеть их обоих.
— Друзья мои, успокойтесь. У меня есть некоторые способности к убеждению людей, но не безграничные. Поэтому нам, наверное, лучше на некоторое время уйти с трассы на маленькие дорожки…
Джем согласился.
— Да, это разумно. Мы уже в другой области, по идее, здесь я никому не нужен был. Если только не успели федеральный розыск объявить. Но что-то быстро.
Иван Иванович хмыкнул.
— Разочарую тебя, но ты им не очень-то был нужен. Только чтобы узнать обо мне. Хотя неприятностей, конечно, мог получить сполна. И никакого розыска официально не объявляли. Никто ничего афишировать не будет. Просто пообещали награду…
Джем понимающе кивнул.
— Это нормально. Сейчас все менты только гешефтом и занимаются. Закон и порядок только в фильмах показывают. Но возникает вопрос — сколько желающих заработать на нас? Часа через два мы уже в Ярославской области будем. Интересно, там тоже столкнемся с подобным?
— С подобным мы можем столкнуться где угодно. Но если будем пробираться по маленьким дорожкам, то доберемся до цели.
Джем задумался. Перспектива ему не казалась заманчивой. Одно дело его мелкие криминальные комбинации, которые в теперешней неразберихе никто и не считает за преступления. Двадцать-тридцать тысяч долларов — не тот масштаб, чтобы милиция землю рыла. Нормальные опера решают вопросы ценой в сотни тысяч, а то и миллионы. Именно поэтому Джем рассчитывал понемножку накопить достаточный капитал, чтобы потом уже легализоваться и наладить нормальный бизнес.
Но то, что происходило сейчас, могло закончиться плохо. Провести несколько лет в колонии ему совершенно не хотелось. Причем неизвестно, ради чего. Да, изначально все начиналось как задание Макса, но события повернулись не так, как предполагалось. Рисковать жизнью и свободой ради незнакомого человека Джему не улыбалось. В идеале, с этой темы было бы хорошо соскочить.
Иван Иванович попросил:
— Джем, останови машину, пожалуйста. Где удобнее.
Он послушно притормозил и съехал на небольшую грунтовую дорожку, которая вела куда-то в лес. Иван Иванович открыл дверь.
— Давай с тобой поговорим тет-а-тет. Янка, ты подожди, пожалуйста, здесь.
Они вышли из машины и неспешным шагом углубились в лес. Джем машинально закурил сигарету — давняя привычка при серьезных разговорах. Помогает концентрации мыслей. А в том, что разговор предстоял серьезный, он даже и не сомневался. Иван Иванович спокойно посмотрел ему прямо в глаза.
— Джем, давай расставим точки над ё. Я не знаю, как ты оказался в этой истории. Мир гораздо теснее, чем кажется. И я не знаю, что тебе обещали за участие. Но это не важно. Я хочу, чтобы ты ясно себе представлял положение вещей.
Джем не отвел взгляд, хотя ему стало не по себе — такое впечатление, что Иван Иванович прочитал его мысли и именно поэтому попросил остановиться. Он сделал глубокую затяжку и, выпустив тонкую струю дыма, многозначительно сказал:
— Положение не вызывает оптимизма.
Иван Иванович согласился.
— Да, без пафоса скажу, ситуация опасная, и как все получится, неизвестно никому. Обойдемся без предысторий и рассказов о добре и зле. Скажу только, что нам противостоят серьезные люди и ожидать можно всего.
— Серьезные люди пустяками заниматься не будут, вижу, что и вы для них серьезный противник. Почему же вам тогда понадобилась моя помощь?
Иван Иванович спокойно объяснил:
— Потому что ты не связан ни с той, ни с другой системой. Ты сам по себе и здесь ради денег, а меня это устраивает, но надо, чтобы устраивало и тебя. Ты должен усвоить, что идешь на риск, но это хорошо оплачивается.
Джем усмехнулся.
— Стесняюсь спросить, насколько хорошо?
— Скажем так. Вне зависимости от итога, у тебя будут деньги, чтобы сменить ремесло. И даже если что-то случится со мной, ты все равно их получишь. Если окажешься в тюрьме — ни в чем не будешь нуждаться, а твой гонорар существенно увеличится. У тебя полный социальный пакет и гарантии. Главное — чтобы ты доверял мне, а я мог положиться на тебя.
Джем докурил сигарету и, аккуратно затушив окурок, втоптал его в землю.
— Доверие — вещь сложная, за деньги не купишь. Но, судя по тому, что я видел, вы знаете, что делаете. И я буду делать все, что в моих силах, можете рассчитывать на меня.
— Постепенно ты будешь понимать все последствия этого выбора. Никто не знает, чем все закончится. Знаешь, в одном апокрифе сказано: «Открыли ли вы начало, чтобы искать конец? Ибо в месте, где начало, там будет конец. Блажен тот, кто будет стоять в начале: и он познает конец, и он не вкусит смерти».
Джем хмыкнул.
— Звучит красиво, но мутновато. У меня мозги не заточены на такие метафоры. Я говорю по-простому — да, наше поездка не развлечение, но я сделаю все, что смогу.
Он вернулся к машине, открыл багажник и начал доставать вещи Ивана Ивановича, складывая их на землю. Иван Иванович спокойно наблюдал за его манипуляциями. Янка на заднем сиденье тоже обернулась и молча смотрела, уткнувшись подбородком в спинку. Джем почувствовал себя актером на небольшой сцене и постарался выжать из ситуации по максимуму. Когда багажник опустел, он несколько театральным жестом вытащил из тайника, устроенного в полу, комплект номеров и пакетик с документами.
— Вот. Давно себе сделал другие номера. Запасные. Причем тоже совершенно легальные, с документами. Как знал, что когда-то пригодится.
Иван Иванович улыбнулся.
— Ну и отлично. Можем ехать дальше.
Джему хватило несколько минут. Старые номера и документы отправились в тайник, вещи опять заняли свое место в багажнике. Мягко хлопнули двери. Басовито взревел мотор, черный внедорожник задом вывернул обратно на трассу и снова начал наматывать километры серого асфальта.


21. Степанов

С самого утра все пошло не по плану. Вместо того, чтобы выспаться и встать со свежей головой, Степанов почему-то вскочил в пять часов и уже не смог снова заснуть. Вчерашний разговор с Аделаидом обострил его интерес к Ордену иезуитов, но ему не хватало информации.
Поводив пальцем по корешкам книг на стеллаже в половину стены, он нашел, что искал — затертую методичку по тайным обществам и орденам от средних веков до современности. Когда-то давно он читал ее, но по диагонали, без особого интереса. Розенкрейцеры, масоны, иллюминаты и даже последователи Игуаньдао — китайского синкретизма, соединившего пять мировых религий — конфуцианства, буддизма, даосизма, христианства и ислама. Схематичное описание и сухие факты, просто для общего понимания.
Степанов пролистал книгу и остановился на главе, посвященной Ордену святого Игнатия, как иногда называется Общество Иисуса. Ему хотелось проверить по датам. Интересно, что первый визит высокопоставленного иезуита Антонио Поссевино в Москву совпадал по времени с организацией экспедиции Ермака. А Поссевино вел переговоры с московским царем об унии и переходе под покровительство Рима. И в это же время состоялся переход на новый календарь, который принято теперь называть григорианским.
Степанов призадумался. С самого основания члены Общества приобрели очень тесные связи с влиятельными государственными персонами, были вхожи в европейские королевские дворы. При этом они активно участвовали в политике разных государств — и во внешней, и во внутренней. Все было подчинено общей цели — упрочнению власти Ватикана.
Конечно, они встречали сопротивление местных элит, но имели много средств в своем арсенале для преодоления препятствий. Им было разрешено мимикрировать, приспосабливаться внешне под обстоятельства, вести светский образ жизни, сохранять в тайне свою принадлежность к Ордену. И друзья Иисуса приобрели такое влияние, что оно простиралось практически на весь католический мир. Естественно, они обладали знаниями — философия, юриспруденция, психология, финансы, экономика… Все это должно было служить славе Господней. Ad majorem Dei gloriam.
Но это история, а каковы реальные возможности появления в захолустном городке в конце двадцатого века члена тайного Общества Иисуса? Да и с какими целями? Конечно, библиотека убитого свидетельствовала о широчайших направлениях его интересов, но что конкретно он мог делать в такой дыре? Время былой славы ордена давно прошло. Время…
Степанов вдруг понял, что его смущало — несовременность личности Берсенева, точнее, какая-то чуждость текущему моменту. Его нельзя было назвать архаичным, устаревшим — потому что он и двадцать, и пятьдесят, и сто лет назад все равно был бы иным, не принадлежащим какому-то времени.
Есть люди, которые словно бы застряли в каком-то временном отрезке, пытаясь жить по давно ушедшим правилам и обычаям. Обычно это старики, которые не смогли принять внешние изменения мира. Они одеваются, как много лет назад, размышляют над неактуальными вопросами, живут прошлым, не видя себя в современном мире, и им всегда кажется, что раньше было лучше. Но в отношении библиотекаря у Степанова такого впечатления не сложилось. Наоборот, Николай Павлович словно был вне времени, оно не касалось его, у него была своя парадигма.
 Долгое время в России не было иезуитов. Во всяком случае, официально, но после развала СССР появился Независимый российский регион Общества Иисуса. И сейчас их человек десять наберется, официальных. Сколько из них находится в Москве? Если предположить, что библиотекарь принадлежал к Ордену, то вполне оправданы его частые поездки — то ли в Тулу, то ли в Москву. Но какие основания причислять его к иезуитам?
 По дороге в контору Степанов строил мысленный диалог с начальством, готовил аргументы и пытался обосновать необходимость поездки в Москву, но едва зашел в свой кабинет, на столе зазвонил телефон. Начальник отдела на том конце провода даже не поздоровался, а коротко приказал:
— Степанов, через пять минут у замначальника управления.
Ничего хорошего это не предвещало. Интерес отцов-командиров к текущим делам, как правило, выливался в повышенную нервозность, лишние движения и частые совещания. Но выбора не было, и Степанов безрадостно поднялся на второй этаж.
Заместитель начальника управления Черкасов, пожилой полковник, сидел за массивным полированным столом и смотрел на присутствующих тяжелым взглядом. Степанов доложился и, спросив разрешения, присел рядом со своим начальником отдела. Полковник откинулся на спинку кресла.
— Степанов, докладывайте. Можете не вставать.
Такие моменты Степанов терпеть не мог, особенно если и докладывать было нечего. Приехал, увидел, ушел, а дом сгорел. Как ни крути, а создается впечатление, что он чего-то не предусмотрел, не сделал, не предпринял. И Черкасов, естественно, за это ухватился.
— Почему не была организована охрана объекта?
Степанов ненавидел оправдываться, но тут слегка виноватый тон появился сам собой.
— Не было оснований, товарищ полковник. На месте отработали коллеги из уголовного розыска и прокуратуры, следственные действия проведены, наш сотрудник из райцентра тоже там был. Фактов причастности убитого к каким-то организациям на тот момент не было выявлено.
Черкасов пристально посмотрел на него.
— На тот момент? А сейчас выявили?
За Степанова ответил майор:
— Товарищ полковник, пока ничего определенного, но есть пара версий, которые мы отрабатываем. Мы пытаемся установить связи убитого в Москве и областном центре. Известно, что Берсенев периодически уезжал на несколько дней, но пока нет информации, куда именно. Коллеги из милиции работают в этом направлении, будут какие-то зацепки, мы подключимся.
У Степанова очень чесался язык, ему хотелось сразу же решить вопрос с командировкой, но он понимал, что майор воспримет негативно такой прыжок через голову. Поэтому он лишь поддакнул начальнику.
— Да, товарищ полковник, с оперативными сотрудниками уголовного розыска контакт налажен, задачи поставлены, ждем результат.
Черкасов с досадой махнул рукой.
— Если на них надеяться, то вообще ничего с места не двинется. Хотя случай из ряда вон — убийство, поджог, запрещенная литература. Впору собирать следственную группу, но не хочется раньше времени привлекать внимание начальства. Я уверен, мы должны справиться своими силами. Но времени у нас мало, в центре будут требовать результаты.
Он немного помолчал раздумывая.
— Решим так. Запросы в архивы, справки — об этом не говорю, сами все понимаете. Но мне нужны нестандартные мысли и рабочие версии. Думайте. Завтра от вас жду план оперативных мероприятий. И свяжитесь с экспертами, кто там этим вопросом занимается — что они насчет стилета говорят. Все-таки в наших краях больше финки в ходу, а это прямо экзотика. Попахивает ритуальным убийством.
Майор возразил:
— Ритуальное — вряд ли. Обстановка неподходящая, да и убитый с большой долей вероятности знал убийцу, у них, скорее всего, был разговор, и он не ожидал нападения. Но насчет стилета вы правы — оружие необычное.
Степанов вдруг понял, что сейчас подходящий момент. Он обратился к своему начальнику.
— Товарищ майор, сейчас только мысль пришла. У меня складывается впечатление, пока неподтвержденное твердыми фактами, что убитый библиотекарь мог быть связан каким-то образом с сектантами. Во всяком случае, круг вопросов, которыми он интересовался, наводит на такую мысль. И орудие убийства косвенно подтверждает версию, что он был убит кем-то из своего круга общения.
Майор скептически пожал плечами.
— Где сектанты и где забытый богом райцентр… Хотя странностей, конечно, немало, а версий никаких. Что предлагаешь?
Степанов убежденно заявил:
— У меня есть одна версия, хочу съездить в Москву, пообщаться с членами одной секты.
— Что за секта? — спросил полковник.
— Не совсем секта, конечно, в общеупотребительном смысле слова. Точнее, религиозный орден. Иезуиты.
Начальник отдела удивился:
— Неужели они там есть?
Полковник усмехнулся.
— Да сейчас кого только нет. И Белые братья, и кришнаиты, и иезуиты. И даже сатанисты. Я, конечно, не думаю, что они могут быть в серьезных делах замешаны — они, скорее, бытовухой занимаются, мелкий бизнес, даже мошенничества какие-то случаются. Сатанисты, конечно, могут и убить — насмотрятся фильмов дурацких. Но в целом картина складывается понятная — люди играют в игры. Но у нас, как мне видится, другой случай. Начинать с чего-то надо. Поэтому можно и с иезуитами пообщаться, раз уж мысль такая возникла.
Через полтора часа служебная «волга» мчала Степанова на вокзал — он надеялся успеть на московскую электричку. Майор сам позвонил в гараж, заказал машину, а ребята из отдела религий и сект снабдили Степанова контактами, даже раздобыли телефонный номер одного из руководителей Независимого региона Общества Иисуса. И теперь дело оставалось за малым — доехать до Москвы.


22. Янка

Янка расслабленно откинулась на заднем сиденье и задумчиво наблюдала за дорогой. Все молчали. Джем цепко следил за дорожной ситуацией, выкручивая мотор и то и дело обгоняя попутные машины. Иван Иванович, казалось, погрузился в какие-то свои мысли и не проявлял желания начинать разговор. У Янки хотя и крутилось на языке несколько вопросов, но она предпочла их пока не задавать.
Она вдруг ясно представила себе красивую бабочку, бьющуюся о боковое стекло. Желтый махаон с вычурным синим узором на больших крыльях. Бабочка рвется к солнцу, стремится к свету, но не в силах преодолеть преграду. И она даже не понимает, что ей не дает это сделать, она не видит стекла. Аллегория суеты. Людей тоже держит стекло — невидимое, но очень прочное. Стекло из собственных представлений о том, как должна выглядеть жизнь. И вроде бы они тоже стремятся к свету и теплу, но в итоге лишь напрасно тратят время и силы.
Махаон сколько угодно может биться о стекло, пока не погибнет. Все разговоры о том, что нужно быть сильным, сконцентрироваться, бить в одну точку, и тогда стекло треснет — просто демагогия.  Обман и самообман. Бабочке невозможно разбить стекло. Получается, она обречена и не сможет спастись? Но один вариант вырваться на свободу существует. Кто-то должен открыть окно, нажать кнопку стеклоподъемника, чтобы тяжелое стекло поползло вниз.
Кто? Наверное, тот, кто видит стремление бабочки к свету. Осознает ли бабочка его присутствие, возможность получить помощь? Очень маловероятно — она вся в своем движении, в попытках прорваться. Если бы она только могла оглянуться, задуматься — она бы сразу поняла, от кого зависит ее спасение. Но она слишком занята процессом. Она совершает вроде бы правильные поступки — стремится, действует, пытается. Но насколько хватит сил? И что будет потом, когда они закончатся? Упадет на пол, в темноту и там тихо умрет? Еще один упавший вниз…
В салон ворвался поток свежего прохладного воздуха — Джем открыл свое окно и вытащил из пачки сигарету. Янка улыбнулась, глядя, как ее призрачный махаон вдруг ощутил свободу, рванулся и тут же исчез, растворившись в лучах солнца. Кто стал его личным спасителем? И смог ли махаон осознать, что спасение — это не закономерный итог его усилий, а, наоборот, не зависящий от них результат.
Иван Иванович обернулся к ней.
— Есть такое понятие — синергия. Когда и Спаситель, и спасаемый вместе действуют. Сотрудничество.
Янка делано надула губы.
— Вот знаете, Иван Иванович, а читать чужие мысли некрасиво вообще.
Он засмеялся.
— Так если они по машине тут витают, волей-неволей их ощущаешь… Ты разве никогда не чувствовала, насколько материальны бывают мысли? Почти как слова…
— Чувствовала… Но меня ваши способности просто поражают.
Иван Иванович отшутился:
—  Подрастешь — тоже научишься.
Джем включился в разговор:
— Мне бы тоже не помешало такое умение.
Иван Иванович покачал головой.
— Нет, оно тебе абсолютно не нужно. Тебе и так очень непросто, а такое умение вообще до добра не доведет.
Джем постарался придать лицу честное выражение.
— Обещаю использовать его исключительно в мирных целях. — И сам рассмеялся, зная, что никогда бы не сдержал обещания.
Иван Иванович кивнул.
— Вот-вот, и я об этом.
Джем доверительно сообщил:
— Мне всегда хотелось обладать какими-то суперспособностями. Как в кино показывают. Суперсила, суперслух, суперзрение.
Янка спросила:
— А для чего?
Джем пожал плечами.
— Да фиг его знает. Круто ведь уметь то, что другие не умеют. Можно денег много заработать.
Иван Иванович покачал головой.
— Нет. На этом не заработаешь ничего, кроме проблем, — и ментальных, и материальных. В тех же фильмах всегда доминирует идея — нельзя суперспособности использовать в корыстных целях. Этот закон действует и в реальной жизни, просто в несколько другом виде. Условно говоря, если твои стремления корыстны, то у тебя не будет и суперспособностей. А если они есть, то у тебя не будет корыстных устремлений.
Джем призадумался.
— Интересно, мировое господство — это корыстное устремление? В кино ведь злые гении стремятся поработить весь мир.
Иван Иванович посмотрел на него и ответил уже серьезно:
— Нет, Джем. Это ярко выраженная болезнь души и повреждённость ума. Какой смысл стремиться приобрести весь мир, если ты не владеешь даже собой? Каждый человек — космос. Он имеет в себе Вселенную, но не может этого понять.
— Мне всегда казалось, что это просто метафора, красивые слова.
Иван Иванович приподнял бровь.
— Почему? «Я сказал — вы боги». Откуда это? Да, конечно, из Книги. А бог — это образ и подобие Бога. Понять это — вот порой нерешаемая задача. Мы смотрим на небо, пытаясь там разглядеть Творца, а смотреть-то нужно в самого себя. Небо внутри нас. Слышал, наверное, Царство Божие внутри вас? Узнаешь настоящего себя — увидишь Бога.
— Это легко сказать. А вот как сделать-то?..
Иван Иванович засмеялся.
— Возвращаемся к началу разговора… Мысль. Мысль материальна. Начав думать в определенном направлении, ты начинаешь Путь. От тебя не зависит его конец, но его начало зависит только от тебя.
— Интересно, а где начало моего Пути?
Иван Иванович еще больше развеселился.
— А ты еще не понял? Ты уже идешь по нему. Просто у тебя вот такое сумбурное начало.
Джем коротко взглянул в зеркало заднего вида и встретился глазами с Янкой. Она тихо улыбалась своим мыслям, но у него еще не открылась способность их прочитать, поэтому он просто подмигнул ей. И она тоже засмеялась. Потом спросила у Ивана Ивановича:
— А жезлы Трисмегиста реально давали кому-нибудь суперсилу? Или это местные легенды?
Он серьезно ответил:
— На пустом месте легенды не появляются. Но и точно что-то сказать трудно. Лет пятьсот назад в Феодосии жил один еврей…
Джем усмехнулся.
— Ага, значит, все-таки еврей…
Янка шикнула на него:
— Давай послушаем, интересно ведь.
Иван Иванович продолжил:
— Никто не понимал, как человек может обладать таким влиянием. Он, действительно, был очень богат и водил дружбу с правителями мира — и с турецким султаном Баязидом, и с московским царем Иваном Третьим, и с папой римским, и еще многими. Звали его Хозя Кокос.
Джем посмотрел на него.
— Я знаю Жору Кокоса, он у нас в городе кокаином барыжит. Кстати, не самым плохим.
Янка поддержала:
— Тоже про него слышала.
Иван Иванович покачал головой.
— Нет, с кокаином он никак не связан. Хозя Кокос — это искаженное Ходжа Биккеш Кёккёз. Кёккёз означает голубоглазый. Он был доверенным лицом Ивана Третьего и другом крымского хана Менгли Герая. И пользовался таким влиянием, что даже деньги чеканил в Феодосии, тогда она Кафой называлась. Как вы догадываетесь, лицензию на чеканку просто так никому не дадут.
Джем согласился.
— Я так понимаю, вопросы он решал серьезные.
— Да, — подтвердил Иван Иванович. — Скажем так, благодаря ему окончилось ордынское иго на Руси.
Янка удивилась.
— Как так может быть?
— Помнишь историю знаменитого стояния на Угре? — повернулся к ней Иван Иванович. — Когда русское и татарское войско стояли друг против друга? Ордынский хан Ахмат ждал поддержку от литовского князя Казимира Ягеллона и без него не начинал битву с русскими. А у московского царя был военный договор с Менгли Гераем, но тот не спешил его исполнять. И даже Хозя не мог на него повлиять, хоть и был его другом. И тогда Кокос отправился к султану Баязиду и договорился с ним, чтобы тот надавил на крымского хана. Менгли Гераю ничего не оставалось, как предпринять поход в Литву. Он нейтрализовал Ягеллона, тот не пришел к Ахмату на подмогу, и ордынское войско предпочло не вступать в битву с русскими. Теперь это считается окончанием ига на Руси.
Джем усмехнулся.
— Что-то нигде про это не говорится. Получается, еврей спас московитов. Типа, без него они бы не справились.
Иван Иванович согласился.
— Поэтому и не говорится. Чтобы национальное самосознание не страдало. Возможно, они и справились бы сами, но какой ценой.
Янка спросила.
— А как он с Гермесом Трисмегистом связан?
— Точно сейчас невозможно установить. Есть сведения, что его отец, Кёккёз бен Исаак по наследству передал ему одну вещь — обломок кадуцея, магического жезла Трисмегиста. И именно этот жезл помог ему обрести такое влияние. — Иван Иванович усмехнулся. — Вот один штришок. Хозя вел переписку с московским царем исключительно на иврите и не считал нужным переводить. Царь плевался, ругался, но ничего с этим поделать не мог. Приходилось ему самому к переводчику обращаться.
Джем заинтересовался:
— А что сейчас с этим жезлом? Он вообще существует?
— Вот как раз этот вопрос мы и едем прояснить. Точнее, один из нескольких вопросов.
Джем заинтересовался:
— Ага, значит, все-таки еще существует возможность получить суперсилу.
Иван Иванович задумчиво сказал:
— Тут, скорее, речь идет о том, чтобы другие ее не получили…


23. Степанов

Плотный поток людей буквально вынес Степанова с платформы электрички, и он сам не заметил, как оказался у входа в метро. Ему нужен был телефон-автомат, позвонить в резиденцию иезуитов, договориться о встрече. Ехать без звонка не хотелось, был риск напрасно потерять время. Порывшись в карманах, он нашел жетончик для таксофона. Полистал записную книжку, набрал номер, и когда на другом конце провода сняли трубку, представился:
— Здравствуйте. Капитан госбезопасности Степанов. Мне нужно встретиться с руководителем.
Мужской голос уточнил:
— Вы имеете в виду отца ассистента Генерала или отца провинциала?
Степанов откашлялся.
— Извините, я не разбираюсь в вашей иерархии. Мне нужен главный.
Собеседник вежливо пояснил.
— Отец ассистент сейчас не в России. Возможно, будет в первой декаде следующего месяца. Но вам лучше будет еще раз позвонить, уточнить.
— А отец провинциал? Я правильно назвал должность? С ним можно встретиться?
Голос согласился:
— Да, вы можете, но только после шестнадцати часов. Отец провинциал сейчас на конференции.
Степанов посмотрел на часы — тринадцать двадцать пять.
— Хорошо. Передайте, пожалуйста, отцу провинциалу, что я приеду в шестнадцать тридцать.
— Вы знаете наш адрес? Улица Фридриха Энгельса…
Степанов нетерпеливо прервал:
— Да, конечно, я знаю. Всего доброго.
Он повесил трубку и немного подумал. Потом снова полистал книжечку и набрал еще один номер.
— Алло. Здравствуйте. Мне бы подполковника Задорожного услышать… Аааа, Вася, ты! Привет! Это Степанов. Можешь мне полчасика уделить?
Собеседник предложил:
— Да легко. Приезжай в контору. Я часов до четырех здесь буду.
Степанов улыбнулся.
— Вась, такая погода хорошая, чего мы будем в кабинете торчать? Пойдем пройдемся по Никольской да по Красной площади. Воздухом подышим да поболтаем.
Вася на удивление легко согласился.
— Секретишь что ли, Степанов? Ну ладно. Жди меня в Китай-городе у арки Третьяковского проезда.
— Хорошо. Через двадцать минут буду.
Степанов повесил трубку и направился к турникетам. Три станции по красной ветке — одно время часто приходилось ездить этим маршрутом, когда Степанова включили в состав объединенной группы по экстремистам из «Воли народа». Он тогда мотался в Москву по два-три раза в неделю. Ему полюбились поезда на Сокольнической линии — серии «Еж», естественно, в обиходе называвшиеся «ёжиками». Мягкие удобные сиденья, обтянутые толстым гладким дерматином, теплый свет лампочек Ильича вместо холодного люминесцентного в современных сериях, желтые тона в интерьере — «ёжики» казались архаичными, но милыми.
Он вышел из метро на Лубянке и посмотрел по сторонам. Он никак не мог привыкнуть к виду родной конторы без фигуры Железного Феликса в центре площади. Тогда, в девяносто первом, Степанов испытал настоящий шок — ему казалось, что мир опрокинулся. Сейчас, конечно, все уже воспринималось спокойнее — как оказалось, Феликс просто ушел «на холод», затаившись в Музеоне, но Степанов не сомневался, что рано или поздно старый чекист вернется.
Он подошел к Третьяковскому проезду почти одновременно с Васей Задорожным. Они обменялись крепким рукопожатием, и Вася хлопнул его по плечу.
— Ну, конспиратор, что там у тебя?
Степанов улыбнулся.
— Да правду говорю, ничего серьезного, мне действительно не хотелось в кабинете сидеть.
Вася махнул рукой.
— Ага, так тебе все и поверили. Небось под сослуживцев роешь? Помнишь, правило Генерального прокурора СССР? Главное — при проведении следственных действий не выйти на самих себя. Между нами говоря, сегодня это еще более актуально, чем тогда.
Степанов кивнул. Он понимал, что имел в виду Вася. Систему трясло, некоторые коллеги менялись на глазах, порой совершая такие поступки, что не укладывалось в голове. Жажда денег часто оказывалась сильнее всех принципов. На этом фоне доверие становилось настоящим дефицитом, но Васе Степанов доверял.
Они были не то чтобы друзьями, скорее, уважающими друг друга профессионалами. Хотя несколько раз им доводилось пить вместе, и от этого их взаимоотношения только выиграли. Во всяком случае, Степанов порой обращался к Васе за консультациями, а тот никогда не отказывал. Вася был на несколько лет старше и носил погоны с двумя большими звездами, но подкупал простотой общения и не козырял служебным положением.
— Вася, что можешь сказать про иезуитов?
Вася мгновенно стал серьезным и выдал важную информацию.
— Иезуиты — это Общество Иисуса. Известны также как Орден Святого Игнатия. Это мужской духовный орден Римско-католической церкви, основанный в тысяча пятьсот тридцать четвертом году Игнатием Лойолой.
— Считаешь свой юмор искрометным? — хмыкнул Степанов. — Понятно ведь, что я спрашиваю про наших, российских иезуитов.
Они неспешно прошли Третьяковский и свернули на Никольскую. Степанову всегда нравилось гулять по центру — самое сердце Москвы, здесь даже воздух другой, прямо физически ощущалось, что значит «дыхание веков».
Вася спросил:
— А что у тебя случилось?
Степанов неопределенно покрутил рукой.
— Да ничего конкретного. Это даже не рабочая версия. Просто сбор информации, чтобы было от чего оттолкнуться. Не знаю, слышал ты или нет, у нас в захолустье старичка убили, а у него дома интересная библиотека обнаружилась. В том числе и с книгами из Наследия предков.
Вася понимающе кивнул.
— Да, видел в сводке. Сожгли его домик вместе с книгами. А иезуиты при чем?
Степанов пожал плечами.
— Вот честно, сам не знаю. Это даже не интуиция, а так, пальцем в небо. Старичок явно был связан с какой-то организацией скорее религиозного толка. А учитывая репутацию иезуитов, я решил с ними пообщаться. Как ни странно, замначальника управления одобрил идею.
— Черкасов?
— Да, он. Я думал, он скажет, что это все глупости.
Вася задумался. Степанов его не торопил, просто шел рядом, с любопытством поглядывая по сторонам. Оживленный людской поток двигался в сторону Красной площади и ГУМа, но шум и суета совершенно не напрягали. Наоборот, можно было говорить, не заботясь о том, что кто-то услышит лишнее. Вася посмотрел на Степанова.
— Знаешь, иезуиты еще ничем особенным себя не проявили. Да фактически их есть-то по всей стране человек тридцать. Им недавно только разрешили создать свое отделение в России, да и то, это больше для проформы. Больших денег у них нет, серьезные вопросы они не решают, влиянием среди политиков и вообще истеблишмента не пользуются. Былая слава, конечно, будоражит воображение впечатлительных личностей, но, поверь, в современном мире иезуиты такая же экзотика, как масоны. Просто антураж такой, люди ищут мистику и романтику тайных орденов, но это давно уже одна бутафория.
— Да, как-то не вяжется с общим обликом убитого старичка… Мне кажется, тот бы не стал в пустые игры играть.
— А что тебя вообще натолкнуло на мысль об организации?
— Вот смотри. Во-первых, сам способ убийства и орудие. Трехгранный стилет прямо в сердце. Следов борьбы, какого-то сопротивления нету. Похоже на ритуальное убийство, как демонстративный акт. Демонстрация для остальных, пока неизвестных. Далее, образ жизни и образ мыслей. Человек разбирается в очень специфических вопросах — каббала, Аненербе, алхимия. На простое любопытство не похоже, из того, что я успел прочитать, вывод один — человек обладал огромными знаниями.
— Но ничего ведь не указывает на его связь с иезуитами?
Степанов согласился:
— Ничего. Но тем не менее это не отменяет возможности пообщаться с ними. Я договорился о встрече на половину пятого.
Вася пренебрежительно махнул рукой.
— Мне кажется, ты только напрасно время потеряешь. Наши местные иезуиты — плюшевые. Интерес еще может вызвать ассистент генерала Ордена, но он редко бывает в России. Наши его щупали на предмет противозаконной деятельности, всякое там деструктивное влияние и угрозы безопасности, но ничего не нарыли даже близко.
— А на твой взгляд, какая организация подошла бы моему старичку по масштабу?
Вася чуть скривил губы.
— Если честно, Степанов, то хрен его знает. Масоны сейчас модны, даже мэр наш тут в фартуке каменщика и в перчатках отметился на обложках журналов и в газетах, только это все клоунада чистой воды. Ложи, градусы… Сейчас, конечно, тебе расскажут, что и государство Российское образовалось только благодаря масонам, и историю они написали. Карамзин, в частности. Масон ведь, причем высокого градуса. Да проще сказать, кто тогда не был масоном. Пушкин если только, да и то, копнуть получше… Только к современному масонству это никакого отношения не имеет. Просто умные люди нашли крючок для богатых буратин, продают им таинственность задорого, но в реальности это пшик.
— Вась, вот ты подумай, если бы была какая-то серьезная организация, наша контора знала бы о ней?
Задорожный засмеялся.
— Степанов, что за наивный вопрос? Конечно, знала бы. Но я тебе скажу так — единственная серьезная организация в стране — это наша контора.
— А может быть так, что мой старичок был связан с нашей конторой?
Вася согласился:
— Легко. Люди такого масштаба по-любому каким-то образом попадают в наше поле зрения. Но в этом случае его куратор уже должен бить тревогу, и твое расследование пошло бы по другому руслу. А если информации об этом нет, то тут опять два варианта — либо человек не был связан с конторой, либо стал жертвой в каких-то внутренних интригах. Их сейчас хватает.
Они шли по Красной площади. Вася задумчиво посмотрел на памятник Минину и Пожарскому.
— Сейчас многое на самом деле не так, как кажется. Помнишь, в школе небось учили тебя, что постамент для памятника привезли хрен знает откуда, он сделан из цельного куска? Мне даже попадалась как-то информация — около ста тонн весит, почти полгода, что ли, везли по рекам его, три тысячи верст. А сейчас выясняется, что внутри постамента есть комната, да немаленькая. Вон, шлем надо сдвинуть, а под ним вход. И возникает вопрос — а где монолит? Вот и думай теперь, что к чему. Да и Минин ли это с Пожарским вообще… Больше на древних греков похожи…
— Слушай, Вась, а у нас сейчас есть такие программы типа «Наследия предков»? Кто-нибудь вплотную занимается этими вопросами?
Вася внезапно стал серьезным.
— А вот это, Степанов, не твоего ума дело. И не моего. У нас с тобой допуска такого нет, поэтому башку забивать такими вопросами я тебе не советую.
Он помолчал и добавил:
— Но поскольку я тебя знаю, ты же все равно не угомонишься, дам тебе маленькую наводочку. Найди дедушку одного, генерала госбезопасности, Шклярский его фамилия. Ему сейчас уже под девяносто лет, по-моему, он на пенсии давно. Поговори с ним на эту тему, он еще Берию помнит, лично с ним был знаком. Может, захочет тебе что-нибудь рассказать.
Степанов внимательно посмотрел на Задорожного.
— Знаешь, я давно убедился — все эти дедушки оказываются настоящими кладезями информации.
Вася улыбнулся.
— Ну вот и выясняй. И, естественно, я тебе ничего не говорил… Кстати, а ты в курсе, что в тридцатых пролетарский поэт Демьян Бедный предлагал снести Минина и Пожарского, а поставить памятник одному крымскому еврею из Кафы, Хозе Кокосу? Типа тот для Москвы и для страны в целом гораздо больше сделал. Не в курсе?..  Вот, Степанов, лучше историю изучай, а не копайся в конторских тайнах. Пойдем перекусим, может?
Степанов отказался.
— Нет, Вась, мне пора добираться на Бауманскую потихоньку. У меня встреча.
— А ты когда домой? Может, у меня переночуешь? У меня бутылочка «Джонни Уокера» есть, причем не паленая какая-нибудь, а из дьютика. Посидели бы, поокали.
Степанов прикинул в уме. Предложение было заманчивым.
— Давай я тебе после иезуитов позвоню и скажу, что к чему. Мне надо будет шефу доложиться, мало ли что он придумает. Если ничего пожарного, то я к тебе.
Вася поднял палец вверх и многозначительно поправил:
— Не пожарного, а Пожарского. — И засмеявшись над своей шуткой, хлопнул Степанова по плечу. — Все, дорогой, звони, как освободишься. Пока. Рад был тебя увидеть.
Степанов посмотрел вслед его удаляющейся фигуре, а сам пошел в сторону площади Революции.


24. Крендель

До начала посадки на симферопольский рейс еще оставалось немного времени, и Крендель предложил:
— Андрей Сергеевич, может, успеем перекусить? А то я со вчерашнего дня не ел. Пока из Епифани добрался, машину пристроил, в Шереметьево ездил…
Светлицкий посмотрел на часы.
— Пойдем в кафе.  Может тебе повезет, и там очереди не будет.
Народу оказалось много, столики почти все заняты, но Крендель вежливо кого-то упросил, и его пропустили без очереди. Он набрал хот-догов и предложил Светлицкому, но тот отказался:
— Ты не стесняйся, ешь сам. Я уж подожду до Крыма, там поужинаем.
Крендель не стал ждать, пока освободится какой-нибудь столик, отошел к колонне и принялся поглощать булки с сосисками, обильно политыми кетчупом. Светлицкий сказал:
— Мы в Симферополе будем в девятнадцать пятнадцать. Как думаешь, нам выгоднее там остаться ночевать или сразу поедем в Феодосию?
— А машину нам Костя нашел? — прошепелявил Крендель с набитым ртом.
Светлицкий кивнул.
— Сказал, ключи передадут в аэропорту. Правда, это не совсем машина, а «жигули», но выбирать не приходится.
Крендель расправился с одним хот-догом и принялся за второй.
— Если нет такой срочности, я бы лучше остался в Симфере. По темноте ехать — удовольствие небольшое. Переночуем, а завтра и поедем.
По лицу Светлицкого пробежала легкая тень досады.
— Теперь действительно разницы нет, днем раньше или позже. Я надеялся, тебе повезет.
Крендель пояснил безо всякого чувства вины:
— Не всегда удача сопутствует. В Керчи вот на самом деле повезло, — и задумался.
Вчера, конечно, он удивился, когда выяснилось, что в керченском пакете находился обломок жезла. Сколько лет прошло — пять или шесть? Крендель вдруг явственно ощутил раскаленный зной июльского полудня. Он тогда только-только начинал работать со Светлицким, выполнял для него разные поручения, зачастую криминального характера. Конец восьмидесятых, Советский Союз доживал последние годы, но еще никто не догадывался об этом.
Серые пыльные улицы Керчи, Митридатская лестница, толпы народу. Он не любил Керчь, этот город действовал на него депрессивно, хотя Крендель обычно мало зависел от окружающей обстановки, но насколько сильно его всегда радовала красавица Ялта, настолько он испытывал уныние в Керчи. Наверное, он и сам не мог бы объяснить причину такого восприятия — у него не было никаких неприятных воспоминаний, связанных с этим городом.
Крендель неплохо ориентировался в центре — когда-то в молодости он проходил практику в местном порту, это было не самое плохое лето в его жизни. По вечерам, чтобы не сидеть в душной общаге, гулял по тесным улочкам, изучая город, поэтому он точно знал, какой дорогой будет уходить после того, как выполнит задание. Расположившись на тихой Театральной в тени старого кипариса, Крендель внимательно наблюдал за костелом Успения Девы Марии.
Шеф тогда был краток. Подробно объяснять ничего не стал, но предельно ясно поставил задачу.
— Ждешь, пока из костела выйдет старик. Ты поймешь, что это он, не сомневайся. Еврей стопроцентный по виду, очки со стеклами в палец толщиной. У него в руках должна быть или сумка, или пакет, или коробка. Твоя задача — забрать багаж. Мне безразлично, каким способом ты это сделаешь. Лучше, конечно, обойтись без применения силы, но решать тебе.
— А что в сумке?
Светлицкий жестко ответил:
— Тебя это сейчас не касается. Время придет — узнаешь. Забираешь, уходишь, добираешься до автовокзала, уезжаешь в Феодосию. Там встретимся.
Крендель держал в поле зрения всю улицу, но прохожих тут было немного, поэтому он не волновался. Он даже сам удивился, насколько ему все безразлично. В кармане у него лежал увесистый кастет, но он рассчитывал, что до него дело не дойдет. Все-таки удар по голове кастетом не всякий здоровый человек выдержит, а тут старик.
Костел казался запертым. Крендель даже специально подошел, прочитал расписание богослужений — днем никаких служб. Но у него и мысли не возникло, что шеф мог ошибиться. Крендель вернулся под кипарис и стал ждать дальше.
Вдруг открылась боковая дверь костела, и оттуда вышел человек. Кренделю даже не пришлось вглядываться, он и так понял, что это тот, кто ему нужен. Старый еврей-католик. В руке у него была матерчатая сумка. Крендель отвернулся, чтобы случайно не выдать себя взглядом. Адреналин хлынул в кровь, и он почувствовал легкий мандраж — руки стали немного подрагивать, а в груди появился знакомый холодок.
Он двинулся вслед за стариком по улице. Все складывалось превосходно — старик шел в тот тихий старый райончик, где еще сохранился колорит довоенной Керчи. Там узкие переулочки, где практически не встретишь прохожих. Дорога шла в горку, и Крендель почти догнал старика. Он уже прикинул, что не будет его бить, просто выхватит сумку и рванет в обратную сторону, вниз по улице. Раз шаг, два шаг, три… Крендель почти подскочил к деду, и в этот момент старый еврей обернулся и спокойно посмотрел ему в глаза. Крендель растерялся, а старик, не меняясь в лице, сказал:
— Думаешь, я не знал, что так будет?
Крендель застыл, не зная, что сделать — у него смешались мысли. Старик протянул ему сумку и произнес:
— Скажи ему — мина, шекель и полмины. Он поймет. Люди не должны поступать так.
Крендель взял сумку и пошел по улице в полной растерянности. Добрался до Феодосии, встретился с шефом. Сначала он хотел как-то приукрасить рассказ о происшедшем в Керчи, придать значение своей роли, но потом махнул рукой и вывалил все как есть. Светлицкий внимательно выслушал, а на словах старика улыбнулся.
— Не может Моисей без драматизма.
Крендель спросил:
— А что это значит?
— Одно выражение из Книги. Мене, текел, фарес по-арамейски. Взвешен и найден легковесным. Как-то так примерно, чтобы не объяснять подробно. Но мне плевать на его слова. Основная духовная проблема людей в том, что они постоянно пытаются что-то говорить от имени Мастера и что-то решать за Него.
Крендель пожал плечами.
— Я все равно не понял ничего.
— Поэтому у тебя нет духовных проблем, — засмеялся Светлицкий. — Оставайся самим собой, делай то, что я говорю, и не забивай голову ненужными вопросами.
Крендель так и делал все эти годы. Просто выполнял поручения шефа и подходил к этому со всей ответственностью. Поэтому сейчас он даже не волновался, тем более что ехал на малую родину. В Крыму он не был уже несколько лет, но иногда испытывал смешанное чувство, которое можно назвать ностальгией.
В динамиках зазвучал приятный голос:
— Начинается посадка на рейс Москва-Симферополь…
Крендель вытер салфеткой губы, взял сумку и посмотрел на Светлицкого.
— Надо было, Андрей Сергеевич, раньше в Епифань съездить. Возможно, все по-другому сложилось бы.
Светлицкий качнул головой.
— Нет. Все идет именно так, как должно. Просто мы не всегда хотим это принимать.


25. Степанов

Степанов вышел из метро на Бауманской и взглянул на часы. У него еще оставался небольшой запас времени, и он решил перекусить. Желудок уже настойчиво напоминал, что Степанов не верблюд, и должен время от времени есть. Причем не пирожки и чебуреки, а нормальную еду. И когда встречный ветерок надул запахи из кафешки на углу дома сталинской постройки, воображение мгновенно нарисовало большую тарелку борща со сметаной и аппетитную котлету по-киевски. Степанов не стал сопротивляться и зашел.
Небольшой зал с десятком столиков был почти пустым — лишь парочка посетителей в разных углах, по виду похожих на студентов, тихонько позвякивала ложками в тарелках.  Обеденный пик уже миновал. Степанов выбрал столик у окна, тут же к нему подошла немолодая официантка с кожаной папкой меню, но он даже не стал его смотреть. Борща не оказалось, котлеты закончились, пришлось взять рассольник и шницель, но Степанова это не расстроило. В качестве компенсации своему аппетиту он заказал еще салат из свежей капусты. И пока ждал еду, задумался.
Он, конечно, отметил Васино пренебрежение к российским друзьям Иисуса. С другой стороны, он часто наблюдал в коллегах высокомерное отношение ко всему, что не связано с денежными потоками. Нравы в обществе стремительно менялись, и контора здесь не стала исключением. Для многих все стало измеряться только количеством денег, отодвинув на задний план понятия чести, долга, профессионализма. Он не осуждал никого, у него были все возможности влиться в этот поток, но не было желания.
 Степанов сам хотел убедиться, стоят внимания современные иезуиты или нет. Но он сознавал, что его информация об истории Ордена крайне скудна, ее явно не хватает для построения объективной картины. Тем временем принесли его заказ, и он с удовольствием переключился на еду, отбросив на задний план все мысли. Суфии, иезуиты, евреи, марраны, мориски, масоны, тамплиеры — тарелка классического рассольника затмила их всех. Степанов даже задумался, не взять ли еще одну, но передумал, время уже начинало поджимать.
Минут через двадцать он уже подходил к ничем не примечательному двухэтажному зданию на улице Энгельса. Ему вспомнилось, как одна пожилая голландка в группе туристов, приехавших в Тулу, удивилась, что улица может быть названа так — Engels street, для нее это звучало как улица Ангелов. Вывеска говорила, что здесь расположен колледж католической теологии святого Фомы Аквинского. Сейчас это показалось Степанову символичным. Святой Фома на улице Ангелов. Он обратил внимание на крест с аббревиатурой — AMDG — зашифрованным геральдическим девизом ордена иезуитов.
Внутри стояла тишина. Видимо, занятия у студентов закончились, длинный коридор был пуст. Лишь за письменным столом у стены сидел охранник в черной униформе и читал свежий детектив Данила Корецкого. Он безразлично поднял глаза на Степанова, но ничего не сказал. Степанов усмехнулся.
— Вот сейчас возьму и скажу, чем там все закончилось…
Охранник невольно улыбнулся.
— А я второй раз читаю, сам все знаю… Утром по ошибке прихватил.
Степанов рассмеялся.
— А я думал, тут надо читать только что-нибудь вроде «Духовных упражнений» святого Игнатия.
Охранник пренебрежительно махнул рукой.
— Я далек от этого. Мое дело порядок контролировать, а не лезть в дебри.
Степанов покивал:
— Ну да, ну да. Мы же все-таки на улице Энгельса, а не Ангелов.
Охранник не понял его, но и не стал переспрашивать. Степанов осмотрелся и, внутренне определив направление, все же спросил:
— Отец провинциал наверху?
— Да, недавно пришел. Второй этаж направо. Там увидите.
Через несколько минут Степанов сидел в черном кожаном кресле напротив представительного благообразного священника в сутане с колораткой — белой жесткой вставкой в воротник. Обстановка кабинета выглядела скромной, но здесь каждая вещь была на своем месте — и потемневшее от времени бронзовое распятие на желтоватой стене, и солнце герба с буквами IHS, и портрет Игнатия Лойолы. Степанову понравилось здесь — его окружал какой-то особенный колорит, пробуждавший неясные ассоциации. Он испытал странное чувство, которое затруднился бы передать словами, но, несомненно, имевшее мистическую подоплеку. Священник его не торопил, просто выжидающе смотрел.
Степанов спросил:
— Как мне можно к вам обращаться?
Священник сделал неопределенный жест.
— Как вам удобнее. Меня зовут Доминик, я священник Католической церкви. И я провинциал Ордена иезуитов. Поэтому вы можете говорить — отец Доминик.
Степанов доверительно сообщил:
— Я всегда думал, что к католическому священнику надо обращаться — падре.
Отец Доминик рассмеялся.
— И добавлять — я согрешил. В кино так говорят… Падре — это у испанцев и у итальянцев. Что вас привело ко мне?
Степанов пошевелил пальцами, пытаясь повыразительнее сформулировать цель своего визита, но у него не получилось. Поэтому он не стал плести кружева и сказал:
— Мне нужно получить представление о том, чем занимается Орден, какие у него сейчас цели и задачи, и как это реализуется в наше время.
Отец Доминик стал серьезным.
— Могу ли я спросить, с чем связан ваш интерес?
Степанов кивнул.
— Спросить, конечно, вы можете, но мне пока не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Возможно, позже.
Отец Доминик согласился.
— Хорошо. Я понимаю. Вопросы здесь задаете вы.
Степанов улыбнулся.
— Это тоже в кино так говорят. Давайте отключимся от штампов, просто побеседуем. Мне на самом деле интересно. Мне всегда виделись иезуиты как рыцари плаща и кинжала, тайная гвардия Ватикана, и я даже не предполагал, что когда-то буду сидеть в их резиденции.
Отец Доминик слегка покачал головой.
— Конечно, мне известен этот образ восприятия нашего Ордена, но, уверяю вас, он не имеет ничего общего с реальностью. Да, мы по-прежнему являемся верными солдатами Его Святейшества папы римского, но наши методы существенно отличаются от средневековых. Мы действуем по слову Господа: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать всё, что Я повелел вам». То есть наша миссия образовательная, вероучительная.
—  А как это происходит на практике?
— Да, в общем-то, точно также, как и во времена Господа нашего Иисуса Христа — проповедь, учение, дела веры. Мы помогаем людям получать знания о Господе, о нашей вере, о духовных практиках. Со времен основателя нашего Ордена святого Игнатия большое внимание мы уделяем и личному духовному совершенствованию. Вы, возможно, слышали о Духовных упражнениях святого Игнатия де Лойолы?
Степанов немного подумал.
— Знаете, я пока не понял. В общем-то, насколько я знаю христианскую религию — задача каждого верующего делать все то, что вы сказали. Собственно, и любая христианская конфессия может сказать о себе то же самое. Это общие слова, а можно добавить немного конкретики? Ну, так, чтобы такой профан, как я, сразу же мог понять.
Отец Доминик внимательно посмотрел ему в глаза.
— Мы действительно передовой отряд Католической церкви. А это очень нелегкая миссия. И мы должны быть лучшими. Мы должны много знать, быть совершенными духовно и нравственно, иметь личное благочестие. Именно поэтому все начинается с образования. В среднем наши братья тратят от десяти до пятнадцати лет, чтобы пройти все ступени обучения.
Он помолчал немного и продолжил:
— Структура тут неизменна со дня основания Ордена. Сначала первый, низший класс — это новиции. Они готовятся два года, обучаются, экзаменуются. Потом они приносят три обета. Это обычные монашеские обеты — нестяжания, целомудрия и послушания. Следующая ступень, это второй класс — они называются схоластиками. Это новиции, которые служат миссионерами, проповедниками, помощниками учителей. Они проходят полный курс подготовки — философской, теологической, педагогической. Тех из них, кто приносит четвертый обет, рукополагают в священный сан и получает статус професса.
— А что такое четвертый обет?
— Безусловное повиновение Его Святейшеству.
— А можно не становиться священником?
Отец Доминик кивнул.
— Да. Такая возможность есть. Такие схоластики переходят в разряд духовных коадъюторов — они становятся профессорами, проповедниками, духовниками.
— Я правильно понял, образованию в Ордене отводится важнейшая роль?
— Да. Каждый из иезуитов является глубоко и всесторонне образованным человеком. И это всегда ценится не только среди коллег, но и в миру. Согласитесь, всегда приятно общаться с умным и образованным человеком.
Степанов согласился.
— Именно поэтому у иезуитов всегда очень обширные знакомства — все хотят с ними общаться и дружить…
Отец Доминик пожал плечами.
— Отчасти. Я склонен думать, что людей больше привлекает наша искренняя любовь к Господу Иисусу Христу. Но человеческое общение тоже играет большую роль.
— Скажите, отец Доминик, а сколько всего членов Ордена в мире?
— Не очень много. Чуть больше пятнадцати тысяч.
— А в России?
Отец Доминик улыбнулся.
— Нас тридцать три человека на сегодняшний день, но я уверен, что станет больше.
Степанов спросил.
— Значит, вы лично знаете всех иезуитов в России?
— И не только в России. Я знаком хотя бы визуально почти со всеми схоластиками и профессами Европы.
Степанов достал из портфеля фотографию убитого библиотекаря и положил на стол перед отцом Домиником, пристально наблюдая за его реакцией. Отец провинциал не зря учился столько лет — ни одним жестом не выдал своего интереса, но все же взгляд его изменился. Степанов внутренне напрягся — получалось, он не зря сюда приехал.
Отец Доминик перевел взгляд с фотографии на Степанова.
— Вы хотите спросить, не знаю ли я этого человека? Прежде, чем я отвечу, мне бы хотелось все-таки знать, что случилось.
Степанов не стал напускать тумана.
— Его убили. И мы проводим расследование. Он имеет отношение к Ордену?
Отец Доминик ответил не сразу. Новость произвела на него тяжелое впечатление. Видно было, что он хочет дозировать информацию и тщательно подбирает слова.
— Знаете, капитан, при других обстоятельствах я бы ничего не ответил, но тут случай экстраординарный и очень трагичный. Да, этот человек имел отношение к Ордену. Как раз он был коадъютором. Но он имел и другое посвящение. Он был в Первом Круге Благородной гвардии.
— Что это значит?
Отец Доминик покачал головой.
— Я достоверно ничего не знаю. Это не мой уровень. Это практически элита Святого Престола. Апостолы. Я его знал много лет назад по Восточной Европе. И потом он исчез.
— А как его имя?
— У них нет имен. Точнее, может быть любое, но оно ничего не скажет. Тогда его звали Лонгин.
— И они находятся в прямом подчинении у папы?
Отец Доминик долго молчал.
— Честно, я не знаю их миссии, я не знаю их иерархии. Мне думается, что они находятся в прямом подчинении у Господа.
Степанов хмыкнул.
— Это образно?
— Я понимаю, что вам трудно будет это осознать. Мышление мирского человека не в состоянии функционировать вне привычных категорий. А я не могу объяснить.
— Хорошо, пусть так. Но о его деятельности в Ордене вы что-то можете сказать?
Отец Доминик опять покачал головой.
— Мы не работали вместе, просто несколько раз встречались на конференциях. И один раз я видел его в Ватикане. Это просто визуальное знакомство, мы не общались. Я только начинал свой путь схоластика, а он практически не касался дел Ордена. У него была другая миссия.
— Вы не можете предположить, какая?
— Нет. И пытаться не буду.
Степанов спросил:
— В каких годах и на каких конференциях вы видели этого человека?
Иезуит задумался вспоминая.
— Один раз в Варшаве, это было в семьдесят первом зимой, в январе или в феврале, потом летом семьдесят второго в Кракове, и в семьдесят третьем — в Ватикане.
Степанов уточнил:
— Это были официальные конференции? Велись протоколы, составлялись списки участников?
Отец Доминик кивнул.
— Конечно. При желании с ними можно ознакомиться, но Лонгина не было среди выступавших с докладами, поэтому вряд ли вы что-то сможете из них почерпнуть.
Степанов согласился:
— Возможно и так. Скажите, из того состава участников кто-нибудь есть сейчас в России?
Отец Доминик категорично ответил:
— Нет. Даже более скажу — и вряд ли будет в обозримом будущем.
— Хорошо. А как вы думаете, к кому он мог приезжать в Москву каждый месяц?
— Не знаю и знать не могу. Вы поймите, капитан, что этот человек для меня не менее загадочен, чем для вас. Конечно, я могу запросить документы в отношении него. Скорее всего, это придется сделать. Это будет касаться его участия в делах Ордена. Но если он был одним из двенадцати, то об этой его деятельности вы точно ничего не узнаете. Ватикан умеет хранить свои тайны.
Степанов пожал плечами.
— У меня служба такая — раскрывать тайны. Так что посмотрим. Я пришлю вам официальный запрос, но для экономии времени вы могли бы его не дожидаться и найти документы?
Отец Доминик не очень охотно согласился.
— Хорошо. Я завтра по телефаксу отправлю письмо отцу ассистенту, но от меня не зависит, когда будет ответ.
Они обменялись контактами, и Степанов попрощался. Оказавшись на улице, он с удовольствием вдохнул полной грудью московский вечерний воздух и посмотрел на часы. На последнюю электричку в Тулу он уже опоздал. Теперь оставалось только найти междугородний телефон и доложиться шефу. А там можно и к Васе Задорожному в компанию с Джонни Уокером.


26. Джем

Джем настолько осоловел, что вел машину на автопилоте. Иван Иванович временами тормошил его, контролируя, чтобы он не провалился в сон, но Джем уже слабо реагировал на слова. Синие сумерки быстро переходили в черноту ночи. Впереди призывно засверкала надпись «Мотель» на высокой стеле, и Иван Иванович коротко приказал:
— Сворачивай туда. Хватит. Идем спать.
Джем послушно включил правый поворотник и припарковал машину на большой площадке. Это действительно был мотель, причем в классическом американском стиле — длинный ряд комнат с отдельными входами, к которым можно подъехать. У Джема сил не было даже пошевелиться, он просто откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Иван Иванович вылез из машины и пошел узнать обстановку.
Минут через десять он вернулся с двумя ключами.
— Ситуация такая. Есть только два двухместных номера. У нас выбор — либо мы с Джемом в комнате, либо Джем с Янкой, либо Янка и я. Ну и кто-то один.
Джем хмыкнул.
— Мне вообще параллельно. Но чтобы вас не стеснять, могу забрать Янку к себе. Янка, ты как на это смотришь?
Она засмеялась.
— Ты, небось, храпишь во сне?.. Но, кроме шуток, Иван Иванович, я бы с Джемом в комнату пошла.
Иван Иванович понимающе кивнул.
— Я даже не сомневался, что этот вариант всех устроит. Давайте тогда вещи заносить.
Ближайшие полчаса у них ушло на то, чтобы более-менее комфортно расположиться в двух соседних номерах. Обстановка в них выглядела спартанской — в каждой по две кровати, полированная тумбочка и стол. Но главное — туалет и душ, а больше ничего и не надо было. Джем разведал, что рядом есть кафе, и притащил оттуда две куры-гриль и тоненький армянский лаваш, а для Ивана Ивановича взял вареный картофель и овощной салат. Они все вместе уселись за маленький столик в комнате Джема и Янки и принялись за ужин.
Иван Иванович спросил:
— Утром во сколько просыпаемся?
Джем пожал плечами.
— Да надо бы пораньше, конечно, хотя бы часов в семь подняться, в восемь выехать. Но это может быть затруднительно… Я две ночи почти не спал.
Янка спросила:
— А сколько нам еще ехать?
Джем прикинул.
— Примерно восемьсот — девятьсот километров. Еще надо решить, какой дорогой поедем. Если без особых остановок, то часов восемнадцать-двадцать. Если дорога не совсем убита…
Иван Иванович посмотрел на него.
— Если ты хорошо выспишься, мы этот путь сможем без еще одной ночевки проехать?
Джем кивнул.
— Смогу. Я так сам и думал — если мы часиков в десять стартуем, то в Феодосии рано утром следующего дня будем. Ну, если непредвиденных обстоятельств не возникнет.
Иван Иванович усмехнулся.
— Надеюсь, не возникнет. Во всяком случае, от опасных мест мы достаточно удалились.
Джем спросил:
— А у нас есть какое-то ограничение по времени, когда мы должны быть в Феодосии?
Иван Иванович пожал плечами.
— Как тут скажешь? По идее, нам надо было быть там еще вчера, но это ведь невозможно. Мы делаем все, что в наших силах. Можно, конечно, вывернуться наизнанку, гнать без остановки на полной скорости — но где гарантия, что сможешь обогнать судьбу? Причём резко возрастает риск вообще не доехать и остаться где-нибудь в придорожном овраге.
Янка спросила.
— А кто там, в Феодосии?
Джем заржал.
— Феодосийцы, Янка. А ты думала, феодосы?
Она покосилась на него.
— Вот смешно, прямо сил нет. Иван Иванович, вы же поняли, что я имею в виду?
— Конечно, понял, Янка. Но ответить однозначно не получается. Скажем так, в Феодосии нас ждут встречи с разными людьми. И не все они из Крыма. Так что, это не развлекательная прогулка.
Янка грустно улыбнулась.
— Вот как раз это я уже поняла. Джем, ты не будешь против, если я первая в душ пойду?
Джем возмутился.
— Стоп, стоп, стоп. В душ первый иду я, потому что я уже выключаюсь. И просто не смогу дождаться, пока ты помоешься, засну. И останусь грязным и вонючим. Так что без вариантов.
Иван Иванович поднялся.
— Спокойной ночи. Как проснетесь, меня позовите. Я все равно практически не сплю.
Но горячий душ, наоборот, только взбодрил Джема. Сон пропал начисто, мозг начал усиленно перерабатывать впечатления последних двух дней. Он лежал на узкой кровати и тупо таращился в потолок. Пришел запоздалый испуг — от утренней встречи с инспекторами вдруг повеяло тюрьмой, куда он очень не хотел. Почему-то в последнее время его очень часто стали посещать мысли о тюрьме, и закрадывалось ощущение, что он слишком близко к ней подходит.
С другой стороны, от него уже мало что зависело, договор заключен, оставалось только идти за своей судьбой. Джем даже не пытался представить, что их ждет в Феодосии, хотя неизвестность его всегда нервировала. Но за эти сутки у него появилось доверие к Ивану Ивановичу, он еще не встречал в жизни подобных людей. И теперь испытывал даже некоторую гордость, что оказался в команде с таким человеком.
Янка вышла из душа с полотенцем на голове и села на свою кровать. Джем предложил:
— Хочешь, включи ночник, я все равно не сплю.
— Ну вот, здрасьте. А чего не спишь? Тебя же вырубало…
— Ну да, а вот сейчас вообще сна нет. Хоть садись и езжай дальше.
Янка включила свет и стала разбирать постель. Джем молча наблюдал за ней. Она словно почувствовала его взгляд, быстро повернула голову и встретилась с ним глазами. Чуть заметная улыбка скользнула по ее губам.
— Оцениваешь?
Джем покачал головой.
— Да ну тебя… Просто смотрю. Ты красивая.
— Ну вот не начинай… Мы же не малолетки, которые одни в комнате остались. Еще приставать начни…
Джем поправил подушку.
— Ну вот, взяла сходу и опустила меня. Я, может, с серьезными намерениями к тебе…
Они рассмеялись. Джем сказал:
— Честно, у меня первый раз такая ситуация, чтобы с красивой девушкой спать на разных кроватях. Но приставать не буду. Может, в другой раз…
Она забралась под одеяло и вытянулась на кровати.
— Бли-и-ин, какой кайф. В машине хорошо, но вот постель лучше. Выключить свет?
— Да, выключай.
Янка протянула руку к ночнику, и Джем вдруг увидел следы уколов, сливающиеся в настоящие «дороги». Свет погас, и комната растворилась в темноте.


27. Светлицкий

Пряный запах моря врывался в приоткрытое окно и щекотал ноздри. Светлицкий прошелся по комнатам большого коттеджа, осматривая обстановку. Костя не ударил в грязь лицом, арендовал именно то, что было нужно: глухой забор, надежно защищающий от любопытных взглядов, простая, но стильная мебель без купеческой роскоши. Здесь вполне можно было провести даже пару недель, хотя он знал, что столько не задержится.
Они с Кренделем решили все-таки не останавливаться в Симферополе, а ехать в Феодосию. Два с лишним часа в советской машине, конечно, оказались серьезным испытанием, но Светлицкий даже не нервничал. Теперь можно было уже никуда не спешить. Поселок Береговое у самой границы Феодосии в это время года еще пустовал, и до центра города можно было добраться за считаные минуты.
Удобно расположившись в кресле в просторном холле, совмещенном с кухней, он стал наблюдать, как Крендель готовит поздний ужин. Конечно, можно было бы поехать в кафе или ресторан, но он уже устал от передвижений, хотелось просто посидеть спокойно. Тем более, что Крендель под настроение мог приготовить очень даже вкусную еду. Во всяком случае, запах стоял соблазнительный и почему-то знакомый. Он закрыл глаза, и в памяти всплыла давно забытая картина.
Начало шестидесятых. Старинный город Черновцы на юго-западе Украины. Блеклые пыльные дома. Жаркое марево июля, раскаленный воздух и полуденная тишина. Маленькое кафе в центре сплетения тесных улочек, вымощенных брусчаткой. Запах жаренного с луком мяса. Стол со скатертью в крупную клетку. Граненый стакан в блестящем подстаканнике с горячим чаем — самаркандская привычка спасаться от жары.
Светлицкий сидел и смотрел в глаза человеку напротив. Тот не отводил взгляд и едва заметно улыбался. Они не виделись уже больше пятнадцати лет, с войны, и сейчас могли рассказать друг другу очень многое, но взгляд говорил больше слов. Они были похожи друг на друга — оба высокие, сероглазые, светловолосые. Только у его визави волосы были длинные, аккуратно зачесанные за уши.
Он произнес со слегка вопросительной интонацией, хотя это не было вопросом, а, скорее, утверждением:
— Ты теперь православный епископ, брат…
Улыбка не сходила с губ собеседника.
— Да, Анри. Хотя я предпочел бы стать кардиналом. Но ты же знаешь, не мы выбираем, а нас…
— Знаю. Для вящей славы Господней и спасения человечества. Тебе нужна какая-то помощь?
Епископ пожал плечами.
— Я здесь всего пару месяцев, пока присматриваюсь. Здесь все непросто. К православным сложное отношение — это земли католиков и униатов. И скрытый национализм процветает. Многие еще лесных братьев помнят, героями их считают. Но ты же понимаешь, у нас другие задачи. Ты тоже ведь не меня проведать приехал…
— Я действительно рад тебя повидать, — улыбнулся Светлицкий. — Но ты прав, я приехал не за этим. В твоей епархии есть один старый дьякон, он, скорее всего, за штатом. Отец Тихон Мазур. Мне нужно познакомиться с ним.
— Могу я полюбопытствовать, зачем он тебе? Или это тайна?
Он спокойно ответил:
— У меня нет тайн от тебя, брат. Мне сказали, у него есть книга. Я хочу ее прочитать.
Епископ кивнул.
— Ты все ищешь Книгу Разиэля?
— Да.
— Понимаю. Я постараюсь узнать. Но быстро не обещаю. Я еще плохо знаю людей.
Светлицкий согласился.
— Я тебя не тороплю. Мне все равно надо уезжать, а приехать смогу только в сентябре. Возможно, ты до этого времени что-то узнаешь. — Он немного помолчал и добавил: — Господь да хранит тебя, владыко Иоанн.
Крендель расставил тарелки и водрузил посреди стола аппетитно шкворчащую сковороду. В деревянном шкафу нашлась бутылка красного вина. Крендель театральным жестом поставил на стол коротко звякнувшие бокалы, достал из посудного ящика штопор и открыл вино.
— Ужин готов, Андрей Сергеевич. Как говорится, идите жрать, пожалуйста. — И сам рассмеялся своей шутке.
Он пересел из кресла за стол. Есть не очень хотелось, но он все же положил себе на тарелку несколько кусочков мяса и оценил кулинарный талант Кренделя. Вино тоже оказалось отличным, и он с удовольствием осушил бокал. И в какой-то момент вдруг проскользнуло странное чувство, даже его тень — легкая тоска по тем временам, когда мир был проще и понятнее. Когда множество знания не раздирало его на куски. Когда он был молод и верил.
Он посмотрел на часы и сказал Кренделю:
— Как выспишься, поедешь в центр, на улицу Вересаева, дом семнадцать, посмотришь обстановку. Если удастся, поговоришь с людьми. Надо будет, дойдешь до Казанского собора, там посмотришь. Меня интересует распорядок дня архиепископа Иоанна.
Крендель быстро взглянул на него, но тут же отвел взгляд и молча кивнул.
28. Петров
Иван Иванович осмотрел простенькую обстановку своего номера и выбрал кровать напротив черного квадрата окна. Немного посидел, откинувшись на стену и просто привыкая к комнате, где предстояло провести несколько часов. Спать не хотелось, усталости не было, по большому счету ему эта остановка в пути совершенно не нужна, но он давно умел принимать обстоятельства такими как есть, и не тратить напрасно энергию на переживания. В свое время его наставники не теряли время на теорию плавания в бурном море жизни, а просто толкали в воду.
Он хорошо помнил тот день. Он еще не был Иваном Ивановичем Петровым, а носил вполне обычное имя Мирослав. Но знал, что когда-то станет иным. И учился действительно с искренним желанием, впитывая новые знания. Занятия в коллегиуме шли с утра до вечера с небольшими перерывами. Такой темп мало кто выдерживал — каждый месяц отец Тадеуш с легким сожалением сообщал об отчислении одного-двух студентов. Вечером Мирослав практически без сил добирался до своей кельи, падал на кровать и засыпал, часто даже не успев прочитать молитвенное правило.
Его сосед по келье, Анри Волохонский, тоже уставал, но пытался перестроить организм, занимаясь опытами с полифазным сном. Разбираясь в библиотеке коллегиума, он наткнулся на записки монаха-иезуита, который на собственном опыте воспроизвел методику Леонардо. Примечательно, что эти эксперименты монах записал, подражая гению — левой рукой справа налево. В своих блокнотах Леонардо писал задом наперед. Да Винчи был левшой, наклонять почерк в принятом направлении ему было неудобно — и он просто стал писать в другую сторону. Прочесть его записи можно только в зеркальном отражении. Анри добросовестно изучил опыт монаха и старательно пытался ему следовать.
Они были не то чтобы друзьями, но само пребывание в тесной келье, где с трудом помещались две узкие кровати, побуждало к откровенному общению. Свободное время выпадало нечасто, но приобретало особую ценность, и они никогда не тратили его на пустопорожние разговоры. Напротив, их беседы являлись отражением той глубины мира, в которую они с каждым днем все сильнее погружались.
Анри был русским, из Советского Союза, и, несмотря на молодость, у него уже сформировалось какое-то пронзительное ощущение богооставленности, экзистенциального одиночества, хотя он оставался ревностным католиком. Мирослав знал, что года полтора назад Анри попал в автокатастрофу под Парижем и чудом остался в живых, но получил серьезные травмы.
Вечером они разговорились — завтра выходной, Мирослав мог поспать на час дольше, а Анри было все равно. Он с горящими глазами при свете плачущей свечи объяснял Мирославу свой взгляд на практики исихастов и цитировал Паламу, доказывая, что без энергий Бога собственные усилия достижения бесстрастия не приносят результата. Мирослав и не спорил, понимая, что Анри, скорее, пытается самого себя в чем-то убедить. Он лишь сказал:
— Брат, ты постарайся для себя выделить квинтэссенцию, сформулировать суть проблемы. Почему тебя так волнует этот вопрос? В чем твой внутренний конфликт? Разбор паламитского синтеза для тебя — это всего лишь попытка найти ответ на совершенно другие вопросы. Так ты задай их правильно, коротко и ясно. И тогда увидишь ответы.
Анри пытался возражать, еще что-то объяснял, но его голос становился все дальше и дальше, пока Мирослав окончательно не провалился в сон. А ночью внезапно его выдернули из постели несколько пар крепких рук, надели на голову черный капюшон и куда-то повели. Спросонья он даже не пытался определить направление, хотя огромное здание коллегиума знал наизусть. Он понял — началось то, к чему его долго готовили. Его вывели на улицу, — он почувствовал свежий ночной воздух, — а через несколько десятков шагов вдруг началась лестница, ведущая вниз.
С него сняли капюшон, он успел разглядеть полумрак узкого коридора со стенами из грубо обработанных камней, и в тот же момент его втолкнули в небольшую камеру. На долю секунды свет факела озарил тесное пространство каменного мешка без окон — и тут же тяжелая толстая дверь закрылась, отрезав его от мира полностью. Мирослав оказался в кромешной темноте и абсолютной тишине. Тишине настолько пронизывающей, что зазвенело в ушах.
Несколько минут он стоял и не двигался, пытаясь хоть что-то разглядеть широко раскрытыми глазами. Но вскоре понял тщетность этих усилий — темнота была полной. Тогда он наощупь двинулся в сторону и уперся в стену. Присел на корточки и начал руками ощупывать пространство вокруг себя, потихоньку передвигаясь вдоль стены. Пары кругов по периметру камеры оказалось достаточным, чтобы запомнить расположение основных предметов — узкого деревянного помоста, заменявшего кровать, бака с водой и бочки вместо унитаза.
Он все понял. Его отсюда не выпустят просто так. Это экзамен. Жесткий, даже жестокий, но необходимый. И тогда он успокоился. Внутренняя напряженность отпустила, и он кое-как устроился на помосте и уснул, буквально отрубившись. Сон — защита, сон — отдых, сон — надежда. Но на самом деле все только начиналось.
Время растворилось, исчезло. И растворилась Вселенная. Все поглотила тьма. Он пытался цепляться за какие-то мысли, обдумывать факты, размышлять над теориями — что угодно, только бы занять свой мозг, не дать ему провалиться в черноту. Но огненными буквами выплывали слова Матфея: «…а сыны царства извержены будут во тьму внешнюю: там будет плач и скрежет зубов», и он вдруг физически начал понимать, что это такое.
Сколько человек может сопротивляться тьме, оставшись с ней один на один? Он не мог определить время, для него оно теперь исчислялось кружками воды из бака. Пять кружек, обычная его дневная норма без особой жажды, следовательно, можно было предположить, что он уже провел тут часов двенадцать-четырнадцать. Никто не принес ему еды, значит, его будут испытывать на максимальную прочность.
Еще через пять кружек он сдался. Наощупь добрался до толстой железной двери и начал стучать по ней, сначала кулаками, потом ногами, но это оказалось бессмысленно. Вероятно, тяжелая дверь имела внутреннюю засыпку песком или каким-то другим материалом, звуки просто вязли в ней. Он попробовал стучать кружкой, но только погнул ее всю. Паника все больше охватывала его. Теперь ему было уже безразлично, с каким результатом он закончит испытание, ему стало на все наплевать. Он вдруг действительно ощутил зловонное дыхание разверзшегося ада и понял, что просто не готов всматриваться в него.
Следующие несколько кружек его крутило и выламывало так, что он был готов биться головой о стену, но какими-то нечеловеческими усилиями удерживался на деревянном помосте. Он впадал в забытье, возвращался, отключался, молился, кричал, снова отключался, пытался считать, снова молился и снова впадал в забытье. И в какой-то момент он понял — сопротивляться этой тьме у него не осталось сил. Он сдался. Его наполнило желание смерти — лишь бы это все закончилось.
В мозгу совсем не осталось мыслей, отключились все образы, и он почувствовал, что падает в бездну. Маленькая песчинка в бесконечном космосе. Бесконечное ощущение падения, настолько явственное, что даже заложило уши от перепада высоты. Он понял, что умирает. Его неудержимо несло в какой-то черный тоннель. И не было никакого желания останавливать это падение.
И вдруг вспыхнул свет, настолько яркий, что глаза отказывались смотреть, но и, закрывая их, он все равно оставался в свете. Он растворился в нем, как до этого растворялся во тьме. Свет заполнил его полностью, одновременно согревая странным теплом. Словами невозможно было передать чувство, охватившее его — как будто сквозь его существо пропустили волну неведомой энергии, наполнившей его силой и новыми смыслами.
И он вдруг понял все. Огромный мир был перед ним как на ладони, развернутый как полотно, на котором кипела жизнь. Он не всматривался в детали, он просто видел общую картину, и она завораживала его своей красотой. Он проникся необыкновенной гармонией творения, его стройной логикой и совершенным умом, вызывающим искреннее восхищение. Мир стал совсем другим, и тот, кто когда-то был Мирославом, в совершенном умилении и радостном благоговении тихо прошептал — слава Богу за все.
А потом открылась дверь в камеру, красные всполохи от факела заплясали по стенам, и вошли люди в черных капюшонах. Его бережно взяли под руки, поставили на негнущиеся ноги и осторожно повели к выходу. А на улице ярко светило весеннее солнце и свежий ветер тугой струей бил в лицо. И он знал, что уже не сможет быть прежним. Он получил знание, силу и власть быть иным, он вышел из того мира, который миллиарды людей считают настоящим и уже не смог бы в него вернуться. И через восемь дней он стоял на вершине горы Сион в швейцарском кантоне, где в развалинах крепости состоялось его первое посвящение. Он вошел в Первый Круг Благородной гвардии.
Черный квадрат окна превратился в круг. Иван Иванович спокойно наблюдал за трансформацией и затем прикрыл глаза, переключая сознание с воспоминаний на реальность. События последних двух дней пронеслись перед мысленным взором, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, и он знал — все только начинает закручиваться. И знал, что только ему под силу остановить этот смерч.


29. Янка

Ночью Янку скрутило. Суставы заныли, колени начало выворачивать, в горле застыл комок, и стало трудно дышать. Она понимала, что это уже остаточные следы абстинентного синдрома, это пройдет, просто надо опять перетерпеть, но навязчивые мысли встали плотной стеной. Сонм бесов обступил ее и, хохоча на разные лады, начал издеваться и дергать. Она волчком вертелась на кровати, не в силах найти удобное положение, глаза слезились, из носа текло. Ее бросало то в жар, то в холод — от озноба стучали зубы.
Она лежала, глядя в потолок, вслушивалась в мерное дыхание Джема, а сама едва сдерживалась, чтобы не заорать. Разом воспалившееся воображение выдавало ей картинку набитого деньгами бумажника Джема. Она знала, что с таким кэшем сможет найти кайф в любой точке страны, и чувствовала, что близка к тому, чтобы вскочить. Она даже тихонько застонала от раздирающего ее желания. Но внезапно скрутило живот, и она едва успела добежать до туалета. Сидя на унитазе, Янка плакала от боли и стыда.
Потом она снова залезла под душ и долго стояла под горячими струями — так ей было полегче. Вода немного сняла боль, мысленное наваждение постепенно отступило. Янка уже могла спокойно дышать и контролировать свое состояние. На душе было погано. Она как-то обреченно осознала, что легко соскочить ей не удастся, что это будет повторяться снова и снова, и путь на свободу будет очень непростым. Но Янка точно знала, что у нее есть возможность противостоять, сопротивляться той части себя, что пыталась утащить ее во мрак и тьму.
Она потихоньку вернулась в комнату, и в темноте вдруг разглядела, что Джема нет. Его кровать была пуста. Но Янка не успела ничего подумать, как входная дверь отворилась, и Джем в одних джинсах, съежившись, подскочил к постели и завернулся в одеяло.
— Блин, на улице дубак такой, и не скажешь, что весна. Похолодало сильно.
Янка тоже завернулась в одеяло.
— А чего ты полуголый скачешь? Не спится тебе?
Он засмеялся и включил ночник.
— А тебе? Живот скрутило?
Янка покраснела.
— Мог бы и сделать вид, что ничего не слышал. Я ведь все-таки девочка…
Он только махнул рукой.
— Не гони, я ничего не слышал. Тебя ломает, что ли?
Она неприятно поразилась.
— С чего ты взял?
Джем скривил губы.
— Янка, девочка, у меня глаза пока функционируют нормально, я не слепой. Я полтора года на системе проторчал, уж как-нибудь такого же горемыку отличу.
Она как-то внутренне сникла, словно сдулась. И в то же время почувствовала доверие к этому ехидному пересмешнику. У него в голосе не было яда, он посмеивался, но не насмехался. И она разом выдохнула.
— Хреново мне, Джем… Я бегу, но от себя убежать не могу. Выкручивает меня…
Он кивнул.
— Это нормально, маленькая. Еще недельку потерпеть придется. Дальше легче будет. Выскочить нетрудно, если только старых друзей на улице не повстречать. Они обратно утащат. Но ты девочка умная и сильная, ты справишься.
У нее по щекам покатились слезы. Джем усмехнулся.
— Не кисни. Я понимаю, тебе жалко себя, но вот как раз эта жалость приводит к слабости. А потом ты от жалости себя снова уговоришь разочек, и все — опять окажешься в аду.
Она вытерла слезы.
— Циничный ты.
Он возразил:
— Не-а. Я просто практичный. И прекрасно понимаю твое состояние. Но сидеть и лить слезы — глупо и бесполезно.
Она растеряно спросила:
— А что нужно?
Джем засмеялся.
— Потрахаться. Выпустишь дурную энергию, успокоишься.
Она хотела разозлиться, но не смогла и тоже улыбнулась.
— Балбес ты. Мне сейчас вообще ни до чего.
Он согласился.
— Могу понять. И могу помочь. — Он достал из кармана джинсов половинку листа таблеток и бросил ей на постель. — На, пей, снимет ломку. Одной хватит. Буржуйские штучки, я в машине вожу, если надо быстро в сознание прийти.
— Ты за этим ходил в машину?
— Ну да. С вечера бы сказала, сейчас спали бы и спали. А так теперь сон перебил, до утра проворочаюсь…
Янка немного помолчала. Потом тихо сказала:
— Джем, я, наверное, пока не буду. Я постараюсь без допинга обойтись. Пока еще терпимо. Если уж совсем плохо будет, я спрошу тогда.
Он поддержал ее:
— Вот это совершенно правильно. Давай их сюда.
Она встала, подошла к его кровати и протянула таблетки. Он вдруг крепко взял ее за руку и привлек к себе. Янка инстинктивно дернулась, но в следующее мгновение оказалась в объятиях Джема и ощутила на своих губах вкус его губ. И поплыла. Щелкнул выключатель ночника, комната растворилась в темноте. А Янка словно провалилась в сладкий туман, сознание отключилось, оставив где-то на краю лишь несвязные обрывки мыслей. Одна страсть на двоих, одно дыхание, один ритм… И те самые несколько слов прерывистым шепотом, которые могут изменить судьбу…
А потом они сдвинули свои узкие кровати и, обнявшись, просто рухнули в сон, даже не задумавшись о том, что ночь почти закончилась, и скоро надо вставать.


30. Светлицкий

Светлицкий лежал на кровати и вглядывался в черный квадрат окна. Сна не было и не будет, он это точно знал. Ему никуда не деться от себя, от своих мыслей. Память опять вернула его в далекие Черновцы, в роскошную красно-желтую осень, когда он снова встретился с епископом Иоанном. Они опять сидели в том же кафе, за тем же столиком с клетчатой скатертью. И так же перед ним стоял стакан горячего чая. Они не разучились понимать друг друга с полуслова, им не нужны были длинные фразы, достаточно было смотреть друг другу в глаза. Епископ положил на стол толстую книгу, обернутую в старую газету.
— Вот, возьми. Станет не нужна, постарайся вернуть.
Он бережно открыл ее и с благоговением всмотрелся в ровные ряды шрифта Раши на пожелтевших от времени страницах. Его охватил мистический восторг. На мгновенье даже показалось, что мир осветился каким-то другим, неземным светом — светом мудрости Мастера. Он благодарно улыбнулся.
— Спасибо, брат. Ты встречался с Тихоном Мазуром?
Епископ покачал головой.
— Нет. Он ушел к Отцу. Книгу мне отдала его сестра.
— Жаль, очень жаль. Я надеялся с ним пообщаться.
Епископ спокойно посмотрел.
— Интересно, зачем? Что мог сказать тебе нового полуграмотный заштатный дьякон? Который даже не стал священником?
Светлицкий задумчиво листал книгу.
— Брат, а разве дело в сане? Или в возрасте? Или в знаниях? Мне думается, настоящий смысл имеет только то, что нам дает знать о себе Мастер.
— Я не люблю это слово. Мне больше по душе — Творец. А Мастер — слишком приземленно, по-человечески.
Светлицкий возразил:
— Любое слово выражает только то, что может вместить слышащий его. Возможно, от тебя ускользает сакральный смысл, ты слышишь лишь звуки.
Епископ улыбнулся.
— Не буду с тобой спорить, Анри. Иногда понятия насилуют нас своей определенностью. Стремление разложить все по полочкам, конкретизировать, запирает нас в клетку нашего собственного сознания. А настоящая свобода остается в недосказанности.
— Именно. Дух дышит, где хочет…
— Да. Только людям это не нужно. Им гораздо спокойнее, когда дух нарисован на доске, а доска надежно приколочена к стене. И нет лишних вопросов, а если появляются, то всегда можно другую доску приколотить.
Светлицкий засмеялся.
— Странно слышать эти слова от епископа…
— Наоборот. Именно епископы и должны их говорить. Это констатация реального положения вещей.
Светлицкий с любопытством посмотрел ему в глаза.
— Ты проникся должностными обязанностями? Это сан так действует?
— Нет, брат, это мое естественное состояние — в конце концов, наша миссия и состоит в том, чтобы нагромождения этого мира не закрывали его Творца. Или Мастера, в твоей терминологии.
— Ясно. Я почему и удивился — священнослужитель госцеркви, как правило, и следит, чтобы доска была надежно приколочена.
Епископ не отвел взгляд.
— Нам всем приходится иногда внешне совершать одни действия, а внутренне другие. Когда ты выполняешь поручения чекистов, ты ведь не перестаешь быть другом Иисуса…
Светлицкий закусил губу и прищурился. Он не разозлился, просто немного замешкался от неожиданности. Чуть помолчав, спросил:
— Откуда ты знаешь про чекистов?
Епископ миролюбиво улыбнулся.
— Брат, ты забываешь, что мы учились в одном месте, у нас одни и те же учителя. У нас одно и то же призвание. И у нас одинаковые методы получения и анализа информации. Неужели я что-то могу не знать о своих братьях? Тем более, что их осталось в этом мире совсем немного.
— Да, нас мало, — согласился Светлицкий. — Скажи, а у тебя никогда не было сомнения в том, что путь ведет туда, куда должен?
— Я ничего тебе не отвечу, Анри. Мы идем по одному пути, но он у каждого свой. В этом великая тайна — каждый придет туда, куда должен прийти только он. Помнишь, у Марка Аврелия — делай, что должно, и будь что будет…
Светлицкий усмехнулся.
— Да, эту фразу повторили, по-моему, все мало-мальски известные люди. От Сенеки до Льва Толстого. Масоны ее даже своим девизом сделали. А французы в поговорку превратили. Так что теперь она звучит как невыносимая банальность.
Епископ не стал злиться, а, наоборот, миролюбиво кивнул.
— Да, только от этого не меняется ее смысл. Будь что будет — это ведь не про нас, а про Него. Нам остается только принимать то, что Он посылает. Или не принимать…
— В этом отношении у стоиков чуть попроще было. Они считали, что следует совершать то, что должно, а все равно произойдет то, что суждено. С судьбой бороться бесполезно: того, кто не сопротивляется ей, она ведет за собой, а того, кто сопротивляется — тащит.
— Мы же не стоики. И понимаем, что миром управляет не слепая судьба.
Светлицкий посмотрел на епископа долгим взглядом и задумчиво произнес:
— Знаешь, брат, иногда я начинаю в этом сомневаться.
— Это нормально. Ты просто устал. Хочешь, поживи у меня, келья для тебя найдется. Побудешь в тишине, послушаешь себя, свою душу. И, возможно, найдешь то, что потерял.
— А что я потерял?
— Веру, брат. Знания не нужны без веры, иначе пропадает цель знания. А по пути нельзя идти без цели…
Черный квадрат окна превратился в круг. Путь. Четверть века назад они и предположить не могли, кого и куда приведет дорога. Книгу он так и не вернул. Он тогда не остался, уехал, были срочные дела в Ленинграде. Потом они встречались еще несколько раз, прежде чем расстаться на много лет. И теперь им снова предстояло сесть друг напротив друга, только разговор будет уже другой.


31. Архиепископ Иоанн

В дверь постучали, и келейник выдал привычную скороговорку:
— Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй нас.
Викарий взглянул на часы, переложил закладкой толстый фолиант и с некоторым сожалением ответил:
— Аминь.
В просторную келью почти неслышно проскользнул небольшого роста старичок в подряснике, поклонился и спросил:
— Владыко Иоанн, благословите собираться на литургию?
У викария мелькнула мысль сказаться больным. Действительно, последние пару дней он чувствовал себя как-то странно. Ничего не болело, даже сердце не напоминало о себе, но его не покидало ощущение необъяснимой пустоты. Он раньше не замечал в себе склонности к депрессивным состояниям, но тут, как сказали бы подвижники, к нему подкрался бес уныния. Привычный ход вещей изменил свой ритм. Молитва, которая много лет постоянно присутствовала фоном в его сознании, чем бы он ни занимался, вдруг встала, потеряв свою легкость.
Владыка чувствовал, что подошел к перекрестку. Ночной телефонный звонок, усталый голос, несколько слов — и все, один путь закончился. Призрачный выбор на развилке, конечно, оставался, он мог повернуть назад, но знал, что не поступит так. Но и двигаться вперед не было желания. Молитва в Гефсиманском саду вдруг приобрела для него свою реальность: пронеси чашу сию мимо меня… Но владыка знал, что не пронесет.
Со стены на него смотрел Иисус. Его любимая икона. Список с древнего образа из монастыря на горе Синай. Шестой век. Небо с золотыми звездами — прозрачный символ вечности и космоса. Пронзительный взгляд. Разные глаза. Левый — спокойный, строгий, отрешенный. Правый — полный драматизма, напряженно всматривающийся, так, что даже бровь приподнята и изогнута. Божественное и человеческое в Иисусе, нераздельное и неслиянное.
Когда-то знакомый хирург, впервые оказавшись в его келье, первым делом подошел к иконе и долго вглядывался в нее. Потом повернулся к викарию.
— Знаешь, владыко, немного непонятный образ такой. Интересно, зачем лицо нарисовали неровно? Ассиметрично. Как у человека после инсульта. Левый угол рта опущен, а бровь приподнята. Такое впечатление, что у него часть лица парализована.
Владыка Иоанн тогда ничего ему не ответил. Каждый должен понять все сам. Рассказом о воде жажду не утолить. Знания о Боге останутся только мертвыми знаниями, если в жизни не произойдет реальной встречи с Ним. Более того, знания часто встают стеной и заслоняют собой Бога. Впрочем, не только знания — самые искренние религиозные чувства могут превратиться в идолов и закрыть собой Его. Человека можно научить догматам, можно объяснить ему все Евангелие, всю суть веры, но это ничего не будет значить, если он не встретится с Ним лично.
За много лет в русской Церкви архиепископ понял, что абсолютное большинство людей пытается выстроить свои отношения с Богом на практической основе. Им постоянно что-то нужно от Него, они хотят использовать Его в своих целях. И в своей наивности считают, что и Ему что-то нужно от них, каких-то дел, поступков, состояний. Они пытаются соответствовать тому, что выдумали себе о Нем — надевают какие-то маски, играют определенные роли. И думают, что тем самым становятся ближе к Нему, но от этого только надмеваются внутри себя.
Бога давно превратили в товар — им торгуют, спекулируют, обесценивают и, наоборот, — раздувают спрос в зависимости от целей и задач. И эти цели всегда циничны, корыстны, приземлены. Бог хорошо продается, потому что каждый покупает то, что хочет видеть. Кто-то желает строгого судию, готового покарать всех врагов, кому-то нужен милосердный сострадатель, способный избавить от чувства вины за впустую прожитую жизнь. Кто-то приобретает доброго волшебника в надежде на чудеса, а кто-то надеется застолбить себе местечко в другом мире.
Бог разный для всех. Тот, кто пытается составить свое представление о Нем, даже самое логически и догматически обоснованное, напоминает ребенка, рисующего на листочке отца. Коряво, карикатурно, непропорционально. Но для отца — это лучше самой совершенной картины признанного мастера. И в этом вся тайна любви — для Отца дорог каждый ребенок, даже если он совсем не умеет рисовать. Не нужно быть кем-то, пытаясь вместить Непознаваемого в сухие рамки богословских формул. Надо просто рисовать вместе с Ним.
Владыка Иоанн еще раз посмотрел в разные глаза Иисуса и вздохнул. Все будет так, как будет. Он мог и отказаться служить, сослаться на самочувствие. Но не стал. Сегодня память Иоанна Богослова, его покровителя, когда-то так же стоявшего и смотревшего в глаза Иисуса. Поэтому викарий только кивнул.
— Да, отец, давай собираться.
Холодный утренний воздух немного взбодрил его. Он сделал несколько глубоких вдохов, просто наслаждаясь запахом весны. На востоке застыл желтый диск солнца, еще не разгоревшийся ослепительным светом. Город понемногу просыпался. Он с удовольствием прошелся бы пешком по пустым улицам, как любил делать, когда только переехал в Феодосию, но уже не оставалось времени. Черный «мерседес» ждал у ворот, и водитель предупредительно распахнул заднюю дверь со шторками на окнах.
Три километра до кафедрального собора промелькнули за пару минут. Это в прежние времена архиерея встречали у дома и шли в храм пышной процессией, читая молитвословия. А сейчас все гораздо проще и прозаичнее. Он даже не успел переключить мысли на предстоящее богослужение. Православную литургию он любил, хотя в душе иногда испытывал легкую тоску по католической мессе. Но Господу было нужно его служение православным епископом, а не римским кардиналом, и он с уважением относился к Его воле.
Снова звучали греческие слова «Ис полла эти, деспота»: «На многая лета, владыко». Он привычно благословлял собравшихся дикирием и трикирием, как вдруг обратил внимание на человека, стоявшего у дальней колонны рядом с образом святителя Николая, архиепископа Мир Ликийских. Бывает так — выхватишь взглядом человека из толпы и сначала не можешь понять, что с ним не так. Вроде бы самый обычный прихожанин — лысый, средних лет, в самой обычной куртке-ветровке и в самых обычных джинсах.
Владыка Иоанн не мог себе позволить отвлечься от богослужения и пристально рассмотреть незнакомца, но все-таки еще пару раз посмотрел в его сторону. И понял, что ему показалось странным — тот не крестился и не кланялся, даже после благословения. Человек явно не интересовался литургией, а просто стоял и смотрел по сторонам.
В последнее время такие люди стали часто появляться в храмах — новые русские в малиновых пиджаках, лысые суровые амбалы в черных кожаных куртках, крепко сбитые качки в спортивных костюмах. Золотые кресты, цепи в палец толщиной, перстни с камнями — от них прямо веяло деньгами, показной роскошью. Но они старались хотя бы внешне соответствовать обстановке — неумело крестились, невпопад отбивали поклоны, шевелили губами.
Христианской веры во всем этом, как правило, было немного. Скорее, это напоминало стремление язычников задобрить своих богов в надежде что-то получить от них. Хотя в истории и бывали случаи необыкновенного пробуждения веры — икона Нечаянная радость рассказывает о человеке, который считал необходимым перед каждым разбоем молиться у образа Пречистой. И однажды Она сама пришла вразумить его. И он раскаялся и отвратился от своего преступного ремесла.
Но это — Предание. В реальной жизни владыка таких случаев не знал. Возможно, никто из современных разбойников не молился с такой искренностью, чтобы быть услышанным. Конечно, встречались люди, оставлявшие криминал и менявшие образ жизни, но это происходило без видимых чудес. С другой стороны, к человеку в душу не заглянешь, и никогда не знаешь, когда и как к нему пришел Господь.
Когда владыка Иоанн в очередной раз вышел с благословением, он невольно посмотрел в ту сторону, где несколько минут назад стоял заинтересовавший его человек. Но там уже стояла какая-то старушка и истово крестилась, восторженно глядя на иконостас. А лысого в храме не было.

 
32. Джем

Как ни странно, Джем выспался прекрасно, хоть и проснулся около девяти. Он несколько минут еще повалялся, слушая тихое дыхание Янки, потом осторожно высвободился из ее объятий и встал с кровати. Она тоже приоткрыла глаза.
— Уже пора просыпаться?
Джем взял полотенце и улыбнулся.
— Я первый в душ. Так что можешь еще плющиться пока.
Янка с удовольствием потянулась.
— Это прекрасно. Наверное, я до вечера могла бы так лежать…
Джем хмыкнул.
— Идея хорошая, я бы тебя поддержал. Но дела сами себя не сделают. Надо ехать.
— Может, сначала что-нибудь съедим? Я так голодна, будто неделю ничего не ела…
Джем засмеялся.
— Вот! Сразу видно, возвращаешься к нормальной жизни. Я быстро. Потом давай до кафе дойдем, позавтракаем.
Джем любил такие моменты. Солнечное утро, горячий душ, красивая девочка в постели — так кусочки мозаики складываются в общее панно настроения, наполняя ощущением полноты жизни. Мир был именно таким, каким он себе его представлял — в меру опасным, но притягательным, таинственным и полным приключений.
Он чувствовал себя героем классического американского роуд-муви, фильма, где все действие разворачивается в дороге. Герои всегда побеждают. Возможно, в какой-то момент им приходится тяжело, но в финале их обязательно ждет награда. И все складывалось именно так. Джема почему-то не волновало, что ожидает их в Феодосии, с чем придется столкнуться. Возможно, потом придет и тревога, появится мандраж, невроз и чувство опасности. Но сейчас он просто наслаждался каждой минутой — наверное, это и есть счастье.
Кафе, конечно, сказано громко — скорее, это был шалман для дальнобоев, в котором царила утренняя суета. Здесь многие знали друг друга и хозяев, быстро заказывали привычную еду, отдавали наполнить кипятком термосы и разъезжались в разные стороны. Круговорот, движение, громкие голоса, приветствия, смех — это только подпитывало энергетику прекрасного утра, Джему нравились такие места.
Простецкий завтрак — яичница-глазунья, вареные сосиски на тарелке с красным пятном кетчупа, пара бутербродов с колбасой, кофе с молоком. Джем наблюдал, как Янка с аппетитом ест, и улыбался. Ему не хотелось ни о чем разговаривать, он просто смотрел на нее, и ему было хорошо. Иван Иванович пил крепкий чай, поглядывал на них обоих и тоже едва заметно улыбался. Утренняя идиллия, в которой даже воздух имеет особенный запах — терпкий аромат жизни, щекочущий ноздри.
Джем поймал взгляд Ивана Ивановича и кивнул.
— Да, это настоящий кайф. У меня нечасто по утрам так — как будто это новый я и новая жизнь.
Иван Иванович согласился:
— По тебе видно. Он рядом. Иногда это дается ощутить. Но мало кто способен удержать.
Янка спросила:
— Потому что Он тот, кто всегда ускользает?
Иван Иванович неопределенно пошевелил пальцами.
— Я знаком с этой аллегорией, но она мне не нравится. Зачем ускользать тому, кто сам вышел навстречу? Нет, мы всегда сами отворачиваемся от Него.
— Грехи в рай не пускают… — хмыкнул Джем
Иван Иванович серьезно спросил:
— Ты считаешь, что какой-то из твоих грехов может иметь значение для Него?
Джем засмеялся.
— Я вообще ничего не считаю. У меня нет точки зрения по этим вопросам, потому что страшно далеки они от меня. Но все-таки разве нам не вбивают сейчас мысль, типа, Бог все видит, и все грязные делишки не останутся безнаказанными?
Иван Иванович сделал глоток чая из белой чашки и аккуратно поставил ее обратно на блюдце.
— Бог у каждого свой. У кого-то он похож на Сталина — строгий, но справедливый. Отец народов и друг детей. Но если что-то не так сделаешь, может и к стенке поставить. И люди боятся такого бога. А страх мешает думать.
— Думать о чем?
Иван Иванович улыбнулся.
— Ну хотя бы о том, что, может быть, у Творца не было намерения наделять свое творение каким-то функционалом? И человек создан не для какой-то цели, а просто из стремления творить? И Творец не ждет от него каких-то действий, не ставит задач, не пытается что-то требовать. Он просто хотел поделиться Своей радостью, Своим благом, Своей жизнью. И то, что произошло с людьми, вызывает у Творца не гнев, а сострадание. Он видит, как люди маются, увязнув в логических конструктах. Они превращают жизнь в ад уже здесь. И в таком свете грех это не преступление, за которое нужно карать, а тягостная ошибка, закрывающая подлинную радость жизни.
Янка слушала его очень внимательно и, едва наметилась пауза, спросила:
— Подождите, но в таком случае получается, что поиски Бога, движение к Богу, это не набор определенных действий?
— Янка, девочка, нет готовых формул. Кому-то требуется горы свернуть, чтобы приобрести какое-то понимание, а кому-то достаточно замереть и услышать то, что говорит тишина. За пределами наших представлений о том, что правильно-неправильно, хорошо-плохо, грех-святость всегда есть Иное. То, что и называется Царством. Ладно, давайте в машине продолжим, нам надо выдвигаться.
Джем усмехнулся.
— Я, конечно, рублюсь с наших утренних разговоров. Нормальные люди в ресторане обсуждают, сколько официантке чаевых дать… Я в кино видел.
Янка фыркнула.
— Скажешь тоже, нормальные… Я тоже смотрела. «Бешеные псы» Тарантино. Их потом убили всех. Так что лучше о Боге говорить…
— Какой смысл во всех этих разговорах? Я человек практичный. Вот если бы можно было волшебную палочку Гермеса заполучить, да чтобы еще пользоваться ей научили, это было бы круто. А так…
Иван Иванович легонько подтолкнул Джема к стойке.
— Смотри, практичный, у них котлеты с виду неплохие. Возьми с собой несколько, на бутерброды пойдут.
Джем только рукой махнул.
— Думаю, найдем, где поесть. Воды вот куплю пару бутылок, пригодится.
Минут через пятнадцать вещи были собраны и загружены в багажник. Джем сверился по карте с направлением, и черный внедорожник выкатился с территории мотеля, взяв курс на юг, навстречу яркому весеннему солнцу.


33. Степанов

Солнечный свет пробивался сквозь неплотно закрытые жалюзи и разгонял полумрак. Степанов с трудом разлепил глаза и попытался осмотреться. Комната плыла, и ему никак не удавалось сфокусировать зрение. Он чувствовал, что не соберется с силами встать с дивана, и безвольно уткнулся в подушку. Вечером они с Васей, конечно, погорячились. Бутылка хваленого «Джонни Уокера» опустела еще до того, как Степанов закончил делиться своими впечатлениями о встрече с иезуитами, и Вася подтянул тяжелую артиллерию.
Трехлитровая бутыль «Смирнофф» на специальной подставке-качелях вызывала уважение и требовала соответствующей закуски. Двухдверный холодильник, каких Степанов и не видел никогда, оказался богаче скатерти-самобранки, выдав на стол разносолы и деликатесы, достойные хорошего ресторана. Хотя по большому счету им обоим было все равно что есть — они погрузились в разговор, странным образом затянувший обоих.
Подцепив вилкой тоненькую пластинку буженины, Вася доказывал Степанову, что он зря теряет время:
— Ты пойми, Саня, ну какие иезуиты в наше время и в нашей стране. Какие могут у них быть стратегические цели? Прогнуть патриарха под папу?
Степанов веско поднимал палец кверху.
— Не скажи, Вася. Как раз недавно только приняли Баламандскую декларацию. Теперь наша и римская церковь официально считаются Церквями-сестрами. Думаешь, такой документ могли без тщательной закулисной подготовки принять? И где гарантия, что тут обошлось без иезуитов? А скорее всего, это только небольшая часть общего плана.
Вася кипятился и возражал:
— Да сейчас каких только деклараций не принимают. И что? По сути своей только воздух сотрясают, а ничего от этого не меняется. Я тебе уже говорил, что самый тайный и могущественный орден в России — это наша контора. Здесь все зависит от нас. Само государство нам принадлежит. Патриархов мы назначаем.
— Может, лет десять назад так и было, — пожимал плечами Степанов. — Но сейчас ты сам видишь, что творится. Все пошло вразнос. Даже Феликса не смогли уберечь, а ты говоришь…
— И что? И что? — горячился Вася. — Ты просто не видишь общей картины. Змея сбрасывает свою кожу и обновляется. Ее путь извилист, но он ведет к цели. Изменения неизбежны. Не все могут их осознать, не все могут их принять. Но мы обновляемся и становимся мудрее и опытнее.
— Пусть так, — соглашался Степанов. — Но подумай о таком факте — нашей конторе нет еще и ста лет, а иезуитам почти пять веков. Думаешь, они не накопили опыта влияния на тех, кто принимает решения?
— Это все детский сад, — пренебрежительно махал рукой Вася. — Возможно, они что-то и могут, но только там, где нет нашей конторы. Где-нибудь в Гондурасе. Или в Бразилии. Но у нас им просто делать нечего.
— Вася, вода камень точит. Мне кажется, у них горизонт планирования измеряется веками. И движения поэтому очень незаметные.
— Ну да, ну да, — смеялся Вася. — Как в анекдоте про двух буддийских монахов. Что делаешь? Вот, наблюдаю, как трава растет. А-а-а, все суетишься…
— Тем не менее факт остается фактом. Убитый оказался иезуитом.
Вася наливал очередные стопки «смирновской».
— А ты не подумал, зачем тебе этот провинциал все рассказал?
— В каком смысле?
— В прямом. Мог он тебе ничего не говорить? Мог. Пожал бы плечами, сказал, что первый раз видит этого человека. Что ты бы сделал? Ничего. Но он тебе дает информацию, что библиотекарь, оказывается, входит в секретный круг самого папы римского. Зачем он слил это тебе?
Степанов задумчиво чесал затылок.
— Это может быть элементарный расчет. Да, отказываться, что библиотекарь был членом ордена, глупо — это может выясниться по другим каналам, из других источников. И тогда возникнут вопросы к самому провинциалу — а зачем, святой отец, вы вводите в заблуждение следственные органы, расследующие преступление? А не замешаны ли вы в нем? А тут вроде бы и взятки гладки — да, человек считался нашим, но был не наш. Ищите в другом месте, господа-товарищи.
Вася согласно кивал головой и торжествующе смеялся.
— Вот. Именно. Я тебе об этом и говорю. Не может быть у иезуитов никакой движухи, ради которой можно убить.
— А у Папы римского может?
Вася продолжал веселиться.
— А ты у него и спроси. Напиши рапорт шефу, чтобы тебе командировку в Ватикан выписали для проведения следственных действий. Допрос свидетеля. Если что, я с тобой поеду.
Конечно, они не осилили всю трехлитровую бутыль, но отпили изрядно. И чем дольше пили, тем настойчивее Вася хотел проиллюстрировать Степанову мысль о всемогуществе и всезнании их конторы. Он пересказал почти все известные легенды, начиная от Судоплатова и ребят из его отдела, до таинственных сторон биографии Ли Харви Освальда.
Наверное, еще пару-другую стопок, и загадка убийства Кеннеди была бы раскрыта прямо в центре Москвы, но Васю осенила другая идея. Он притащил на кухню трубку от радиотелефона и потрепанную записную книжку и принялся названивать своим знакомым. Степанов уже был достаточно пьян, чтобы вслушиваться в его переговоры, поэтому погрузился в свои мысли и сам не заметил, как отключился.
Сейчас он попытался понять, как оказался на этом диване, но вспомнить не мог. Видимо, это Вася его перетащил сюда с кухни. Степанов до сих пор ощущал себя не вполне трезвым, но надо было вставать. В конце концов, ему еще надо было созвониться с руководством и обсудить дальнейшие действия. И хотя колени подгибались от слабости, он выбрался из комнаты и пошел искать Васю в недрах огромной квартиры.
Но Васи не было. Степанов удивился, что на кухне не осталось никаких следов их вчерашней вечеринки. Сказывалось профессиональное умение пить. Как бы ни закончилась вечером пьянка, подполковник Задорожный утром был свеж и бодр и готов к исполнению служебных обязанностей. В отличие от Степанова, которому сейчас хотелось лечь на пол и умереть.
На пустом столе белела записка. Степанов подошел, взял ее в руки и прочитал:
«Пиво в холодильнике. Будешь уходить, просто захлопни дверь. Не забудь, в 19.00 тебя ждет генерал Шклярский. Адрес: п. Барвиха, участок 8».


34. Шклярский

Он давно уже мог смотреть на солнце, не мигая, и его глаза даже не слезились. Старость… Если он протянет еще четыре года, то перевалит за столетний рубеж. Целый век. Сто лет на этой земле. И даже если не доживет, то много не потеряет. Последние четыре года большая часть его дня проходила в кресле на колесах, с которого он почти не вставал. Короткий маршрут — кабинет, спальня, терраса, все строго по часам. Если погода не позволяла, шел дождь или было холодно, то открытая терраса заменялась застекленной верандой с видом на запущенный яблоневый сад.
Инсульт тогда подкрался внезапно, без видимых признаков. Еще утром генерал был весь в делах, отвечал на телефонные звонки, что-то писал, отдавал распоряжения — без него не могли обойтись самые разные люди. Его дом в одном из самых престижных поселков Ближнего Подмосковья был как штаб, в котором разрабатывались стратегические планы и решались тактические задачи. Он привычно контролировал свой участок мира, который ему доверили много десятков лет назад.
Помощник, молодой лейтенант госбезопасности, которого Шклярский забрал по договоренности из Тульского управления, докладывал ему недельную сводку. Что тогда он услышал необычного? Сейчас он уже не мог вспомнить. Что-то связанное с Керчью… И вдруг испуганные глаза помощника, тревожно всматривающиеся в его лицо, и взволнованный голос:
— Товарищ генерал, что с вами? Вам плохо? Я вызову скорую…
И жизнь изменилась. Несколько месяцев в ведомственном госпитале, обследования, консилиумы, схемы лечения. И врачи, виновато отводящие взгляды. Когда Шклярский понял, что уже ничего не вернется? Когда ему привезли в госпиталь инвалидное кресло на колесах? Или когда он попытался надиктовать на магнитофон какие-то распоряжения для помощника и потом услышал свой голос? Сильно замедленная речь, заплетающийся язык — ему показалось, что он слушает пьяный бред, хотя точно помнил, что говорил ясно и четко.
Только тогда пришло горькое осознание. Если до этого он был генералом, пусть в отставке, но державшем руку на пульсе многих событий, то сейчас оказался никому не нужным пенсионером-инвалидом. Он пережил десяток председателей комитета госбезопасности, он реально влиял на процессы не только в стране, но и в мире. А теперь его мир проходил по границе участка, но даже до нее он уже не мог добраться самостоятельно.
Конечно, ему помогли сослуживцы — подобрали небольшой, но эффективный отряд прислуги, решили все его бытовые вопросы. Повар, медсестра, санитарка, горничная — бойцы старого генерала, служившие ему не за страх или деньги, а за совесть.
И еще молодой помощник-лейтенант. Хотя его звание уже не имело значения. В конце августа девяносто первого он написал рапорт об увольнении из своего управления и приехал в дом генерала как вольный человек. Он тогда коротко и ясно объяснил свою позицию:
— Товарищ генерал, я не хочу участвовать в том, что сейчас происходит. Разрешите мне продолжать выполнять ваши поручения…
Он рассмеялся.
— Что, сынок, контора прислала приглядывать за мной? Хотят выяснить, что я забыл, а что помню?
Лейтенант приподнял брови, выражая слегка удивленное несогласие.
— Знаете, мне кажется, в конторе сейчас совсем не до вас. Других забот хватает. Государство трещит по швам.
Генерал скривил губы.
— Скорее всего так и есть. Я смотрю телевизор, хоть и тошно. Тогда следующий вопрос — лично тебе что от меня нужно?
Лейтенант спокойно посмотрел ему прямо в глаза.
— Я хочу знать то, что знаете вы. Мне нужны ваши знания и связи. И ради этого я готов служить вам.
— Я не ожидал такого прямого ответа, Миша, — удивился Шклярский. — Спасибо за честность, за то, что не стал тут кружева плести. Поэтому я сразу тебе скажу — ты никогда не сможешь стать мной, Артуром Владимировичем Шклярским.
Лейтенант не отвел взгляд и по-прежнему спокойно сказал:
— У меня нет задачи стать вами, я хочу оставаться собой. Но за то время, что я был рядом с вами, я понял, что вы заранее знали все, что сейчас происходит. И, возможно, знаете, что произойдет завтра. Я хочу научиться этому.
Генерал только рукой махнул.
— Посмотри на меня, Миша. У меня половина мозга не работает. Какое там завтра. Я забываю то, что вчера было.
— Это не имеет значения, товарищ генерал. Разрешите приступить к работе?
Они действительно стали работать вместе. И генерал ни разу об этом не пожалел. Миша стал его вторым «я», преемником, наследником, помощником, другом. Он смотрел на него и видел себя в какие-то моменты жизни — целеустремленного, сосредоточенного, открытого всему новому, готового учиться. Они часто подолгу разговаривали, генералу это доставляло настоящее удовольствие — просто сидеть и вспоминать.
В последнее время он любил смотреть на солнце. Сидя на веранде в своем кресле, он не чувствовал себя одиноким. Дуновение ветра, шелест ветвей старых яблонь, свежий запах весны — он знал, чей это дар, он был способен осознать его красоту и величие. В другое время, возможно, он даже был бы вполне счастлив. Но сейчас нарушено равновесие, которое он призван хранить, и пока он не видел возможности его восстановить.
На веранду вышла санитарка — крупная женщина средних лет с невыразительным лицом.
— Артур Владимирович, пора обедать. Сказать Наташе, чтобы накрывала на стол?
— Да, Инночка, можно накрывать.
Она спросила:
— А Миша когда возвращается?
— В конце недели. Вчера звонил, сказал, билеты только на среду смог достать.
— Ничего не говорил, как там погода в Анталье? Купался хоть?
Генерал усмехнулся.
— Приедет, сама расспросишь. Тоже собираешься, что ли?
Она только махнула рукой.
— Да ну, куда мне. Я на Клязьму-то выбраться не могу, хоть у нас там дача.
Генерал попросил:
— Ты на вечер не планируй ничего, пожалуйста. Ко мне человек должен прийти в семь. Вдруг что-то нужно будет.
— Хорошо, Артур Владимирович.
Она легко развернула коляску с генералом и закатила ее в дом.


35. Джем

За несколько часов после Харькова Джем устал больше, чем за весь предыдущий день. Границу они прошли быстро, но потом украинская трасса измотала его. Грузовики сбивались в длинные караваны и еле ползли на подъемах, завывая моторами и чадя черным дымом. Обгонять их было тяжело и опасно, потому что навстречу шел такой же поток. Джем весь издергался, поминутно вдавливая педаль газа в пол и ускоряясь, как ракета, чтобы тут же начинать тормозить и вклиниваться обратно в свою полосу. Пару раз он нарывался на возмущенный рев фур, которых грубо подрезал.
Рваный ритм движения выматывал и его самого, и пассажиров. Янка притихла на заднем сиденье, ее слегка укачало, а Иван Иванович просто молча смотрел вперед, никак не комментируя действия Джема. Но после очередного рискованного маневра, когда «Эдик» ушел со встречной полосы буквально под носом у зерновоза, все же не выдержал:
— Джем, я думаю, нам надо принять ситуацию, как есть. Простой математический расчет показывает, что мы сможем выиграть не больше часа-полутора по сравнению со спокойной ездой. Но риск вообще не доехать возрастает с каждым таким обгоном.
Янка поддержала его:
— Меня от страха прямо мутит.
Джем посмотрел на нее в салонное зеркало.
— Так ты не бойся, возьми себя в руки. Любуйся пейзажами — посмотри, какой вид открывается.
Иван Иванович предложил:
— Если хочешь, давай свернем в придорожное кафе, чаю попьем, перекусим.
Джем засмеялся.
— Ага, и те, кого я полдня обгоняю, снова впереди нас окажутся. И тогда действительно будет очень глупо. — Он достал сигарету и слегка опустил стекло. — Едем дальше. Буду спокойнее.  Обещаю.
Янка не удержалась и слегка поддела его:
— Вот как раз обрати внимание, какой красивый пейзаж.
Джем усмехнулся.
— Ну-ну, кусай меня, я все равно плюшевый.
Янка приподнялась с сиденья, обвила руками его шею и действительно легонько укусила за ухо. Все рассмеялись. Напряжение последнего часа улетучилось без следа. Джем докурил сигарету и спросил у Ивана Ивановича:
— Что-то изменится, если мы в Феодосию приедем не ранним утром, а, к примеру, часов в десять?
Иван Иванович пожал плечами.
— Кто может это знать? Если бы мы имели представление о первоначальном замысле Бога в данной ситуации, то еще могли бы как-то рассуждать. Но нам ничего не известно.
Джем пристроился за немецким двухэтажным лайнером и не делал попыток его обогнать. Во всю корму автобуса красивым курсивом было написано по-английски: «Jesus loves you». Возможно, до того, как попасть на украинские просторы, лайнер принадлежал какой-нибудь христианской общине. Джем скептически прищурился.
— Всякий раз, когда речь заходит о Боге, у меня почему-то появляется ощущение фальши. Знаете, как будто все договорились, что есть такой воображаемый друг, и делают вид, что он рядом.
Иван Иванович понимающе кивнул.
— Это нормально. До тех пор, пока тебе не откроется другая реальность, все слова о ней именно так и воспринимаются. Такая игра. Кто-то включается в нее, начинает произносить определенные словесные формулы, но едва ли сам глубоко в них верит. Хотя есть и такие люди.
— А как еще бывает?
— Наоборот. Сначала тебе что-то приоткрывается, и ты пытаешься выразить словами, что же именно.
— Библия так и была написана?
Иван Иванович улыбнулся.
— Примерно. Главное, так слова подобрать, чтобы тебя поняли. Один индийский суфий, Хазрат Инаят Хан, эту проблему выразил так: «Бога, доступного рассудку, творит сам человек. Истинная реальность — за пределами ума».
Янка вмешалась в разговор:
— Получается, все, что мы думаем о Боге — это наши фантазии?
— Не совсем так. Скорее, это лишь некоторая часть Истины, очень маленькая. Апофатическое богословие об этом.
— О том, чем Бог не является?
Иван Иванович обернулся и посмотрел на нее.
— Именно. Наш ум создает определения Бога, и это точно не Бог. Но Иисус для того и приходил, чтобы дать направление мысли.
Джем спросил:
— А Иисус точно Бог?
Иван Иванович кивнул.
— Да. Но не такой, как хочется людям. По большей части им нужен добрый волшебник, чтобы выполнял все их желания. Им даже не важно, как его будут звать, Иисус или Кришна.
Джем хмыкнул.
— Интересно, а для чего еще может быть нужен Бог? Идти на какие-то самоограничения можно только в надежде получить что-то гораздо большее. Тут я могу понять — допустим, не буду есть мяса, чтобы получить способность ходить по воде.
Янка засмеялась.
— А зачем тебе по воде ходить?
Джем пожал плечами.
— Ну ладно, пусть не по воде, это я для примера сказал. Хотя Иисус-то ходил. Я, наверное, тоже не отказался бы. Прикинь, на пляже народ в обморок падал бы. У меня толпы своих почитателей были бы.
— Ну да, ну да, — от души веселилась Янка. — Я слышала про такой случай. Один гуру дома в ванне тренировался по воде ходить. Тоже собирался выступить перед своими адептами достойно. Но наступил на кусок мыла, поскользнулся, ударился головой и утонул. Дома. В ванне. Вот ирония судьбы.
— Лох конченый, — согласился Джем. — По-другому и не скажешь. Но вот другие люди чего хотят, когда, например, постятся или поклоны отбивают? Не просто же так они себя урезают в чем-то, ограничивают.
Иван Иванович ответил:
— Нет, конечно, не просто так. Допустим, мы не будем брать в расчет тех, у кого это форма сделки с Богом в расчете на какие-то материальные приобретения. У основной массы последователей того или иного учения цели благие — приобрести качества, которые называются добродетелями.
— Не очень себе представляю, как это. Взаимосвязи не прослеживается. Добродетель в моем представлении — помочь конкретным людям. Что толку абстрактно любить абстрактных людей, когда у тебя, допустим, соседка — бабка, которая даже в магазин сходить не может. И ты, вместо того чтобы ей помочь и принести продуктишек, идешь в церковь и начинаешь там поклоны бить — типа, молишься за нее, чтобы ей Бог помог.
Янка опять не удержалась, чтобы не поддеть его:
— А представь, что у тебя очень сильные молитвы, Бог тебя слышит, начинает за эту бабку тоже переживать, и посылает к ней дядю Васю с третьего этажа, чтобы он в магазин сходил.
— Да ну, сложная какая-то схема. Или Бог такой странный, что сам эту бабку не видит и не хочет ей помочь, пока не попросишь.
— Знаешь, Джем, ты ухитрился затронуть важные богословские вопросы, хотя, конечно, сам об этом не догадываешься. — Иван Иванович с легкой усмешкой посмотрел на него. — Но мы не будем лезть в догматику и аскетику. Я тебе скажу так — самоограничения всего лишь средства для внутреннего изменения. То есть, чтобы обрести способность видеть проблемы условной бабки и желание ей помочь. Потому что в обычной жизни нам до нее и дела нет. Чувствовать чужую боль — этому просто так не научишься. В этом и есть богообщение — быть орудием в Его руках, чтобы делать добро другим людям.
Он немного помолчал и продолжил:
— Но, как часто бывает, все перевернулось с ног на голову. Средства стали целью. Святость начали измерять количеством молитв, постов и других самоограничений. И отношения с Богом люди начинают строить в соответствии со своими представлениями об этом — входят в образ благочестия, надевают маску покаяния и пытаются читать по книжкам чужие слова, в надежде, что Бог услышит. Заметь, что каждое из этих качеств, и благочестие, и покаяние — безусловная добродетель. Но почему-то даже их люди научились превращать в цирк. И этот цирк преподносится как образец для подражания.
Джем задумался.
— Надо же, мне всегда представлялось, что смысл веры в Бога — это как раз церковные службы и все такое: свечи, иконы, ладан, золотые купола… Благолепие и благоговение. Честно сказать, не люблю я все это. Не лежит душа.
— Это тоже средства. Они имеют значение, но далеко не основное. Как и те эмоции, которые человек испытывает при богослужении. Хотя люди даже из них научились делать идолов. Суть христианства — не пройти мимо условной бабки, которая нуждается в помощи. Бог в каждой бабке, в каждом человеке. А иконы и свечи нужны для того, чтобы все это осознать.
Джем почесал затылок.
— Мне не светит ничего. Я, наоборот, бабку одну еще и под монастырь подвел, если образно выражаться. По осени заводик один отработали, товара три фуры вывезли. Я лично с бухгалтером разговаривал, чтобы не ждала, когда деньги на расчетный счет поступят, а по платежкам разрешила отпустить. Естественно, платежки левые были. Я на бабку хорошее впечатление произвел, она выписала документы на склад. Наверное, уволили ее потом. Меня иногда совесть слегка угрызает.
— Что тебе сказать. — Иван Иванович уже не улыбался. — Такой поступок, безусловно, тебя не красит. Но есть два положительных момента. Первым человеком, кому Иисус обещал рай, был разбойник. Это, конечно, не признание его криминальных заслуг, но знак для всех людей — ни для кого ничего не потеряно. Это — во-первых. Ну, а второй момент — то, что ты начинаешь об этом задумываться. Значит, рано или поздно поймешь, что надо делать.
Джем ничего не ответил. На дороге стало значительно свободнее, и он придавил педаль газа, увеличивая скорость. Крым становился все ближе.


36. Степанов

Банка «Хейнекена», которую Степанов осушил в три глотка, вернула его к жизни. Он несколько минут посидел, прислушиваясь к своим ощущениям. Почему-то вспомнился разговор двух потрепанного вида интеллигентов ранним утром в парке на лавочке.
Степанов как раз спешил на работу, а им, видно, некуда было торопиться. Один из них с характерным пшиком открыл железную пробку на бутылке Жигулевского, и она с коротким звоном упала на асфальт. Потом сделал длинный глоток и удовлетворенно заявил:
— Какая благодать! Как будто Христос босыми пятками пробежался по душе…
Второй согласился:
— Пиво ранним утром — это самое яркое свидетельство того, что Бог любит нас и хочет, чтобы мы были счастливы. Это Марк Твен сказал. Мужик умный был.
Дальше у них начался спор по поводу авторства цитаты, но Степанов уже не слышал продолжения. Зато сейчас в полной мере прочувствовал справедливость сказанных слов. Минут через двадцать он ожил настолько, что смог пойти умыться и привести себя в порядок. Потом соорудил себе многослойный бутерброд и с удовольствием позавтракал. Стрелки настенных часов уверенно приближались к полудню, и он начал планировать свои действия.
Прежде всего надо было отзвониться шефу, обозначиться во времени и пространстве. Начальник отдела всегда слишком нервничал, если не знал, где находятся подчиненные. Степанову удалось преподнести предстоящую встречу с генералом как ключ ко всему расследованию, хотя пока он даже не представлял себе, какие вопросы смог бы задать. В свою очередь, майор сообщил ему новости:
— Ты знаешь, следы нашего библиотекаря не прослеживаются раньше семьдесят четвертого года.
Степанов проворчал:
— Почему-то я даже не удивлен. Если он в семьдесят третьем был в Ватикане, то вряд ли ездил туда по профсоюзной линии.
Майор задумчиво сказал:
— Зато у нас есть хоть какая-то точка отсчета. Посмотрим механизм, который помог ему легализоваться, найдем людей. Как-то ведь он въехал в страну, вряд ли его как диверсанта забрасывали нелегально.
Степанов беззлобно съязвил:
— Был такой фильм. Там шпиона отправляли на планере, на сверхмалой высоте, чтобы радары не обнаружили.
Майор с некоторой досадой парировал:
— Некоторые прямо на Красную площадь прилетали… Руст, собака, потрепал всем нервы… Но шутки шутками, а следы должны были остаться какие-то. Человек ведь из-за границы приехал. Даже если он потом документы сменил, те, по которым пограничный контроль проходил, могут в списках остаться. Посмотрим, что архивы скажут.
Степанов подумал.
— Тут еще такой вопрос, товарищ майор — а где он литературу всю эту взял? С собой привезти не мог, это груз большой и опасный. Здесь у кого-то добыл? Возможно, конечно, у какого-то коллекционера и были книги. Но очень маловероятно.
Майор уловил мысль.
— Думаешь, это дипломатические каналы какие-то?
— Может быть. Но, вообще, надо бы поинтересоваться, где еще могли быть такие подборки. Понятно, что не в районной библиотеке, а как насчет областной?
Майор согласился:
— Да, я дам задание отработать.
Они еще немного поговорили, и начальник стал закругляться:
— Если вечером не слишком поздно освободишься, позвони.
Степанов еще несколько минут посидел, потом набрал номер отдела милиции в райцентре. Ему повезло, трубку практически сразу подняли, и он узнал голос оперативника.
— Семен, ты? Привет, это Степанов, госбезопасность. Что-нибудь новенькое нарыли?
Опер усмехнулся:
— Ты как чуешь, что ли? Как раз утром только сообщили. Бабульки после пожара видели в городе незнакомого человека. Вроде бы на машине был, но это не точно.
— А что за человек? Приметы есть какие-то?
— Неа, — неопределенно протянул Семен. — Все очень мутно, никакой конкретики. Одна бабка утверждает, что он был лысый. В джинсах вроде бы. Опознать его бы не смогла.
— А что он делал в городе?
— Бензин покупал в универмаге и спички, — съязвил Семен. — Кто ж знает-то? Просто мельком видели человека, не факт еще, что он наш клиент. Может, просто проездом был.
Степанов согласился:
— Может, и не наш. Но будем исходить из того, что это вероятный подозреваемый. Ты уже сделал поквартирный обход в окрестностях?
— Ребята ушли землю топтать, я на связи сижу.
Степанов спросил:
— А кто у вас экспертизой орудия убийства занимается?
Семен засмеялся:
— А ты как себе эту экспертизу представляешь? Отпечатков нет, группа крови убитого, рана соответствует форме орудия. Это я тебе и сам все расскажу. Наш эксперт, Вадим Николаич, попозже заключение напишет. А что тебе еще хотелось бы знать?
— Я думал, может, что-то про сам стилет скажет… Все-таки вещь необычная.
— Э-э-э, старик, это тебе надо к искусствоведам тогда. А у нас Николаич больше по другим вопросам специалист. В портвейне, например, хорошо разбирается. Вот если бы тебе потребовалось заключение, чем «Агдам» отличается от «трех семерок», он бы сделал подробный анализ. Но, знаешь, на что он обратил внимание?
— Откуда мне знать? Рассказывай…
— Большой палец правой руки убитого вымазан какой-то красной краской. И такое впечатление, как будто кто-то с него снял отпечаток.
— А почему раньше это никто не сказал?
— Так он вчера вечером только вскрытие делал, еще даже отчет не готовил, просто утром по телефону сказал. Я вот тебе сразу же и передаю информацию. Ты-то не хочешь ничем со мной поделиться?
— Хорошим настроением если только… Ты давай, звони если что.
Положив трубку на стол, Степанов взглянул на часы и стал собираться. У него появилась мысль зайти в библиотеку — до Ленинки минут пятнадцать пешком, а читательский билет можно и разовый оформить. У него давно был постоянный, но, естественно, сейчас валялся где-то дома на полке. Раньше Степанову частенько приходилось проводить время в читальном зале, и это ему действительно нравилось. В Ленинке сама атмосфера располагала к спокойному и вдумчивому погружению в мир знаний.
Степанов вышел на улицу, где с удовольствием подставил лицо яркому солнцу. Запахи весеннего города, еще не растворившиеся в изнуряющей жаре, щекотали ноздри и необъяснимым образом наполняли энергией, поднимая настроение. Он быстрым шагом пролетел по Новому Арбату. Шум города, движение машин, поток людей — жизнь кипела и бурлила. Знаменитая «Метелица» — Степанов никогда не бывал в казино, но даже на него произвел впечатление сверкающий вход в развлекательный центр. Нетрудно было представить, как тут все сияло ночью.
Дома-книжки Нового Арбата сменились старыми особняками Воздвиженки. Вычурный мавританский дом Морозова — Степанов где-то читал, что архитектор вдохновлялся португальским замком, отсюда и совершенно несвойственный для Москвы стиль. Дом прокурора Синода — весьма скромный по нынешним временам, когда новые русские строят себе роскошные дворцы. Наугольный дом Шереметева, усадьба Талызина — Степанов знал этот район, здесь ему нравилось.
Но по-настоящему его приводила в восторг только величественная колоннада государственной библиотеки. Угол Воздвиженки и Моховой — перекресток миров. Старая Москва, купеческая, приземленная, встречалась с дерзкой советской, устремленной в будущее. И здесь Степанов всегда ощущал какую-то особенную энергетику, исходящую от здания, в котором собрана вся мудрость этого мира. Он даже немного задержался на лестнице, пытаясь подольше удержать это чувство.
Его интересовала литература по холодному оружию, и следующие три часа он просидел в полупустом зале за массивным столом, обложившись целыми стопками книг. Ему принесли даже превосходное издание с цветными фотографиями различных ножей, среди которых стилетам был посвящен целый раздел. Конечно, экспертом он не стал, но вполне разобрался, что библиотекаря Петрова убили классическим средневековым оружием, которое было придумано для изящного и жестокого убийства.
Узкое трехгранное лезвие стилета предназначено, чтобы проходить между кольцами кольчуги или чешуей панциря. Кровостоки на лезвиях не оставляли жертве никакого шанса — человек просто мог истечь кровью. А для большего эффекта стилет смазывался ядом — чаще мышьяком. Кроме того, стилеты использовались как эффективное оружие левой руки в бою на шпагах или рапирах.
Из-за своего малого размера и небольшого веса стилет стал весьма популярен в странах Западной Европы. Особенно он приглянулся итальянцам, где получил множество разновидностей. Появились даже школы боя на стилетах — широкую известность получила Сицилийская. Стилет по достоинству оценили различного рода рыцари плаща и кинжала — его удобно было прятать в одежде.
Естественно, своим вниманием его не обошли и иезуиты, и другие монашеские ордена. Например, доминиканец Жак Клеман стилетом заколол короля Франции Генриха Третьего. Некоторые использовали наборы стилетов, когда на руку или ногу надевался специальный пояс с целой обоймой узких кинжалов. В общем, вещь очень нужная, хотя и специфичная.
Но полученная информация нисколько не приблизила Степанова к ответу на главный вопрос — как подобное оружие оказалось в районном центре. Он вспомнил фотографии с места преступления и отдельные фото орудия убийства. Произведением искусства его, конечно, трудно назвать — в книгах Степанову попадались такие экземпляры, при виде которых дух захватывало. Но все-таки изящная серебряная рукоятка с гардой, похожая на крест, вызывала уважение. В хозяйственном магазине такой нож не купишь.
Он попытался найти какую-то особенную связь с иезуитами, но ничего не получалось. Времена, когда политические вопросы решались ударом ножа, давно прошли. В России последним из могикан был народоволец Кравчинский, который с помощью стилета отправил на тот свет шефа Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Но это было давно, в конце девятнадцатого века.
И тут Степанову попалось коротенькое упоминание, что специальные манжеты на левой руке с тремя-четырьмя стилетами носили под верхней одеждой некоторые члены Благородной гвардии Святого Престола. У него даже нос зачесался, — такой прилив адреналина он испытал. К сожалению, больше никакой информации не было, и Степанов разволновался.
День неумолимо близился к вечеру, и, по-хорошему, ему уже надо выдвигаться в сторону вокзала. Электричка в восемнадцать ноль шесть. Можно потянуть не более пятнадцати минут. А среднее время заказа нужной книги минут двадцать. При этом он даже не знал, какая ему нужна. Азарт сыщика побуждал его что-то сделать, например, хотя бы полистать карточки в каталоге и попытаться найти что-то про Ватикан, но он понимал, что сегодня уже не успеет.
Ему и так пришлось почти бегом добраться до Боровицкой, а потом еще бежать по переходу с Тверской на Чеховскую. И когда он выходил из вагона метро на Белорусской, красные цифры над черным туннелем показывали восемнадцать ноль одну. По эскалатору он буквально взлетел, перепрыгивая через ступеньку, выскочил на платформы, огляделся, разыскивая взглядом свою электричку, потом ринулся к ней. Он успел вскочить в последний тамбур последнего вагона как раз в тот момент, когда голос машиниста в динамиках закончил объявление «Осторожно, двери закрываются», и тяжелые створки с шипением захлопнулись.
Степанов отдышался, потом дернул сдвижную дверь и прошел из тамбура в полупустой вагон, выбрав место в середине. Минут через сорок он сошел на пустой платформе в Барвихе, влился в тоненький поток пассажиров на выходе со станции, спросил у какой-то старушки дорогу. Потом еще минут десять шел среди глухих высоких заборов, за которыми угадывались богатые коттеджи. И ровно в семь нажал кнопку звонка возле зеленой деревянной калитки с цифрой восемь, кривовато выведенной белой краской. Где-то в доме заиграла знакомая мелодия «Подмосковных вечеров», и Степанов невольно улыбнулся.
Его впустила крупная немолодая женщина в белом халате и молча провела в дом. И когда он вошел в гостиную, то невольно вздрогнул от неожиданности. В кресле на колесах сидел высокий представительный старик, очень похожий на убитого библиотекаря, а рядом с ним за столом, покрытом светлой скатертью, расположился заместитель начальника Тульского управления Черкасов, седой полковник в штатском. Степанов растеряно пробормотал:
— Добрый вечер, — и испытал желание побыстрее убраться отсюда.


37. Светлицкий

Крендель показал рукой на тропинку, ведущую в пролом старинной крепостной стены и предложил:
— Поднимемся туда, Андрей Сергеевич? Сверху отличный вид открывается.
Светлицкий улыбнулся.
— Я там бывал в то время, когда твою душу еще даже не спросили — хочет ли она прийти в это мир?
Крендель заинтересовался.
— В смысле? А кто спрашивал?
Светлицкий махнул рукой.
— Да ладно, не бери в голову, я шучу так. Просто есть такое мнение, что, прежде чем душу отправить на землю и дать ей тело, ее спрашивают, хочет ли она этого.
Крендель понимающе кивнул.
— Понятно. Чтобы потом никто не мог сказать, что родился против своей воли. Хотя, знай я наперед, как все тут будет, я бы ответил, что не согласен.
Они неторопливо поднялись по склону к подножию башни Святого Климента. Светлицкий любил бывать здесь — развалины древней генуэзской крепости навевали ему особенное настроение. Здесь обретали реальность исторические персонажи, о которых он когда-то читал, и проходили перед глазами как живые.
Он спросил у Кренделя:
— Ты знаешь, что вон той церквушке внизу больше пяти веков? Интересное место.
— Да, интересное, — согласился Крендель. — Тут рабами торговали на протяжении трехсот лет. Так что эти стены многое повидали. Я знаю, эта церковь названа в честь Иоанна Предтечи. Старики что-то рассказывали про нее, но я не помню.
Светлицкий присел на большой камень.
— Может быть, рассказывали, что сюда приходил тверской купец Афанасий Никитин, когда вернулся из своего неудачного путешествия в Индию?
Крендель равнодушно пожал плечами.
— Это тот, который за три моря ходил? Нам в школе про него говорили, но мне что-то скучной показалась эта история. Какой-то неудачливый он предприниматель оказался. Там ограбили, там обокрали, там прогорел — в общем, сплошной облом какой-то. Да он здесь, в Феодосии, недолго-то и прожил, несколько месяцев всего. А потом домой поехал и по дороге умер.
— Ну, как в школе историю преподают, я наслышан, — согласился Светлицкий. — Именно поэтому она и кажется скучной. Тем более, что купца часто упоминают только в связи с тем, что он побывал в Индии раньше португальца Васко да Гамы. Вроде как пальма первенства, повод для национальной гордости, хотя и незначительный. А на самом деле, все гораздо интереснее.
Крендель присел на корточки рядом с ним и облокотился на камень, глядя на синюю полосу моря вдали. Светлицкий проследил за его взглядом и сказал:
— Вот представь сам. Осень, море штормит, холодно, сыро. Афанасий с корабля сошел в Карантине — ни денег, ни знакомых, весь больной. А на нем еще долгов куча — он же товар весь в кредит брал, никого не волнует, что его ограбили, отдавать-то деньги все равно надо. Куда ему деваться? Только на Бога и надежда — вот и ходил сюда в эту церквушку молиться.
Крендель спросил:
— И что, помог ему Бог?
Светлицкий пожал плечами.
— Что тут скажешь? Пятьсот лет прошло. Но Афанасий познакомился с большим человеком в Кафе — Ходжой Кёккёзом…
Крендель усмехнулся.
— Родственник мой. Далекий предок. Я говорил вам как-то…
— Да, я помню, — кивнул Светлицкий и продолжил: — Конечно, Ходже был интересен опыт путешественника. Он и предложил Афанасию записать все, что с ним произошло. Денег ему дал сколько-то, чтобы на жизнь в Кафе хватило. И познакомил с русскими купцами, чтобы они его домой увезли. Кстати, купцы-то тоже интересные.
— Не сомневаюсь, — проворчал Крендель. — Мне уж давно кажется, что в Крыму простых людей и нет — у каждого своя история.
Светлицкий усмехнулся.
— Это не только в Крыму. Любой человек имеет свою историю. У кого-то она длинная и насыщенная, у кого-то совсем коротенькая — но все эти истории проходят перед лицом Мастера, и только он знает, для чего они, какая у них цель и предназначение. Давай потихоньку спускаться…
Они пошли по тропинке обратно. Крендель задумчиво сказал:
— Надеюсь, что и я не просто так в этом мире.
Светлицкий серьезно ответил:
— Даже не сомневайся. Мы все участники творческого замысла Мастера. Просто иногда забываем об этом.
Крендель споткнулся о небольшой валун, но удержался на ногах и спросил:
— А что там за история с купцами?
Светлицкий ответил не сразу, лишь когда они закончили спуск и оказались на ровной площади перед крепостным валом, он продолжил:
— Один из них, Степан, хоть и москвич, но род его происходил из Крыма, точнее, из Сурожа — это так Судак назывался в то время. Фамилия Степана — Ермолин. Предки его известны еще со времен Куликовской битвы — прадед поставлял провиант для войска Дмитрия Донского. Отец Степана, Василий Ермолин — крупный строительный подрядчик, построил очень много чего в Москве, Владимире, Суздале. В московском Кремле именно он строил белокаменные стены и башни. И еще несколько кремлевских храмов. А дед Степана был монахом в Троице-Сергиевой лавре. Примечательно, что именно в лавре через три столетия историк Карамзин и обнаружил записки Афанасия Никитина. Чувствуешь, как все переплетено?
Крендель согласно кивнул.
— Да. Крым всегда был с Москвой связан. Только не очень понятно. Вроде заказывал Ходжа, а оказались записки в Москве.
Светлицкий посмотрел на него с улыбкой.
— Молодец. Подметил. Но скажем так — оригинал остался в Кафе, у Ходжи. Потому что только он точно знал, что означает финальный набор непонятных слов. Дигерь худо доно, олло перводигерь дано. Аминь! Смилна рахмам рагим. Олло акьбирь, акши худо, илелло акшь ходо. Иса рух оало, ааликъ солом. Ну и так далее…
Крендель недоверчиво покосился на Светлицкого.
— Это так в книге? Я не читал… Похоже на абракадабру. А что это означает?
Светлицкий ответил не сразу. Он еще раз посмотрел на генуэзскую крепость, на маленькую церквушку, на горы, зеленеющие вдали, на синий горизонт, где бескрайнее море уходило в бесконечность неба. Потом задумчиво сказал:
— Это призывание энергии Мастера. Из книги Разиэля. Эти слова, если их произнести над жезлами Гермеса, могут навсегда изменить весь наш мир. Неизвестно, что от него останется, но он точно не будет прежним. Удивительно только, как тверской купец узнал о них… Ладно, нам пора. Скоро поезд придет.
Минут через пятнадцать они уже шли по набережной к железнодорожному вокзалу. Светлицкий показал Кренделю на видневшийся метрах в ста от них вход в ресторан, стилизованный под древнегреческий портик.
— Я буду тебя ждать в «Аркадии». Заберешь стилеты, приходи туда. Помнишь номер вагона?
Крендель кивнул.
— Не беспокойтесь, помню. Восьмой. А я пойду пока кваску себе возьму. Уже года три не попадался квас в бочках. Вы не хотите?
Светлицкий с улыбкой покачал головой, повернулся и пошел в сторону «Аркадии».


38. Архиепископ Иоанн

Келейник ушел в свой флигель, и викарий остался наедине со звенящей тишиной. Старое, затертое до проплешин, но очень уютное кресло словно обнимало его, и не хотелось даже шевелиться. Владыка прикрыл глаза. Странно, особой усталости не было, но он чувствовал себя совершенно измочаленным, как будто из него выкачали всю энергию.
Необъяснимая тоска одолевала его, настолько жесткая, что даже остановилась молитва. Восемь слов: «Господи Иисусе Христе Сыне Божий, помилуй мя грешного», которые много лет были фоном всех его мыслей, вдруг затормозились и не двигались с места. Владыке приходилось совершать усилие, чтобы хотя бы внутренне проговорить их, но сам понимал, как все это фальшиво звучит.
Он дошел до края и знал это. Иногда человек чувствует, что стоит у порога. Как Иисус, когда молился, чтобы чаша прошла мимо. Не прошла. И у него не пройдет. Если у Бога другие планы, то нет смысла Его переубеждать, надо просто принять это. Лягушка в кувшине, которая била лапами до тех пор, пока молоко не стало маслом, выскочила и думала, что спаслась. Но ее тут же проглотила цапля — от судьбы уйти невозможно. Если пришло время отправляться туда, где нет времени, то остается только собраться с духом и готовиться.
Человек не знает, что такое вечность, но постоянно силится туда заглянуть. Ум создает картины, пытается выстроить логические цепочки, обосновать какие-то идеи. Вечность пугает, и этот страх вынуждает бороться с ним, заглушать его, обходить, убегать. Каждая религия предлагает свои образы вечности, в меру привлекательные, чтобы помочь победить страх, но точно никто ничего не знает.
Когда человек остается один на один с неизвестной пустотой, все конструкты выглядят наивно и нелепо. В такие моменты имеет значение только тот задаток вечности, который есть в душе. Обетование любви, полученное от Него. Идти все равно придется, дорогу не знает никто, но есть хотя бы надежда, что тебя там ждут и ты нужен. Его любовь помогает преодолеть страх, но не отменяет путь.
Как один из иерархов Церкви владыка всегда возвещал людям победу Христа над смертью и нисколько не сомневался в этом. Читая на Пасху слово Иоанна Златоуста, где святитель приводит слова апостола: «Смерть, где твое жало, ад, где твоя победа», он всегда испытывал внутреннюю радость. Он верил Иисусу, он свою жизнь посвятил служению Ему. Но от этого не становилось менее тоскливо.
Он долгие десятилетия носил маску, которая так прочно приросла к лицу, что уже невозможно было его разглядеть. Владыка никогда не роптал, не пытался ее сбросить. Он знал, что его избрали для особого служения, потому что верили — он справится. И он не обманул ожиданий.
Больше полвека прошло с того разговора, который перевернул все его планы на жизнь. Весна сорок второго, солнечный Краков, звуки хейнала, льющиеся с башни Мариацкого костела над Гловне Рынеком, стаи голубей на площади. У него было великолепное настроение, он даже забыл, что где-то на востоке идет война, хотя навстречу то и дело попадались немецкие солдаты и офицеры. Что ему солдаты, если у него встреча с генералом.
Он видел знак свыше в том, что на выпуск их факультета приехал из Рима сам генерал ордена Влодзимеж Ледуховский. Втайне он даже гордился, что генерал принадлежит к древнему польскому роду, а, значит, они земляки. И утром, когда отец Юзеф сообщил, что генерал хочет его видеть, он не сомневался, что все это не случайно. Но даже и предположить не мог, чем все обернется.
Генерал Влодзимеж, худощавый седой старец в черной сутане, внимательно посмотрел ему в глаза и неожиданно поздоровался по-русски:
— Здравствуй, брат Антони.
Он немного растерялся и не сразу смог ответить. Русский он знал с детства, это был язык его матери, но за последние несколько лет он не сказал на нем ни слова. Он не делал тайны из своего происхождения, его отец, небогатый польский шляхтич, умер несколько лет назад, а мать еще раньше. Но поскольку в коллегиуме общение шло в основном на латыни, то и не было нужды афишировать свое знание. И сейчас потребовалось не менее десяти долгих секунд, прежде чем он смог ответить на приветствие:
— День добрый, отец генерал.
Глава ордена несколько минут задавал ему самые обычные вопросы, внимательно слушал ответы. А потом совершенно просто перешел к сути.
— Тебе, конечно, известно, что Советы договорились с американцами о предоставлении помощи по ленд-лизу?
— Да, я слышал об этом, отец Влодзимеж. Русские получили прекрасные условия — то, что немцы смогут уничтожить, не придется оплачивать, платить придется только за то, что останется у них после войны. Да и то, правительство Соединенных Штатов дает им долгосрочные беспроцентные кредиты на пятьдесят лет. Это существенная помощь.
Генерал согласился.
— Да, русские победят рано или поздно. Но Рузвельт поставил Сталину условие — он должен прекратить уничтожать Церковь. Иосифу некуда деваться, он согласился. Но ситуация там удручающая. За четверть века Советы закрыли почти девяносто пять процентов храмов. Сейчас осталось всего около трех тысяч действующих, да и то, с учетом тех земель, которые они присоединили в тридцать девятом-сороковом. А ведь это наши канонические территории.
Генерал помолчал, давая осмыслить услышанное, и продолжил:
— Церковь Христова будет возрождаться, но ты же понимаешь, что Советы поставят ее под свой контроль. Православные нам не враги, это наши братья, и мы не можем дело Господне отдать на поругание безбожникам-коммунистам. Нам важно видеть ситуацию изнутри.
Генерал встал со своего кресла и подошел вплотную, пристально глядя в его глаза.
— Брат Антони, Господь наш Иисус Христос доверяет тебе особую миссию. Ты станешь русским священником и отправишься в большевистскую Россию. Ты будешь тайным представителем ордена в самом логове зверя.
Он ожидал услышать все что угодно, но только не это. И испытал настоящий шок. Первым порывом было протестовать, отказаться, найти какие-то причины. Но он только смиренно склонил голову и сказал:
— Это огромная честь для меня. Я дал обет безусловного подчинения Святейшему. И если он благословляет на это служение, то мне остается только положиться на Господа Иисуса Христа и следовать за Ним, куда бы Он ни вел меня.
Генерал Ледуховский с уважением поклонился ему.
— Брат Антони, ты идешь по пути апостолов, которые отправлялись в дальние страны к диким варварам, чтобы донести до них Слово Божие. Святейший лично встретится с тобой и благословит тебя. Ты войдешь в Первый Круг Благородной гвардии Его Святейшества. Мы завтра же едем в Рим. Там тебя несколько месяцев будут готовить к миссии, ты получишь все необходимые знания.
Колесо завертелось. Следующие полгода он жил в Риме, но практически не видел город, проводя все время за учебой и книгами. Он овладевал навыками конспиративной связи, методами сбора и анализа информации, способами ее передачи — никто не мог сказать, что из этих знаний может ему пригодиться, но обучали серьезно. Ему пришлось изучать и русское богослужение — разобраться в литургических различиях, понять строй, научиться читать на церковно-славянском.
Встреча со Святейшим осталась в памяти на всю жизнь. Всего несколько минут, но он словно прикоснулся к другому миру. Папа Пий Двенадцатый оказался настолько ярким человеком, что буквально с двух фраз навсегда расположил к себе. Глядя умными глазами сквозь стекла очков в круглой оправе, Святейший улыбнулся по-доброму и сказал:
— Господь наш Иисус Христос благословит тебя, сын мой, на всех путях твоих. И да никогда не смущается сердце твое. Господь да поможет тебе сохранить веру и любовь во всех искушениях, ожидающих тебя. И как Иисус дал апостолам власть вязать и разрешать, так и я благословляю тебя действовать Его именем.
А после встречи генерал вручил ему чехол из мягкой черной кожи, в котором держались четыре тонких стилета с серебряными рукоятками.
— Это символ принадлежности к Благородной гвардии его Святейшества. Дай Бог, чтобы тебе никогда не пришлось применять его по назначению.
Давно уж нет в этом мире ни генерала Влодзимежа, ни Папы Пия Двенадцатого. Они ушли туда, куда придется идти и ему. И он знал, что встретит их там. И встретит Иисуса, которому посвятил свою жизнь. Но даже мысли об этом не могли отогнать глухую тоску.
Владыка с трудом поднялся с кресла и подошел к иконе, вглядываясь в знакомый лик. Ничего не изменилось с утра — изогнутая бровь, пронзительный взгляд, опущенные уголки губ. Нарисованный Бог. Он молчит, когда нужны ответы. Может, потому что Ему самому никто не ответил, когда Он кричал в отчаянии: Боже, для чего Ты меня оставил? Тоска… И в тот момент, когда владыка отвернулся, где-то в глубине сознания вдруг отчетливо прозвучало: «Не бойся. Только веруй».


39. Степанов

Полковник словно нарочно усиливал драматизм повисшей паузы, разглядывая Степанова так, будто видел его впервые. Но Степанов уже справился с первым порывом и простовато спросил:
— Извините, я не помешал?
Черкасов откашлялся.
— Вот не стыдно тебе, Степанов, заслуженных людей беспокоить? У товарища генерала и так здоровье не железное.
Генерал жестом остановил его и сказал, медленно выговаривая каждое слово:
— Сереж, ты чего накинулся на человека? Если бы я не хотел разговаривать, то и встречи этой не было бы. Вы, молодой человек, не стесняйтесь, проходите, присаживайтесь, где удобнее.
Степанов не стал особо выбирать, отодвинул стул и сел за стол прямо напротив генерала, с любопытством разглядывая его. Задорожный говорил, что генералу Шклярскому больше девяноста лет, но выглядел он значительно моложе. Было в его облике что-то привлекательное, завораживающее, в нем чувствовалась внутренняя сила. Даже сидя в инвалидном кресле, он оставался генералом. Взгляд умный, спокойный, изучающий — он в свою очередь тоже рассматривал Степанова. Полковник представил его:
— Это мой подчиненный, капитан Александр Степанов. Хороший специалист, занят расследованием дела, о котором я вам говорил — убийством библиотекаря, — он помолчал и добавил: — Не пойму только, что его сюда привело.
— Я и сам плохо понимаю, товарищ полковник, — признался Степанов. — Никакой конкретики. Но мне не дает покоя литература в доме убитого. Как она у него оказалась, откуда? Я слышал, раньше в нашей конторе был специальный отдел, схожий по задачам с Аненербе. Вот и хотел у товарища генерала поподробнее узнать.
Генерал Шклярский улыбнулся.
— Это тебя, сынок, в заблуждение ввели. Этим не отдел занимался, а целый институт. Андропов тогда целую программу утвердил, но ее свернули при Горбачеве.
Черкасов неопределенно пошевелил пальцами.
— На самом деле все началось гораздо раньше. Как только гражданская закончилась.
— Ты, Сереж, про Яшу Блюмкина сейчас? — Генерал даже повернулся к нему вполоборота. — Или про Глеба Бокия?
— Скорее, про Блюмкина. С него все началось, — задумчиво ответил полковник. — Человек уникальный был. Работал на все разведки мира. Вы не были с ним знакомы, Артур Владимирович?
— Ты, Сереж, мне такие вопросы не задавай. Блюмкин троцкист был, а я всегда следовал генеральной линии партии. Да шучу, шучу, — от души рассмеялся генерал. — Несколько раз видел его, но не работал с ним. Он был подчинен Мееру Трилиссеру, начальнику Иностранного отдела. Они с детства друг друга знали, еще с Молдаванки в Одессе. Ты, Сереж, кстати, какого года рождения?
— Тридцать восьмого.
— Вот, — многозначительно поднял палец генерал. — А я в конторе с двадцать восьмого. Я только начинал тогда, еще не ориентировался во всех хитросплетениях. Яша умудрился наше руководство перессорить. Воды намутил, конечно. Но, рассказывают, что это он после Тибета таким вернулся.
Степанов с любопытством спросил:
— А что он там искал?
Генерал пожал плечами.
— А что тогда могли искать? Тайные знания об энергиях, чтобы мировую революцию устроить, весь мир до основания разрушить. И построить другой, более справедливый и лучший. Но потом вождь стратегию поменял, революция на второй план отошла, а тех, кто продолжал ее идеями жить, потихоньку в расход пустили. Ты же изучал историю конторы?
— Конечно, но вы же понимаете, что многое сейчас говорится схематично, в общих чертах.
— Ты думаешь, раньше яснее все было? Сегодня, допустим, ты раздуваешь пожар мировой революции, а завтра тебя уже врагом народа объявили и к стенке поставили. Возьми вот Глеба, к примеру. Комиссар госбезопасности, а не посмотрели ни на что, расстреляли.
— А вот скажите, товарищ генерал, — Степанов попытался сформулировать вопрос, — спецотдел Бокия действительно занимался всякими паранормальными явлениями?
— Вот ведь слово какое придумали — паранормальными… — усмехнулся генерал. — Это называлось исследованиями возможностей человеческого организма. Конечно, у нас велись все работы в этом направлении. Ты думаешь, мы за немцами повторяли? Вирт еще только разрабатывал свои теории, а у нас Барченко уже экспедиции организовывал, изучал саамов и их связи с миром духов…
Степанов, конечно, в общих чертах понимал, о чем идет речь. Глеб Бокий в конторе считался человеком-легендой. А в последнее время конторские тайны стали очень ходовым товаром — истории с громкими именами толпа очень любила. Вся бульварная пресса была забита разоблачениями чекистов, у которых руки оказывались не то что не очень чистыми, а просто по локоть в крови. Даже незначительная часть открытых архивов разрушала миф о самом справедливом строе и приоткрывала методы работы органов госбезопасности. Но Степанов воспринимал это как далекое прошлое и особо не рефлексировал.
Сейчас генерал Шклярский казался ему ожившей историей — он сыпал именами и фамилиями, погружался в воспоминания, удивлял своей интерпретацией общеизвестных фактов. Странным образом Степанов прочувствовал атмосферу тридцатых-сороковых годов, ее идеи, ее энергию. Да и сама обстановка комнаты усиливала впечатление: пузатый чайник на столе, корзинка со сладостями, фарфоровые чашки на блюдцах с золотым ободком, черно-белые фотографии в простеньких рамках по стенам, мебель, которую сейчас можно увидеть только в кино.
 Генерал оказался отменным рассказчиком, у него одна тема цеплялась за другую, и рассказ получался бесконечным, но неизменно увлекательным. Степанов пил чай, слушал, удивлялся, переспрашивал, задавал вопросы, а генерал, словно в благодарность, что заполучил такого слушателя, вспоминал все новые истории. И ни одна из них даже близко не могла объяснить Степанову, зачем вообще он здесь.
Полковник Черкасов уже откровенно скучал и постоянно поглядывал на часы. И когда из соседней комнаты послышались звуки заставки программы «Время», поднялся и начал прощаться.
Генерал с сожалением пожал ему руку.
— Жаль, что ты так быстро уходишь, Сережа. В последнее время мне редко выпадают такие интересные вечера. Приятно было с тобой поговорить.
Полковник слегка виновато ответил:
— Да сейчас за мной машина уже пришла, надо возвращаться домой. Степанов, поедешь со мной? А то будешь перекладными добираться…
Степанов дернулся было, но вдруг встретился глазами с генералом и обомлел. Тот едва заметно качнул головой. Степанов ничего не понял, но практически на автомате ответил начальнику.
— Товарищ полковник, я завтра собирался в центральном архиве поработать, мне ребята обещали помочь. Я в Москве переночую.
Полковник согласно кивнул.
— Хорошо. Ты смотри, не злоупотребляй вниманием товарища генерала.
Генерал засмеялся.
— Это у него при всем желании не получится. В двадцать два часа отбой,  иначе будет с Наташей объясняться. А у нее разговор короткий.
Полковник еще раз попрощался и вышел. Через пару минут в открытое окошко донесся звук отъезжающей машины. И тогда генерал вдруг подобрался, его благодушие с лица как будто стерли, и, уже не растягивая слова, он сказал серьезно и даже жестко:
— Так, сынок, времени вербовать тебя нет, давай в открытую. Мне нужно знать об этом убийстве все, что знаешь ты. И, пожалуйста, не задавай мне вопросов.
Степанов не очень удивился произошедшим метаморфозам. Он понимал, что приехал в дом не к доброму дедушке, а ветерану спецслужбы. Но и сам он был профессионалом несмотря на то, что многих вводил в заблуждение его вид студента-ботаника. Поэтому Степанов спокойно парировал:
— Нет. Так не пойдет. Информация только в обмен на информацию. И начинаете вы.
Генерал равнодушно пожал плечами.
— Тогда наш разговор окончен. Извини, что задержал тебя, не дал с начальником уехать.
Они буквально сцепились взглядами, смотря друг другу прямо в глаза. Степанов даже поразился, сколько у старика было внутренней силы. Можно только догадываться, каким он был в расцвете лет. Но и сдаваться капитан не собирался.
— Вы должны понимать, что пока не проясните свой интерес к этому делу, у нас не получится доверительного общения.
— Капитан, ты не забывай, не я к тебе приехал, а ты ко мне, — усмехнулся старый чекист. — Но я тебе поясню. Убийство этого человека означает, что где-то что-то протекло. Подробностей не будет. Это совсекретно.
— Почему не сообщили об этом руководству?
Генерал чуть подался вперед в своем кресле, не отводя взгляда, и негромко, но очень веско сказал:
— Потому что есть еще люди. И ставить их безопасность под угрозу я не имею права. — Его тон изменился, став чуть мягче. — Ты будешь говорить или расходимся?
Степанов чувствовал, как у него стучит в висках. Напряжение было сильное. Он достаточно давно служил в госбезопасности, чтобы понимать — чужие секреты опасны, но азарт сыщика не позволил бы ему просто развернуться и уйти. Степанову стало очень интересно выяснить, куда заведет этот разговор. И он согласно кивнул:
— Хорошо, товарищ генерал. Что вы хотите узнать?
Старый чекист продолжал сверлить Степанова взглядом, но уже чувствовалось, что он принял решение.
— Сережа мне рассказал, что Берсенева убили в своем доме, стилетом в сердце. Что тебе здесь кажется странным?
Степанов удивился.
— Если замначальника управления вам все рассказал, что от меня тогда нужно?
Генерал Петров криво усмехнулся.
— Ты забыл, я ведь просил не задавать вопросы. Саша, ты просто скажи — что в этом убийстве ты видишь странного или необычного?
— Да тут все необычно. Орудие убийства. Книги. Личность убитого, которая по базам не пробивается. Поджог дома. Есть еще мелочь — красное пятно на пальце.
— Что за пятно? Я не в курсе, — заметно напрягся генерал.
— Я сам не видел. Я сегодня епифанскому оперу звонил. Большой палец правой руки был вымазан красной краской. Опер сказал, как будто отпечаток снимали.
Генерал неожиданно издал какой-то странный звук — то ли стон, то ли тихое рычание и двумя руками схватился за голову. Степанов испугался — ему показалось, что старику стало плохо. Капитан вскочил, чуть не опрокинув стол, и, задевая стулья, ринулся к нему. Но генерал тяжело вздохнул и убрал руки. Подняв взгляд на Степанова, он коротко приказал:
— Сзади тебя на тумбочке телефон. Давай его сюда.
Когда Степанов поставил на стол красный аппарат, буркнул:
— Не стой над душой, сядь.
Степанов молча сел на свое место и наблюдал, как старик крутит диск. Номер начинался с восьмерки — звонок был междугородний. В тишине комнаты отчетливо послышались гудки вызова, но на том конце никто не отвечал. Генерал ждал долго, однако неизвестный абонент так и не снял трубку. И тогда старик словно сдулся и перевел взгляд на Степанова.
— Саша, ближайшим рейсом полетишь в Симферополь. Оттуда сразу же в Феодосию. Сейчас нет времени еще кого-то в курс дела вводить. Тем более, это в рамках расследования. Твое руководство уведомят.


40. Светлицкий

Ночной ветерок из приоткрытого окошка задумчиво перелистывал тонкие страницы раскрытой книги на столе. Пламя свечи возле образа Пречистой трепетно подрагивало, заставляя тени плясать по стенам. Из полумрака скорбно взирали закопченные лики святых с потемневших от времени икон. Мертвящий дух уныния, витавший в комнате, не оставлял даже малейшей надежды на солнце и новый день.
Светлицкий стоял посреди комнаты и смотрел на растекшуюся по грязным половицам лужу крови. Прямо под образом Пантократора лежал навзничь, широко раскинув руки, человек, которого он знал много десятков лет как владыку Иоанна. Один из немногих, кого он совершенно искренне звал братом. Тонкий стилет в груди оказался смертельным аргументом для того, кто посвятил свою жизнь служению Слову.
Светлицкий вглядывался в застывшее лицо владыки, полускрытое растрепавшимися седыми волосами, и чувствовал, как подкрадывается тоска. Ничего уже не исправить, хотя все могло сложиться по-другому, если… Если. Для этого им обоим надо было быть другими. Давний разговор вдруг выплыл в памяти до мельчайших подробностей.
Старый костел, наспех перелицованный в православный храм. Иконы, к которым он никак не мог привыкнуть. Католические образы святых ему были гораздо ближе и понятнее, а русская традиция всегда вызывала неясные ассоциации с чем-то мрачным, тяжелым. Конечно, он знал историю византийской иконописи, понимал онтологическую связь образа с другой реальностью, но просто не лежала душа
Они расположились на деревянной скамье в боковом нефе, где никто не мог слышать их, и вполголоса беседовали. Очень похожие внешне, они мыслили об одном и том же, но совершенно по-разному. Светлицкий пытался найти подходящие слова, чтобы они прозвучали веско, но епископ только улыбался и мягко возражал:
— Знаешь, Анри, ты летишь во времени и пространстве, испытываешь какие-то озарения, осмысливаешь их, но тебе не хватает понимания, что это все лишь мельчайшие фрагменты истины.
— Брат, я согласен, это слон в темноте. — Его пальцы быстро бегали по плетеным узелкам четок. — Но именно поэтому все лишено смысла. Мир, задуманный Мастером как светлый и радостный, давно погрузился во мрак.
— Нет, дорогой. Это твой мир такой. Ты чувствуешь энергию, но ее слишком много для тебя. Стихия надмирного огня ослепляет, слишком яркий свет отнимает способность видеть. Твои знания дали тебе возможность прорваться туда, где из тьмы на свет рождается истина. Но ты не можешь это разглядеть именно потому, что еще не готово твое духовное зрение.
— Брат, мне нужен этот жезл. Гермес Трисмегист нашел способ направить эту энергию, управлять ей. Поэтому он и зовется Трижды Величайшим. А я смог разобрать его текст.
Епископ грустно улыбался.
— Гермес прочувствовал тогда, что поток этой энергии разрушителен. И закопал свои жезлы. Если стихию огня выпустить наружу, то она разнесет весь мир на атомы. Потому что этот поток заберет в себя все — мысли, чувства… Помнишь, как в Книге сказано — Творец сшил людям одежду из кожи. Он ограничил плотью, кожей доступ к энергии. Ради их безопасности.
— Именно так, брат. Жезлы — это тоже безопасность. Оазис среди огня. Я соберу их все три, и это поможет изменить мир. Энергия сначала разорвет его, а потом создаст снова, но уже другой, лучший. Рождение невозможно без боли. Но эта боль очищающая, она ведет к новой жизни.
Владыка внимательно посмотрел ему в глаза.
— Анри, зачем тебе нужно становиться Богом? Все уже свершилось до нас. Иисус направил энергию, нам нужно просто идти за Ним. Через Его смерть и воскресение мир родился к другой жизни. Просто это долгий процесс.
— Ты не видишь, что процесс перешел в деградацию? Пик духовного развития пройден, дальше только спад. И как раз общее вырождение мы и наблюдаем. Что будет дальше — известно из Откровения. Поэтому мы призваны действовать.
— Вот. Здесь ошибка в твоих рассуждениях. Ты опять слишком близко рассматриваешь хобот. Гусеница не знает, что придет время, и она превратится в бабочку. Этот мир — мир гусениц, мы ползаем в грязи и не знаем зачем. Но это необходимая стадия, без гусениц не бывает бабочек. А ты смотришь, как эти существа извиваются, они вызывают у тебя отвращение, и ты хочешь, чтобы все сразу становились бабочками.
Они тогда засиделись почти до темноты. Не ругались, не спорили, не пытались доказывать правильность своего мнения. Просто открывали друг другу свой мир, свой космос. Светлицкий знал, что у владыки хранится один из жезлов Трисмегиста, но и понимал, что не получит его. И не пытался настоять, переубедить — он верил, что, когда придет время, все произойдет само собой.
Сейчас, глядя на распростертое на полу тело, он умом сознавал свое странное состояние — какое-то окаменелое нечувствие, не оставляющее место для эмоций. Время пришло. Светлицкий тяжело вздохнул и пробормотал себе под нос:
— Вот, брат, ты и стал прекрасной бабочкой. Или новой звездой.
И в этот момент раздался дребезжащий звонок старого телефона. Короткие частые звонки — междугородний вызов. Он вздрогнул от неожиданности, но быстро справился с собой. Подошел к аппарату и вытащил вилку из розетки — лишний шум сейчас был ни к чему. Интересно, кто мог звонить архиепископу так поздно? Осторожно ступая по деревянному полу и стараясь не скрипеть половицами, он вышел из архиерейского дома на улицу, и тут же из темноты материализовался Крендель и едва слышно спросил:
— Сворачиваемся?
Он наклонился к его уху и прошептал:
— Нет. Тут все плохо, но мне надо кое-что найти. Если что, в половине четвертого снимаемся в любом случае. Дай мне фонарик.
Светлицкий вернулся в дом и внимательно осмотрел комнату, решая, с чего лучше начать. Потом подошел к высокому комоду и начал выдвигать ящики, досконально просматривая содержимое. Не было никакой уверенности, что владыка хранил жезл Гермеса в своем доме, но и уйти просто так он не мог. Он был готов к тому, что придется обыскать все, и методично передвигался по дому, ничего не пропуская.
Весенние ночи коротки. Непроглядная темень за окном понемногу растворялась в свете приближающейся зари — край неба уже стал розовым. Время начинало поджимать. Он почувствовал, как растет напряжение — если сейчас ему не удастся найти кадуцей, то больше к этому он уже не вернется. Это так и останется тайной архиепископа Иоанна. И другой жезл, точнее, его обломок, добытый Кренделем у старого керченского еврея, окажется просто бесполезным сувениром.
Целая комната была занята книгами. Он не хотел включать здесь свет, потому что окна выходили на дорогу. Луч карманного фонаря скользил по разноцветным переплетам. Он внимательно смотрел, не лежит ли что вторым рядом за книгами, хотя и сам понимал, что это просто глупо. Проще спрятать где-то на чердаке, но туда уже нет времени лезть. И так с каждой минутой возрастает риск, что проснется келейник — никто не знает его распорядок дня, может, у него привычка молиться спозаранку.
И вдруг на нижней полке Светлицкий увидел небольшую резную шкатулку. Конечно, кадуцей в нее никак не влез бы, это довольно объемный предмет длиной около полуметра. Но стало любопытно, что мог владыка здесь держать. Он присел на корточки возле полки и взял шкатулку в руки. Сердце вдруг забилось с удвоенной силой, дыхание участилось. Он ощутил странное тепло на кончиках пальцев и, даже не открывая крышку, уже знал, что нашел.
В шкатулке лежал кусок золотого крыла с головой змеи в нижней его части — по-видимому, все, что осталось от жезла Трисмегиста. Но он не смутился, зная, что это случай, когда часть равна целому. Однако и радости никакой не испытывал, просто спокойно отметил результат. Обладание двумя жезлами ставило его перед необходимостью продолжать поиски третьего, но он пока даже не представлял себе, в каком направлении двигаться.
Первые лучи рассвета уже показались на горизонте, разогнав остатки ночи. Он бесшумно вышел из дома, и к нему присоединился Крендель. Им удалось незамеченными добраться до соседней улицы, где на пустыре они оставили машину. Всю дорогу до их временного дома Светлицкий молчал, обдумывая, что должен сделать. И когда подъехали к воротам, распорядился:
— Возвращайся назад и наблюдай за домом. Фиксируй любое движение. Каждые полчаса звони мне и докладывай обстановку. Смотри, не засветись. Скоро там все погоны города будут.


41. Джем

Рассветное солнце приподнялось над горизонтом, яркий свет слепил усталые глаза. Джем опустил защитный козырек и закурил сигарету. Его клонило в сон, но до цели оставались считанные километры, и хотелось, чтобы это путешествие наконец закончилось. Все хорошо в меру, долгая поездка может быть в удовольствие, если никуда не спешить, останавливаться, рассматривать достопримечательности, а не лететь с неясными целями через две страны.
Он очень надеялся, что в Феодосии будет возможность отлежаться и отоспаться. Найти гостиницу, забраться с Янкой в постель и не вставать несколько дней, а еду заказывать прямо в номер. Он настолько устал, что застрял на этой картинке и не хотел даже думать о чем-то другом. Янка дремала сзади, свернувшись калачиком под пледом. Джем видел ее в зеркале и чувствовал, как его накрывают мягкие волны, в которых переплелись нежность и страсть.
Все разговоры сами собой угасли. Иван Иванович сидел с закрытыми глазами. Джем время от времени бросал на него быстрые взгляды и понимал, что тот не спит. Желания поднимать какую-то серьезную тему для беседы не появлялось, а просто чесать языком было лень.
Нескончаемое серое полотно дороги разматывалось с большой скоростью. В этот ранний час почти не попадались ни встречные, ни попутные машины, и Джем от души давил педаль газа. Ощущение близкого финиша обостряло желание поскорее преодолеть оставшиеся километры. И когда впереди показалась въездная стела с бело-голубыми буквами «Феодосия», Джем не удержался и посигналил.
Рев пневматической дудки, как на большом грузовике, напомнил тепловозный гудок и взбодрил всех. Джем с усмешкой наблюдал, как Янка встрепенулась, вскочила и спросонья сначала не поняла, где находится. Потом, уже придя в себя, собрала в хвост растрепанные волосы и спросила хрипловатым со сна голосом:
— Приехали?
— Да. Феодосия, — подтвердил Джем и обратился к Ивану Ивановичу: — Куда нам нужно?
— Улица Вересаева, дом семнадцать. Это недалеко от центра.
Джем кивнул.
— Ясно. Знать бы еще, где тут центр.
Иван Иванович показал вперед:
— А вот как раз он тебе все объяснит.
Инспектор дорожной службы на въездном посту поднял полосатый жезл и указал место, где остановиться. Джем послушно включил поворотник и съехал на обочину метрах в двадцати за ним. Наблюдая в зеркало за приближающимся милиционером, невесело усмехнулся.
— Иван Иванович, если что, включайте свою суперсилу на полную мощность. А то обидно будет, если после стольких трудов прямо на въезде заластают.
Иван Иванович успокаивающе слегка похлопал его по руке.
— Не переживай. Мы в другом государстве. Все будет нормально. Обычная проверка документов.
Джем опустил стекло. Инспектор представился:
— Доброе утро. Старший лейтенант Паламарчук. Предъявите документы на машину и водительское удостоверение.
Внимательно изучив фотографию и сверив ее с оригиналом, инспектор, не отдавая документы, спросил:
— Цель приезда в город?
Джем пожал плечами.
— Мы туристы. Ездим по просторам, знакомимся с красивыми местами. В вашем городе проездом, мы, вообще-то, в Ялту потом поедем.
— Запрещенные предметы, взрывчатые вещества, оружие, наркотические средства в машине или у пассажиров имеются?
Джем даже глазом не моргнул и спокойно ответил:
— Нет, конечно. Мы туристы, а не террористы.
Инспектор вернул ему документы.
— Понятно. Пройдите, пожалуйста, на пост, вас там запишут в журнал.
Джем поинтересовался.
— Это для чего?
— Постановление в целях усиления борьбы с бандитизмом. Все машины, въезжающие или выезжающие из города в период с двадцати трех часов до шести утра, обязательно регистрируются в журнале.
Джем вылез из-за руля и с таким громким кряхтением потянулся, что отошедший было инспектор даже обернулся и покачал головой. Регистрация много времени не заняла, молодой лейтенант записал в журнал марку и номер автомобиля и данные водителя. Попутно Джем узнал у него дорогу до улицы Вересаева и, почувствовав себя на самом деле туристом, расспросил о местных достопримечательностях.
Вернувшись в машину, он рассказал Ивану Ивановичу:
— Надо же, даже не подозревал никогда. Оказывается, тут есть генуэзская крепость. И когда-то рядом с ней был самый большой в Европе рынок рабов.
Иван Иванович улыбнулся.
— Неудивительно, что ты этого не знал. Удивительно, что гаишники знают. Я думал, у них интересы все-таки в другой плоскости лежат… А так да, сюда со всего юга теперешней России везли невольников. Был случай, даже думского дьяка Федора Курицына в плен взяли. Это типа министра иностранных дел у московского царя. А выкупал его из плена тот же Хозя Кокос.
Джем завел мотор и включил передачу.
— Судя по всему, у Феодосии полно разных историй.
Иван Иванович неопределенно покрутил пальцами.
— На самом деле с любым городом связано множество легенд. Но Феодосия — отдельная тема. Городу более двух тысячелетий, и за это время здесь сменилась не одна цивилизация. Даже индусы отметились…
Джем спросил:
— Может, потратим немного времени, к морю подъедем? Мне охота по воде пройтись…
Иван Иванович предложил:
— Давай сначала дела закончим, потом что хочешь делай… Вот, здесь направо поверни.
Они въехали в частный сектор со множеством разномастных домов. Некоторые были настолько старые, что по окна вросли в землю.  Джем проворчал:
— Вот уж точно индусы какие-то. Считай, в центре города настоящая деревня. Ага, похоже, вот улица Вересаева.
Иван Иванович стал серьезным и собранным. Он внимательно осмотрелся и указал пальцем на пустырь неподалеку, за которым начинались заросли кустарника.
— Джем, давай туда. Под деревьями запаркуйся так, чтобы машина не бросалась в глаза. И сходи разведай обстановку.
Джем уточнил:
— А кто там, в этом доме?
— Мой друг. Архиепископ Иоанн. Возможно, он еще спит. Еще даже шести нет.
— Круто. Я никогда живого епископа не видал. Так может подождем, пока проснется, и тогда в гости зайдем?
Иван Иванович покачал головой.
— Я боюсь, не мы одни хотим его видеть. Поэтому посмотри все внимательно. Мы будем ждать здесь.
Джем прикурил сигарету и вылез из машины. Он не ощущал никакой опасности — наоборот, эта Сонная лощина выглядела самым спокойным местом на свете. Утреннее пение птиц, ласковое солнце, голубое небо, запахи весны — крымское утро во всей своей красе. Джем неспешно пересек пустырь и вышел на перекресток, где улица Вересаева сходилась с Чкалова. Обе улицы были совершенно безлюдны.
Семнадцатый дом выглядел старым и некрасивым. Джем даже немного удивился — он представлял себе жилище архиепископа по-другому. Он попробовал заглянуть в окошки, но они все оказались затянуты занавесками. Джем подошел к входной деревянной двери и прислушался. Ему показалось, что за ней раздался шорох. Немного подумав, он легонько постучал костяшками пальцев, но никто не ответил. Он решил послушать, что происходит за дверью, чтобы понять — действительно ли был шорох. И прильнул ухом к филенке, на которой от старости уже начала шелушиться краска.
Внезапно дверь открылась внутрь — она не была заперта, и Джем чуть не потерял равновесие. Деваться было некуда, отступать глупо, поэтому он состроил доброжелательную улыбку и слащаво произнес, как бы нараспев:
— Доброе утро, соседи. Можно войти?
Никто не ответил, но где-то в глубине дома он уловил какое-то движение. Он повторил вопрос:
— Тук-тук, соседи, вы спите еще?
Ему очень хотелось убраться отсюда, но он уже не мог. Надо было доводить дело до конца, раз уж начал. И он вошел в дом. Тишина, лишь слышно было, как в сенях ранняя муха жужжит и носится из угла в угол. И еще вплетался какой-то посторонний звук, как будто где-то далеко, на краю географии мчит «скорая помощь» с сиреной. Он еще полминуты постоял, прислушиваясь, потом двинулся дальше.
Внутри дом показался ему больше, чем снаружи. Несколько дверей, выкрашенных белой краской, были закрыты. Он наугад толкнул одну и заглянул в комнату. И тут же отшатнулся от неожиданности. На полу под иконой Иисуса лежал труп с ножом в груди. Джем даже не стал разглядывать детали, и так стало ясно, что они приехали слишком поздно. Надо было по-тихому сваливать отсюда. Он повернулся и, вздрогнув всем телом, чуть не заорал от страха.
Прямо перед ним в дверном проеме стоял маленький старичок в черной монашеской рясе. Он буквально трясся мелкой дрожью, но не уходил. Его глубоко запавшие глаза были в слезах, и он с отчаянием смотрел на Джема. И при этом не издавал ни звука. Джем попытался что-то сказать, но не смог. Он двинулся к выходу, но старичок перегородил ему путь. Джем покачал головой.
— Я здесь ни при чем, старик. Выпусти меня.
Монах ничего не ответил и не пошевелился, продолжая так же смотреть полными слез глазами. Сирена «скорой помощи» стала ближе. Джем начал паниковать. Ему не хотелось причинять вред старику, но и находиться здесь было уже выше его сил. Он двинулся на старого монаха, но тот упрямо застыл в проходе и не двигался. Нервы у Джема не выдержали. Он схватил старика за руки и одним движением выдернул из дверного проема, оттолкнув в сторону. Тот мешком ударился о стену и сполз по ней на пол.
Джем рванулся к выходу, в несколько прыжков преодолев расстояние до двери, и через секунду был уже на улице. После полумрака архиерейского дома солнечный свет на секунду ослепил его. Он кинулся было бежать к перекрестку, но тут же остановился как вкопанный. Из-за поворота вылетела милицейская «волга» с мигалкой и сиреной, а следом «уазик» и еще один. В следующее мгновение из машин начали выскакивать люди с автоматами и пистолетами в руках.
Джем не успел опомниться, как оказался на земле, уткнувшись лицом в дорожную пыль. Руки ему сильно заломили за спину и туго заковали в браслеты, так что от боли он не чувствовал кисти. Где-то на периферии сознания пролетела мысль, что вот-вот появится Иван Иванович, и на этом все закончится, но он тут же понял, что это пустые надежды. И такая вдруг навалилась тоска, что он изо всех сил стиснул зубы, чтобы не застонать.


42. Степанов

Билетов на Симферополь, конечно, не было, но Степанов сразу же направился в линейный отдел милиции и попросил содействия. Ребята в ситуацию вникли, сделали пару телефонных звонков и договорились, что Степанова возьмут на рейс в два тридцать ночи. До начала посадки оставалось около часа, он решил не сидеть в отделе, а хотя бы кофейку попить и съесть пару бутербродов.
Ему надо было подумать. Ситуация складывалась очень гнилая. При неблагоприятном раскладе легко можно получить «превышение должностных полномочий» со всеми вытекающими последствиями. Но и обращаться к своему руководству за согласованием он сейчас не хотел. Дело даже не в том, что генерал Шклярский ему пообещал, что все уладит. Степанов инстинктивно чувствовал, что его втягивают в мутные расклады, но рассматривал это как шанс разобраться в деле библиотекаря.
Информация Шклярского кардинально все меняла. Старый генерал своим немигающим взглядом впился в лицо Степанову и сказал:
— Саша, Берсенев был моим человеком. Детали не имею права раскрывать. Кроме него, в этом проекте участвовали еще несколько человек.
— Из нашей системы или сторонние?
— Несколько гражданских. Это был долгосрочный проект. Много лет назад. Я его курировал. Мне помогали еще несколько сотрудников. Многих уже нет.
Степанова осенила догадка.
— А наш полковник каким-то образом был задействован?
Шклярский кивнул.
— Он не имел доступа ко всей информации, но иногда участвовал в оперативном сопровождении. Правда, это было много лет назад. Он тогда еще капитаном был.
Степанов опешил.
— Так а почему он сразу не сообщил об этом? Все могло по-другому сложиться, я времени меньше потратил бы.
— Это было согласовано. — Видно было, что слова даются генералу тяжело. — Мы считали, что убийца — один из участников проекта.
— А мотив?
— Я был уверен, что им двигали религиозные побуждения. Не выдержала психика.
Степанов немного подумал.
— Но сейчас вы изменили свое мнение? Из-за пятна на пальце?
Шклярский молча кивнул. Степанов спросил:
— Можете объяснить, что здесь не так?
— Попробую. Стилет подразумевал религиозный подтекст. Отпечаток пальца снимали совершенно для других целей. Материальных.
Степанов посмотрел генералу в глаза.
— Артур Владимирович, сказали «а», говорите и «б». Мы и так много времени впустую потеряли.
Шклярский нехотя признался:
— Отпечатки больших пальцев трех человек на доверенности дают право на распоряжение банковским счетом в одном из зарубежных банков.
— Трех человек, которые участвовали в проекте?
— Да.
— А кто мог знать об этом?
Шклярский с досадой ответил:
— В том-то и дело, что никто, кроме них самих и меня. И если допустить религиозный мотив я еще могу, учитывая специфику проекта, то материальный аспект тут совершенно абсурден — эти люди не стали бы убивать из-за денег.
— Когда дело касается денег, всякое бывает, — скептически скривил губы  Степанов. — Но вам виднее. Если мотив убийства — отпечаток пальца, то остальные фигуранты тоже под угрозой?
Шклярский твердо сказал:
— Именно. Поэтому мне нужна твоя помощь.
Степанов вздохнул.
— Вы же понимаете, что я не частный детектив.
— Конечно. Иначе ты бы здесь не сидел. Это внутреннее дело нашей конторы. И разгребать его придется конторским. Но я пока не хочу бить в колокола, чтобы не привлекать внимания.
Степанов спросил:
— Что предлагаете?
— Моих людей необходимо предупредить, но так, чтобы не спугнуть убийцу. Дальше по ситуации. Один из них сейчас точно в Феодосии, второй едет к нему. По моим расчетам сегодня ночью или завтра утром должен быть на месте. Третий под вопросом. Я подозревал его, но если цель убийцы — отпечаток пальца, то третий тоже в опасности.
— И вы готовы раскрыть мне личности своих людей?
Шклярский разозлился.
— А ты предлагаешь мне о них в сводках читать? Саша, нужен конкретный ответ — ты летишь в Крым?
Степанов просто сказал:
— Да.
Шклярский с заметным облегчением кивнул.
— Отлично. Запоминай. Викарный архиерей Иоанн, Феодосия, улица Вересаева, дом семнадцать…
— Секундочку, Артур Владимирович. А что значит викарный?
Шклярский сделал нетерпеливый жест.
— Викарий — епископ без епархии. В Крыму епархия одна — Крымская. Иоанн — архиепископ Феодосийский и Керченский, а подчиняется митрополиту Крымскому и Симферопольскому. Не забивай себе голову ненужными подробностями, — он продолжил, глядя Степанову в глаза. — Второй — Иван Иванович Петров. Пенсионер из Карелии. И третий — Светлицкий Андрей Сергеевич. Скорее всего, у архиепископа ты встретишь кого-нибудь из них или даже обоих. Петров мне звонил, когда выезжал с места пребывания, у них есть такая обязанность. Но Светлицкий — мутный, он давно вышел из-под контроля.
— А почему вы думаете, что Светлицкий тоже в Крым поехал?
— Точно я этого не знаю, но могу предположить.
Степанов задал еще несколько вопросов, но уже понимал, что генерал сгрузил на него всю тяжесть ситуации и теперь ждет только положительный результат.
Степанов расположился за свободным столиком, поставив тарелку с сосисками и стакан кофе. По соседству с ним сидели четверо парней с девчонками, все в кожаных куртках со множеством блестящих заклепок — очень колоритные персонажи. Степанов слышал, что у московской мотоциклетной молодежи есть такое развлечение — приехать ночью в аэропорт попить кофейку.
Один из ребят, перехватив любопытный взгляд Степанова, усмехнулся и спросил, рисуясь перед девчонками:
— Что, дядя, интересно? Никогда в своем колхозе не видел рокеров?
Степанов засмеялся:
— Не, у нас только на тракторах гоняют… Кстати, рокеры, нет ли у кого из вас жетончика для телефона?
Один из них порылся в карманах, достал жетон и положил на стол перед Степановым.
— Держи. Благодарности не надо.
— Все равно спасибо. Буду вспоминать московских рокеров добрым словом.
Парень усмехнулся.
— Мы «ночные волки».  И мы не очень добрые.
Степанов пожал плечами.
— Все относительно. И волки бывают очень дружелюбными, когда их приручают. Удачи вам, парни.
Степанов доел сосиски, и взяв с собой пластиковый стаканчик с кофе, направился к таксофонам. Набрав номер, он долго слушал длинные гудки, пока заспанный голос на том конце провода не ответил:
— Задорожный. Говорите.
— Вася, это Степанов. Я лечу на Украину. Мне нужно, чтобы ты меня подстраховал если что.
Вася недовольно буркнул:
— Степанов, ты мне вчера спать не дал и сегодня продолжаешь? Что у тебя стряслось?
— Не по телефону точно. Мне надо срочно быть в Феодосии. Мой шеф еще не в курсе.
Задорожный проснулся окончательно, это даже по голосу чувствовалось.
— Степанов, ты в какой-то блудняк вписался, что ли?
— Вася, я вернусь, тебе расскажу. Я лечу в Симферополь, оттуда в Феодосию. Это все связано с делом библиотекаря.
Задорожный немного помолчал, что-то обдумывая. Потом сказал:
— В Феодосийском управлении Службы безопасности найдешь полковника Федора Задорожного. Это мой кузен. Если что, сошлешься на меня.
— Спасибо, Вася.
— Будут новости, звони. Чем смогу, помогу.
Степанов попрощался, повесил трубку и пошел искать выход на посадку.


43. Крендель

Место для наблюдения Крендель выбрал почти идеальное. Ему было видно всю улицу, а машина не бросалась в глаза прохожим. Конечно, в такой ранний час здесь не было ни души, но все могло измениться в любую минуту. Он поудобнее устроился на сиденье, слегка откинув спинку, и скрутил из обрывка газеты кулек, собравшись грызть семечки.
У него было прекрасное настроение. Крым — его дом, его земля, где прошла значительная часть его жизни. И Феодосия, Кафа, где он знал каждый закоулок, заряжала его своей тысячелетней энергией. Город, который он любил с детства, хотя родился в другом месте — в селе Соколиное недалеко от Бахчисарая, которое раньше называлось Кёккёзы или Коккозы.
Кренделя никогда не интересовала история, но в памяти почему-то сохранились детские воспоминания о том, как старики рассказывали про предков — генуэзских евреев, обосновавшихся в Крыму еще в тринадцатом веке. Странным образом разговоры эти затрагивали судьбу крупного торговца из Кафы Ходжи Бикеш Кёккёза. Конечно, за столько лет семейные истории превратились в легенды, где уже трудно было найти рациональное зерно, но именно Кафа всегда пробуждала в нем ощущение прикосновения к тайне.
Боковым зрением он отметил в зеркале какое-то движение и обернулся. Поодаль запарковался черный внедорожник «Форд» на больших колесах с хромированными дисками. Кренделю всегда нравились американские машины, он и так-то любил их рассматривать, а сейчас просто впился взглядом — ему стало интересно, кто это приехал в такой ранний час. Номера он не мог разглядеть, а черные стекла с глухой тонировкой не давали понять, сколько человек в машине.
Из внедорожника вылез парень лет тридцати в кожаной куртке и черных джинсах, в зубах сигарета. Огляделся по сторонам и направился к дому архиепископа. Попытался заглянуть в окна, но занавески не дали. Докурил сигарету и отбросил окурок в сторону. Еще раз внимательно оглядел улицу и подошел к входной двери. Постоял, потом наклонился, видимо, намереваясь прислонить к ней ухо, но дверь вдруг открылась. Парень немного замешкался, но все же вошел внутрь.
Крендель почувствовал, как у него натянулись нервы — ощущение, что он смотрел захватывающий фильм. Он знал, что увидит в доме парень — труп архиепископа. Но Кренделю стало интересно, какая будет на это реакция. Он невольно увеличил скорость, с которой грыз семечки и плевал шелуху — внутреннее напряжение росло с каждой секундой. Крендель вдруг услышал вой сирен, который быстро приближался, и еще больше занервничал.
Дальше все было как в хорошем боевике. Парень выскочил из дома в тот момент, когда на улицу одна за другой начали вылетать милицейские машины с сиренами и мигалками. Он попытался убежать, дернулся, но его уже окружили люди в форме, вооруженные автоматами и пистолетами. Крендель даже сполз по сиденью, подсознательно желая стать невидимым.
В зеркале он видел, что из черного внедорожника вылез высокий старик. Кренделя поразило, что обликом он очень напомнил Светлицкого. Старик подошел поближе к дому архиепископа и просто наблюдал за происходящим. Рядом с ним встала длинноволосая девчонка в расклешенных джинсах и американской армейской куртке и вцепилась в его руку. Крендель понял, что в «Форде» вряд ли кто-то остался.
Милиция оцепила дом. На улице быстро собирался народ — из близлежащих домов текли людские ручейки, превращаясь в поток. Новость об убийстве мгновенно облетела весь квартал. Теперь Крендель мог вполне безопасно выйти из своей машины и раствориться в толпе. Он занял такую позицию, чтобы не терять из вида старика и девчонку и в то же время видеть парня, которого заковали в наручники и посадили в милицейскую «Волгу».
Светлицкий оказался прав — на тесную улицу подъезжали все новые машины, из которых вылезали важные люди в погонах с большими звездами. Проезд оказался настолько забит, что даже «скорая» с мигалками не смогла подъехать к дому архиепископа. Водитель попытался включить сирену, но кто-то из милиции ему махнул рукой, приказывая ждать, и он смирился.
Крендель посмотрел на часы — он здесь уже больше часа, пора звонить Светлицкому, докладывать обстановку. Он еще раньше заприметил на углу синюю ракушку таксофона и направился к нему. По пути рассмотрел номера на черном «Форде» — карельские.
Светлицкий трубку снял после первого же гудка — Крендель понял, что тот сидел в холле рядом с телефоном.
— Босс, тут все сложно. Кругом «звезды». Из Карелии приехали трое туристов. На черном «Эксплорере». Одного заластали. Остался старик и девчонка, с виду такая ничего вроде.
— Про девчонку не знаю, а старик мне очень нужен. Мне надо с ним поговорить. Но не вздумай какой-то вред ему причинить. Он способен убить взглядом.
Крендель озадаченно спросил:
— Так что же, мне его просто в гости пригласить?
— В общем-то, да, — усмехнулся Светлицкий. — Просто скажешь ему, что это для вящей славы Господней, он поймет. Можешь меня назвать.
— А с девчонкой что делать? Они вместе…
— Решай сам по ситуации. У меня к ней нет вопросов.
— За домом можно больше не наблюдать?
— А что ты там еще можешь увидеть? Как будут носилки с трупом выносить? Меня живые люди интересуют, а не мертвые.
Крендель вернулся к дому архиепископа. За это время толпа любопытных стала больше. Каждого выходящего из дома тут же с перешептыванием обсуждали — город маленький, каждый начальник на виду. Здесь отметился и районный прокурор, и начальник горотдела милиции, и несколько чинов из Службы безопасности. И о каждом из них люди в толпе знали столько всего интересного, что могли до вечера делиться сведениями.
Крендель не сразу отыскал высокого старика и девчонку. Он высматривал их в толпе, а они, оказывается, отошли к машине и просто молча стояли. У девушки был очень потерянный вид, она только что не плакала. А старик сосредоточенно смотрел в землю под ногами и о чем-то напряженно думал. Крендель подошел к ним и поздоровался:
— Здравствуйте. Мой начальник хочет вас видеть. Вы согласны съездить со мной?
Старик перевел взгляд на него.
— Кто ваш начальник?
— Андрей Сергеевич Светлицкий.
Старик на удивление легко согласился:
— Хорошо. Куда нужно ехать?
— В Береговое, это рядом с городом. Пойдемте, у меня машина стоит неподалеку. Попробуем выехать отсюда. Девушка подождет здесь.
Старик посмотрел ему в глаза и медленно покачал головой.
— Нет. Поедем на этой машине. Садитесь за руль. И девушка поедет с нами. Без вариантов.
Крендель не отвел взгляд, но и спорить не стал, просто кивнул. Старик слегка подтолкнул девушку к машине.
— Янка, мы едем в гости. Ты со мной.
Она растерянно спросила:
— Иван Иванович, а как же Джем? Что с ним теперь будет?
Он серьезно сказал:
— Пару дней будет нелегко. Но дальше проще. Думаю, мы решим эту проблему.
— Почему мы не можем пойти и сказать им, что Джем ни при чем, что мы только приехали?
Иван Иванович пожал плечами.
— Потому что в данный момент это никого не интересует. Всему свое время. И сейчас у нас другие задачи.
— Может, я останусь здесь? Буду наблюдать… Или попробую им все объяснить…
Иван Иванович твердо сказал:
— Янка, ничего с Джемом не случится. Его отпустят. Если не сегодня, то завтра точно. Не переживай. Нам надо ехать.
Крендель выжидающе смотрел на них, не вмешиваясь в разговор. Иван Иванович перехватил его взгляд и указал на машину.
— Поехали. Справитесь с управлением?
Крендель без слов сел за руль, несколько секунд осматривался, привыкая к обстановке, потом повернул ключ зажигания и завел мотор. Иван Иванович сел рядом, а Янка забралась на заднее сиденье. Крендель аккуратно развернул машину и направил ее в переулок, который вел на параллельную улицу. Еще через несколько минут черный внедорожник быстро ехал к выезду из города.


44. Янка

Солнце весело плескалось на мелких волнах, облизывавших длинный песчаный пляж, но море ничуть не радовало Янку. Казалось бы, совсем недавно она стояла на горе Тарно, смотрела на зеркальную гладь Онежского озера и мечтала о Крыме, но когда оказалась на берегу Черного моря, не испытала ни радости, ни удовлетворения — все убила подкравшаяся серая тоска.
В один момент все перевернулось. Искра Джема, ярко пролетевшая через последние сутки, вдруг погасла, и Янка очень остро ощутила себя даже более одинокой, чем несколько дней назад. Странно, как можно за считанные часы так привязаться к человеку, что без него все кажется пустым.
Иван Иванович словно отгородился от нее, погрузившись в свои мысли. Водитель, неприятный лысый тип, за всю дорогу не сказал ни слова. Янка тоже не делала попыток заговорить, и в машине висело тяжелое молчание. Они ехали вдоль моря, но не обращали на него никакого внимания, будто этот пейзаж был для них совершенно обыденным.
Янка действительно не знала, что делать. Она верила, что в этой машине оказалась неслучайно, но кто мог сказать, к чему это приведет? Она не понимала, куда сейчас едет, зачем ей эти люди, для чего им нужна она. Ей хотелось плакать, и где-то в черной глубине души смутно зашевелилось желание уколоться.
Внезапно Иван Иванович обернулся к ней.
— Хватит, девочка. Не расстраивайся. Тебя никто не оставит. Ты под защитой.
Она с трудом удержалась, чтобы не разреветься.
— А мы Джему поможем?
Он коротко ответил:
— Да, — и снова замолчал.
Лысый остановил машину на площадке у высокого красивого забора, за которым виднелся большой коттедж из желтоватого ракушечника.
— Приехали. Добро пожаловать.
Иван Иванович помог Янке выйти из машины, и они вслед за лысым прошли в калитку. Поднялись по ступенькам на застекленную террасу, и тут Янка даже немного испугалась. Их встретил высокий седой старец, похожий на Ивана Ивановича как брат-близнец. Он был одет в черные джинсы и черную рубашку с воротником-стойкой, а на шее висел кожаный галстук-боло с крупным камнем в серебряной оправе.
— Здравствуйте, — растеряно пробормотала Янка и отошла чуть в сторону, наблюдая за Иваном Ивановичем и хозяином дома. Лысый встал рядом с ней и ждал, сверля взглядом Ивана Ивановича.
Два старца стояли и молчали, глядя друг другу в глаза. Янка затруднилась бы сказать, сколько времени это длилось, но пауза затянулась. Внезапно хозяин дома сделал шаг вперед и крепко, от души обнял Ивана Ивановича.
— Здравствуй, Мирек. Я не видел тебя целую вечность, брат.
Иван Иванович тоже обнял его.
— Анри, брат, это ведь не ты убил Антония и Лонгина?
Анри усмехнулся.
— А у тебя была такая мысль? Ты реально думал, что я могу убить своих братьев?
Иван Иванович отстранился от него.
— Знаешь, я не хотел об этом думать. Но Антоний был уверен, что это ты убил Лонгина из-за жезла Гермеса.
Анри грустно улыбнулся.
— У Лонгина не было жезла, брат. А у Антония я действительно забрал жезл, ему он уже был не нужен.
Иван Иванович ощутимо напрягся.
— Ты был у Антония?
— Да. Но не я его убил. Но давай обо всем поговорим по порядку. Нам уже некуда спешить. Давайте пройдем в гостиную. Моего помощника зовут Крендель. А как зовут твою спутницу?
Иван Иванович немного подумал и тихо ответил:
— Иоанна. Это дочь Лонгина.
Янка почувствовала, что деревянный пол зашатался у нее под ногами, и она точно бы упала, если бы Крендель замешкался и не успел ее подхватить. Анри внимательно посмотрел на нее и приказал Кренделю:
— Отведи девочку в холл и дай попить. А мы пока поговорим.
Крендель усадил Янку в кресло в просторной комнате и налил ей стакан воды.
— Хочешь пару капель коньяка? Успокаивает хорошо…
Янка замотала головой.
— Не, спасибо, мне уже лучше.
Крендель уселся в соседнее кресло.
— Ну и ладно. Мы тут с тобой посидим, я думаю, им есть о чем поговорить без нас.
Янка прикрыла глаза рукой. У нее начал складываться какой-то паззл, но еще не хватало большого количества деталей. Она ничего не знала о своем отце. Мать всю жизнь старательно обходила эту тему, но бабка как-то рассказала Янке, что ее отец — иностранец. Мать познакомилась с ним в Варшаве, где работала переводчицей, и это существенно отразилось на ее карьере, так что ей даже пришлось уехать в Карелию.
Подробностей бабка не говорила, как Янка ни пытала. Сейчас почему-то вспомнилось, что ежемесячно мать ездила на Главпочтамт и получала какие-то денежные переводы. Иногда мать брала ее с собой, когда встречала после уроков — школа находилась на той же улице, и Янка с детства любила готический шпиль Главпочтамта и белые башенные часы.
Мамочка… Янку душили слезы, а в горле встал тугой комок. Понемногу они с матерью отдалились друг от друга. Янка поступила в университет, а мать все чаще болела, угасая на глазах. Конечно, Янка не бросала ее, ухаживала за ней, помогала во всем. Но у них уже не было доверительного общения. Янка считала, что мать все равно ее не понимает, поэтому нет смысла посвящать ее в детали своей жизни. Тем более, у Янки началась череда бурных студенческих романов, и она окунулась в них с головой.
Мать тихо скончалась ранней весной, когда начал таять снег, а южный ветер с озера приносил с собой влажную свежесть. И мир разом опустел. Янку потом часто мучило сожаление, что они с матерью не договорили, не сказали друг другу что-то важное, не смогли найти слова — и ничего уже нельзя исправить. Так бывает иногда — слишком поздно приходит понимание, как много значит человек, когда его уже нет рядом.
А сейчас Янку жгла мысль, что все это время у нее был отец, но она узнала о нем только после того, как его убили. И в этом была какая-то фатальная несправедливость, которую ничем уже не исправить. Ее захватило чувство обиды на Ивана Ивановича — получается, он все время знал про ее отца, но даже не сделал попыток заговорить об этом. А ведь тогда, в вологодских полях, был самый подходящий случай.
С другой стороны, она до сих пор не понимала смысл происходящего вокруг нее, поэтому посчитала правильным не давать волю эмоциям. И обида не могла лишить ее доверия к Ивану Ивановичу — Янка инстинктивно чувствовала, что именно он поможет ей в этой странной ситуации. Ей оставалось только набраться терпения и ждать, чем все закончится.
Она спросила у Кренделя:
— Почему вас так зовут?
— Сам не знаю, — кривовато усмехнулся он. — Это с детства так. Может, потому что у меня фамилия Гриндель?
Янка понимающе кивнула.
— Возможно. А имя у вас есть?
— Есть. Шломо. По-русски — Соломон. Только все меня зовут Кренделем. Я привык.
Янка немного помолчала и все-таки решилась спросить:
— Как вы думаете, Шломо, почему мы здесь?
Он ни на секунду не задумался.
— Потому что мы все идем за своей судьбой.
В этот момент дверь в комнату приоткрылась, и Анри громко позвал с террасы:
— Крендель, можно тебя на минуточку?
Он поднялся с кресла и подмигнул Янке.
— Вот так обычно и звучит голос судьбы для меня. А потом оказываешься где-нибудь за пару тысяч километров от дома…
Крендель вышел из комнаты, оставив Янку наедине со своими мыслями.


45. Джем

— Сними с него наручники, — приказал худой оперативник с узким длинным лицом своему младшему напарнику.
Молодой опер в модной кожаной куртке подошел к Джему, неудобно сидевшему на стуле с руками за спиной, и расстегнул браслеты. Джем потер запястья и осмотрелся. Обстановка в кабинете выглядела очень непрезентабельно. Два обшарпанных стола, пара сейфов, неаккуратно выкрашенных синей краской, перекидной календарь на белой стене, давно немытое окно с решеткой между рам. Опер уселся за свой стол, не отрывая взгляда от Джема.
Худой представился:
— Я начальник уголовного розыска майор Карпинский Николай Владимирович.
Джем кивнул.
— Не скажу, что рад знакомству, но раз уж так получилось…
Майор подвинул к нему красно-белую пачку сигарет «L&M» и тяжелую стеклянную пепельницу.
— Можешь курить, если хочешь.
Джем вытащил одну сигарету из пачки, прикурил от зажигалки и глубоко затянулся. Майор листал паспорт Джема, который забрали у него из куртки при личном обыске после задержания. Внимательно изучив штамп прописки, удивленно поднял глаза на Джема.
— Ты из Карелии приехал, чтобы архиепископа убить?
Джем усмехнулся.
— Майор, ты реально на меня примеряешь мокруху? Не имея ничего — ни орудия убийства, ни мотива, ни следов? Я уже на месте операм говорил ведь, что ни при чем здесь. Просто совпало так.
Опер пристально посмотрел на Джема.
— Ну тогда давай, расскажи нам свою версию, для чего ты оказался в доме убитого в такое время, и что ты там делал?
Джему даже не пришлось напрягаться, интонации сами звучали честно и убедительно.
— Я хотел поговорить с архиепископом Иоанном по личному вопросу. Подошел к двери, она оказалась не заперта, я вошел. Прошу учесть, что я несколько раз кричал, звал хозяев. Вот тот старичок, который был там в доме, монах, мог бы это подтвердить. Я заглянул в комнату, там труп. Я понял, что разговаривать уже не с кем, решил уйти. Тут этот старичок не хотел меня выпускать, схватил меня. Я испугался, вырвался, выбежал на улицу, а тут уже кавалерия подскочила, мне ласты заплели. И все.
Карпинский сочувственно кивнул.
— Ну да, ты просто оказался не в том месте и не в то время. Обычно так и бывает. А ты что, был знаком с архиепископом?
Джем помотал головой.
— Не. Только хотел познакомиться. Мне про него знакомый рассказывал. Говорит, очень верующий человек. А у меня как раз проблемы духовного плана. Вот и хотел с ним поговорить.
— Что за знакомый? — Опер внимательно слушал, делая какие-то пометки ручкой в блокноте.
— Иван Иванович Петров. Тоже из Карелии. Они с детства вроде бы друзья, но я точно не знаю.
— А почему ты в такую рань поперся? Время для визита к незнакомому человеку уж больно неподходящее.
— Так-то да, — согласился Джем. — Но я только приехал, решил наудачу заглянуть. Думаю, если получится сразу поговорить, то и не буду время терять.
— Когда приехал? На чем приехал?
— На своей машине. «Форд Эксплорер». Топовая комплектация «Эдди Бауэр». Мотор четыре литра, сто шестьдесят кобыл. Люк, кондей, магнитола.
Майор усмехнулся.
— Ты мне его продать, что ли, хочешь? А где сейчас машина?
— Так там и осталась. Вы же ничего у меня не стали спрашивать на месте. Обрадовались, что злодея изловили, дело раскрыли, небось думали уже новые дырки в погонах делать.
— Мне не светит, — махнул рукой Карпинский. — А с кем ты приехал?
— Вот со своим другом Иваном Ивановичем Петровым и приехал. И, кстати, на вашем въездном посту меня зарегистрировали — там гаишник-лейтенант и время отметил, и номер, и мои данные. А заластали меня минут через двадцать, самое большое двадцать пять. Вот вы себе как представляете? Я только примчался и сразу архиепископа на пику поставил?
Майор заинтересовано посмотрел на Джема.
— Ты ранее судим? Отбывал наказание в колонии?
— Да ну, с чего вы взяли… Я вообще-то законопослушный гражданин, предприниматель, цветами торгую.
— Что-то у тебя выражения проскальзывают не очень предпринимательские, больше нашему контингенту присущие.
Джем глубокомысленно изрек:
— Самые обычные выражения. Так сейчас вся страна разговаривает.  Революционные перемены в обществе. А лексикон отражает суть этих перемен.
По лицу майора пробежала насмешливая гримаса.
— У нас уже другая страна. Украина не Россия.
Джем скрестил руки на груди.
— Да мне пофиг. Я в политику не лезу. А в Крым как с детства ездил, так и буду ездить. И можно подумать, у вас тут по-другому народ разговаривает.
Карпинский легонько постучал ручкой по блокноту.
— А какой у тебя вопрос был к архиепископу?
Джем приподнял брови и веско произнес:
— А вот это уже секрет. Не обязан отвечать. Тайна исповеди и все такое. Я тебе сказал — это связано с религией.
— Нет уж. Вот смотри, как это выглядит со стороны. Человек приезжает за три тысячи километров, и его арестовывают рядом с трупом. Ты думаешь, к этому человеку не будет вопросов?
— Конечно, будут, — согласился Джем. — Так ведь я тебе и отвечаю на них. Но мои духовные проблемы не в твоей компетенции и к расследованию не относятся. Так что давай о чем-нибудь другом спрашивай.
Майор задумался. Потом обратился к молодому оперу:
— Позвони ребятам на пост, узнай, действительно ли они регистрировали этого духовного искателя. Пальцы у него откатали уже?
— Да, товарищ майор. Уже пробиваем по картотеке.
— Съезди на место, досмотри его машину. Если что, пригони ее сюда. Мне тоже интересно взглянуть на четырехлитровый мотор о ста шестидесяти кобылах.
Оперативник понимающе покивал и вышел из кабинета. Джем спросил:
— Вы вообще меня собираетесь отпускать? А то я пожрать бы не отказался.
Майор улыбнулся кривовато, но без злобы.
— В камере покормят. У нас обед по расписанию, ты успеваешь еще.
— Майор, вот зачем ты меня мучаешь? — приуныл Джем. — Какая камера? И так ясно, что архиепископа я не убивал.
— Вероятно, не убивал, — подтвердил Карпинский. — Но разобраться, что ты за фигура, мы обязаны. По закону имею право закрыть тебя на семьдесят два часа. Пока запросы сделаем в Карелию, мало ли что там на тебя найдется. А ты пока вполне можешь с дороги отдохнуть.
Джем вздохнул.
— Вот так у вас относятся к туристам. А ведь я, между прочим, гость города. Хотел посмотреть Генуэзскую крепость…
Карпинский развеселился.
— Вот мы тебя и встречаем, как дорогого гостя. Апартаменты тебе приготовили. Я даже договорюсь, чтобы отдельные были.
Джем возразил:
— Ага, и мне трое суток от тоски в одиночке подыхать? Нет уж, если закрываешь меня, то хоть к приличной публике определи, чтобы время быстрее пролетело.
Опер уточнил:
— Ты точно ничего не хочешь добавить? Готов все для протокола повторить?
Джем закатил глаза.
— Блин, Николай Владимирович, ты надо мной тут эксперименты ставишь, что ли, психологические? Ты и так по пятому разу мне одни и те же вопросы задаешь, так еще и записывать теперь будешь?
Карпинский немного подумал.
— Короче, ты сейчас мне не очень нужен. Посмотрим, что на тебя из России придет. Тогда и протокол допроса составим. Надумаешь что-то сказать, вызовешь меня в изолятор.
Джем кивнул.
— Ты, главное, не забудь про меня, когда время придет выпускать. А то придется консула вызывать. Нарушение гражданских прав и все такое.
Майор засмеялся.
— Такие, как ты, у нас каждый день пачками. Если бы к каждому консул ездил, то ему только этим и пришлось бы заниматься. Но ты не переживай. Я не людоед. Если ничего за тобой нет, ты мне не нужен.
Толстый сержант с каноническими запорожскими усами отвел Джема в подвал здания. Унылая процедура с составлением описи вещей из карманов, раздеванием догола и детальным досмотром одежды была Джему знакома — он пару раз бывал в подобных заведениях, правда, недолго. Поэтому сейчас без особых эмоций смотрел, как дежурный по изолятору прощупывает швы его куртки и выворачивает карманы.
— Шнурки вынимай и ремень вытаскивай, — приказал милиционер и посмотрел на свет стодолларовую купюру, которую Джем всегда держал в потайном кармане. — Деньги будешь записывать?
— А какие варианты? — полюбопытствовал Джем.
— Мало ли захочешь чего купить. Чаю там или сигарет… Или из еды что-то, — дежурный многозначительно уставился Джему прямо в глаза.
— У-гу, — понимающе протянул Джем. — Надеюсь, в вашей гостинице цены не заоблачные.
— Твоих баксов на пару дней точно хватит. Так что не переживай.
Джем равнодушно согласился:
— Ладно, договорились. Не забудь только по смене передать, когда домой соберешься.
Дежурный хитро подмигнул.
— Продуманный… Не волнуйся, у нас все отлажено.
Он провел Джема по коридору мимо ряда металлических дверей с мощными замками и открыл одну.
— Заходи, располагайся.
Джем вошел в тесную полутемную камеру и огляделся. Двухъярусная шконка без матрасов, на которой валялся бородатый мужичок в тельняшке, небольшой деревянный стол, привинченный к стене, почерневшая раковина со ржавым краном, унитаз в полу — классический для таких мест антураж, но Джему уже было все равно. Он сказал мужичку:
— Здорово, бродяга. Я — Джем.
Тот заинтересовано повернулся на бок и приветственно протянул руку.
— И тебе не хворать. Меня зовут Ильич.
Джем легонько ударил по его ладони, залез на второй ярус и, как мог, поудобнее устроился на железных полосах шконки. Куртку он аккуратно свернул и положил под голову.
— Короче, Ильич, меня не кантовать, я — спать. Будет обед, толкнешь. Потом потрещим если что.
Он закрыл глаза и тут же заснул, как будто провалился в черный тоннель.


46. Петров

Иван Иванович смотрел на Анри и еле заметно улыбался. Он никогда даже в мыслях не называл его Светлицким, Анри для него оставался Анри Волохонским с того дня, как они познакомились в коллегиуме. Последний раз они встречались очень давно, лет десять назад, но Анри почти не изменился внешне, разве что добавилось несколько морщин. Анри тоже разглядывал его и с удовлетворением констатировал:
— Да, брат, мы не меняемся.
— Во всяком случае, внешне. А внутри?
— Естественно. Мы уже другие, но еще не до конца. В этом смысл пути — измениться самому, не изменяя цели.
Иван Иванович чуть наклонил голову набок.
— А разве у тебя не изменилась цель, брат?
Анри понимающе прищурил глаза.
— Ты про жезлы сейчас, Мирек?
— Жезлы — это только отражение, — не упрекал Иван Иванович, а размышлял. —Ты идешь за ними, но отражение не может быть Светом.
— В этом мире все только отражение, нет ничего настоящего, — спокойно, без эмоций, парировал Анри. — Мы только пытаемся разглядеть то, что связывает нас с вечностью. Жезлы — не цель, а средство на пути к Свету. И у нас есть свобода самим выбирать себе эти средства.
— До тех пор, пока это касается лично нас. — Иван Иванович немного помолчал, подбирая слова. — Но твои планы ведь касаются всего мира?
— Да, этот мир серьезно поврежден. Мастеру нужна помощь, — серьезно ответил Анри. — Но сейчас нам надо думать не об этом. Двое наших братьев убиты.
Иван Иванович пристально посмотрел ему в глаза.
— Анри, Лонгин убит стилетом.
— Антоний тоже. — Анри не отвел взгляд. — Вопрос — чьи это стилеты? Мои — у меня. Я хотел их показать Антонию, чтобы у него больше не было таких гнилых мыслей, будто я убил Лонгина. И вот ведь трагическая насмешка — если бы я не ждал, пока мне их привезут сюда, а сразу отправился к брату, то, возможно, он был бы жив.
— А мои стилеты — у меня. Отсюда два вопроса: кто убил и зачем?
Анри поднялся с кресла и налил в стакан минеральной воды. Сделав большой глоток, он предложил:
— Тебе налить? Хочешь водички попить? — И задумчиво добавил: — Я думаю, по каким-то причинам нас сливают. Мы больше не нужны Престолу.
Иван Иванович резко возразил:
— В это невозможно поверить.
— Но ты же смог поверить, что их убил я, — усмехнулся Анри. — Почему бы не поверить, что у Престола поменялись планы?
— Нет. Нет и еще раз нет. Такого просто не может быть.
— Да, Мирек? Ты так уверен в этом? — удивленно приподнял брови Анри. — И тебя не смущает то, что кардинал Йозеф стоит во главе Конгрегации доктрины веры, Святой инквизиции?
Иван Иванович рассудительно заметил:
— Даже если существуют серьезные разногласия в ближнем круге Святейшего, это не причина ликвидировать нас.
— Ошибаешься. Мы знаем слишком много, чтобы про нас могли просто забыть.
Иван Иванович помотал головой.
— Нет, Анри, я даже обсуждать такой вариант не хочу. Это нереально.
— А что реально? Нас было пятеро. Двое убиты. Один парализованный инвалид в кресле. Остаемся мы с тобой. Получается, убийца или ты, или я. Ну, или Шклярский, но это уже вообще фантастика. Ты знаешь, что дом Лонгина сожгли дотла?
— Нет. А тебе откуда известно?
— Я туда отправлял Кренделя. Но он приехал уже на пепелище.
Иван Иванович задумался.
— Надо понять, почему их убили. Если жезлы не мотив, то какая причина действовать так?
— А, значит, ты считал, что ради жезлов можно убить, это оправдано? — в голосе Анри прозвучал сарказм.
— Я тебе честно скажу — я ничего не считал. Я хотел разобраться. Но. Большое «но». В лесу моего человека ждала засада. Ты посылал бандитов.
— Мне надо было с тобой поговорить. Я поручил привезти тебя, но не причинять никакого вреда. Твоего человека планировалось заменить моим. Но как получилось, так получилось.
Иван Иванович воскликнул:
— Но почему ты не мог просто позвонить и договориться о встрече?
— Из-за жезлов. Я не знал, у кого третий. Да и сейчас не знаю. Думал, что может быть у тебя, и ты вряд ли захочешь со мной встретиться.
Иван Иванович согласился.
— Лонгин мне говорил, что встречался с тобой в Москве. И ты его пытался убедить в правильности своей идеи. Я не на твоей стороне, Анри, я не хочу помогать тебе собирать жезлы.
Анри возразил:
— Я и не прошу тебя ни о чем. Но нам надо разобраться, что мы должны сделать.
Иван Иванович немного помолчал и спросил:
— А ты связывался со Шклярским?
— Нет, Мирек, — чуть скривил губы Анри. — Я не думаю, что в этой ситуации он сможет чем-то помочь.
— А ты не думаешь, что он сам может стать жертвой, если действительно речь идет о Первом круге?
— Может, — согласился Анри. — И ты, и я тоже. Поэтому нам нужен план действий.
— Я это вижу так. Надо позвонить Шклярскому, предупредить его. И мне надо вытащить из милиции своего человека.
— Который моих людей пострелял? — чуть прищурил глаза Анри. — Ладно, не будем об этом… Сам поговоришь со Шклярским, или мне это сделать?
— Поговори ты.
Телефонный разговор получился коротким. Анри в двух словах рассказал об убийстве архиепископа, а дальше только слушал, периодически кивая.
— Хорошо, — сказал он через несколько минут и положил трубку. Посидел, глядя сквозь Ивана Ивановича, потом встряхнулся и решительно произнес: — Брат, все вообще не так. У Лонгина кто-то снял отпечаток пальца. Я предполагаю, что у Антония тоже. Это мотив. Убийце нужен доступ к казне. А поскольку у него есть стилеты — скорее всего, он тоже из Первого круга, но принадлежит к другому региону.
Иван Иванович откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, размышляя. Анри продолжил:
— Шклярский направил сюда одного чекиста из Москвы. Тот не в курсе общей темы, занят только расследованием убийства. Шклярский просил помочь чекисту, но без деталей.
Иван Иванович недоуменно посмотрел на него.
— Интересно, как он это себе представляет? Мы не имеем права рассказывать про «Орион», но должны будем как-то объяснить свое знакомство?
— Он дал ему понять, что мы участники одного секретного проекта госбезопасности. Так что легенда старая.
— Интересно получается. Шклярский отправил сюда человека, еще не зная, что Антония убили.
Анри согласился:
— Значит, он предполагал такой вариант. И смотри, что получается. Если цель убийцы — казна, то у него уже два пальца есть. Шклярский сам теперь под угрозой. Ну и мы с тобой.
Иван Иванович встал с кресла и подошел к окну.
— Брат, мы сейчас вдвоем, а, соответственно, почти в безопасности. Но Шклярский уязвим. Парализованный инвалид — легкая добыча. Наша задача прикрыть его.
Анри долго не стал раздумывать. Открыл дверь в холл и крикнул:
— Крендель, можно тебя на минуточку? — и дождавшись, пока тот появится, быстро поставил ему задачу: — Ты немедленно летишь в Москву. Бери машину, мчи в Симферополь, пытайся на ближайший рейс попасть, хоть пять цен плати. Я еще Косте сейчас позвоню, чтобы он из Питера кого-нибудь направил. Ваша задача — обеспечить безопасность одного старичка в Барвихе, по возможности не проявляя себя. А мы тут дела закончим и тоже подъедем.
Крендель уточнил:
— Машина в городе осталась. Мне на «Форде» ехать?
— Нет. Такси возьми. Я Косте скажу, пусть с «жигулями» решит, чтобы забрали. Ключи только не увези с собой.
Кредель невозмутимо кивнул и пошел собираться. Иван Иванович спросил у Анри:
— А как нам связаться с этим чекистом? Ехать к дому Антония и ждать там?
— Ну, другой возможности я пока не вижу. Или можно попросить девочку съездить, чтобы самим не отсвечивать там. Если она согласится. Ей нужно всего лишь передать ему номер телефона, чтобы он сюда позвонил, дальше все сами с ним решим.
Янка не стала отказываться. Она внимательно выслушала Ивана Ивановича и кивнула.
— Да, конечно. Без проблем. Только у меня нет денег на автобус.
Анри достал несколько купюр из пухлого кожаного бумажника и передал ей.
— Зачем тебе автобус? Возьми такси, так быстрее будет. И на такси вернешься.
Янка снова кивнула.
— Только у меня одно условие. Когда я вернусь, вы расскажете мне о моем отце.
Иван Иванович подошел к ней и обнял.
— Да, Иоанна, я и без условий рассказал бы тебе все. Просто всему свое время. Часто оно движется быстрее, чем нам хочется. А иногда наоборот.


47. Степанов

Всю дорогу от Симферополя до Феодосии Степанов продремал на заднем сиденье таксишной «Волги», приоткрывая глаза, когда водитель-татарин закладывал слишком резкий вираж. В такие моменты Степанов даже немного жалел сквозь сон, что попросил ехать побыстрее — его пожелание было воспринято буквально.
Окончательно проснулся он уже после Насыпного, когда они ехали по окраинам Феодосии. Усилием воли Степанов прогнал остатки сна и заставил себя сесть ровно. Чтобы взбодриться, он открыл баночку американской «кока-колы», которую купил в аэропорту, и в два глотка выпил половину.
Город уже проснулся, переполненные автобусы везли народ на работу, а тесные улочки плотно забили машины. Степанов с любопытством смотрел в окно — Феодосия была для него незнакома, он пытался ухватить ее облик, почувствовать атмосферу. Желтые одноэтажные дома конца прошлого века, растрескавшийся асфальт, старые раскидистые деревья со свежей зеленой листвой — для жителя средней полосы России южный антураж выглядел непривычно, но в то же время очень привлекательно.
«Волга» неторопливо свернула на улицу Вересаева, и Степанов сразу понял, что опоздал. Стая милицейских машин, плотно забившая проезд, ясно говорила о том, что Шклярский не ошибся в оценке ситуации — скорее всего, произошло еще одно убийство. Степанов расплатился с таксистом и вылез из машины, соображая, как лучше ему поступить. Он сознавал всю шаткость своего положения, но его это не особенно напрягало — в любом случае, об этом нужно было думать раньше.
Опытным взглядом скользнув по номерам машин, Степанов понял, что здесь собралось все руководство города. И сейчас было бы глупо как-то себя обозначать, не заручившись поддержкой своего начальства. Затесавшись в толпу зевак, Степанов жадно послушал, что они обсуждают, даже пару раз сам вопросы задал, и через несколько минут у него сложилась более-менее понятная картина происшедшего. Он даже разглядел в милицейском автомобиле лицо парня, которого задержали. Наблюдатели из толпы были уверены, что именно он убил архиепископа.
Начальство понемногу разъезжалось, зеваки потихоньку расходились, на улице стало свободнее. «Волга» с предполагаемым убийцей тоже уехала. Двое крепких санитаров вынесли носилки с телом, покрытым белой простыней, и погрузили в «рафик» с непрозрачными боковыми окнами и надписью по борту: «Судебно-медицинская экспертиза». Коротко захлопнулись двери, и машина уехала. Улица опустела.
 Степанов решил, что настал подходящий момент попытаться осмотреть место преступления. Он подошел к стоявшему у входной двери милиционеру, показал служебное удостоверение и попросил позвать старшего следственной бригады. Через пару минут на крыльцо вышел здоровяк в расстегнутой джинсовой куртке, под которой виднелся пистолет в оперативной кобуре. Он внимательно осмотрел Степанова холодным взглядом серых глаз и сухо представился:
— Капитан Потапенко, уголовный розыск. Слушаю вас.
Степанов показал ему удостоверение и не стал плести словесные кружева, а просто сказал:
— Коллега, у меня в России схожее преступление. В вашу юрисдикцию не лезу, но меня интересуют два вопроса — орудие убийства и есть ли на большом пальце след краски?
Потапенко хмыкнул.
— Надо же. Как ты из России так быстро успел примчаться? Об убийстве только два-три часа назад стало известно.
— А убили когда?
— Предварительно пока, точно не знаем, эксперт считает от восьми до двенадцати часов назад, но может и несколько больше.
Степанов прикинул — когда Шклярский пытался дозвониться, архиепископ скорее всего был уже мертв.
— А убили стилетом?
Потапенко пристально посмотрел ему в глаза.
— Да, стилетом. Ничего не хочешь рассказать?
Степанов только махнул рукой.
— Сами тыкаемся как котята слепые. У нас библиотекаря так же убили в одном райцентре. Стилетом в сердце закололи. А они с архиепископом вроде как знали друг друга. Но точно ничего не известно, потому что дом библиотекаря сгорел. Я, в общем-то, приехал поговорить с архиепископом, думал, наоборот, здесь что-то узнать. А видишь, как получилось. Вы убийцу взяли, я слышал?
Потапенко досадливо скривил губы.
— Маловероятно, что он убил. Следов никаких, да и был он в доме от силы пару минут. Неизвестно только, зачем приперся в такую рань. Тоже из России, между прочим. Конечно, заманчиво на него примерить архиепископа да и вашего библиотекаря. Нашим командирам очень понравилось бы побыстрее отчитаться о раскрытии. Резонанс-то на всю республику, завтра во всех газетах будет, а там и до Киева дойдет.
— Естественно, — понимающе кивнул Степанов. — А если выяснится, что это международная серия…
Потапенко согласился.
— Да, мутно все и нервно. Все наши ферзи здесь уже отметились. Поручений надавали, на контроль взяли. А разгребаться-то нам…
Степанов спросил:
— А что с осмотром трупа? Есть у него пятно краски на руке?
— Да, большой палец правой руки вымазан красной краской. Что это значит?
Степанов пожал плечами.
— Сам бы узнать хотел. У нашего покойника такой же набор — стилет и пятно. И ноль информации. Ладно, спасибо, коллега. Пойду докладывать своему руководству да инструкции получать.
Потапенко подмигнул ему.
— Смотреть место не пойдешь? Мало ли пригодится…
— Я постеснялся спросить, — улыбнулся Степанов. — Но взглянуть, конечно, надо.
Обстановка старого дома сразу же напомнила ему Епифань — минимум мебели и огромное количество книг. Правда, у Берсенева не было столько икон, как у архиепископа, но это объяснимо. Степанов обратил внимание на образ Иисуса, под которым, видимо, и обнаружили труп — на дощатом полу остались засохшие пятна крови. Глаза Христа на иконе показались Степанову очень печальными, как будто Иисус очень сожалел о трагедии, произошедшей здесь. А опущенный уголок рта и поджатые губы словно говорили, обращаясь непосредственно к Степанову — будь внимательнее.
Он спросил у Потапенко:
— Капитан, не выясняли, ничего не пропало в доме?
— Мы опросили его келейника, ну, как бы помощника или завхоза, что ли, не знаю, как это точнее сформулировать. Старый старичок прямо, ему под восемьдесят уже. Тот говорит, что вроде бы все на месте. Но здесь явно что-то искали — сдвинуты почти все вещи, книги тоже трогали.
— Пальцев нет?
Потапенко усмехнулся.
— Ага, еще и визитку бы неплохо, а лучше сразу паспорт убийцы. Нет, коллега, здесь все чисто. Кстати, а почему у вас госбезопасность библиотекарем занимается, а не уголовный розыск?
— Они тоже занимаются, у нас другая задача. У библиотекаря литература обнаружилась нацистская, вот, пытаемся понять, откуда ноги растут.
Потапенко кивнул.
— Понятно. Что-то конкретное выяснить удалось уже?
Степанов сморщил нос.
— Какое там. Туман сплошной. Наша контора пока в архивах копает, а у оперов вообще по нулям. Слушай, а как бы мне поговорить с вашим задержанным?
— Это не я решаю. — Потапенко немного подумал. — Тебе надо с моим начальником провентилировать этот вопрос. Майор Карпинский Николай Владимирович, начальник уголовного розыска. Поговори с ним.
Степанов пожал ему руку и вышел из дома на улицу. Только сейчас он ощутил какой-то особенный аромат в воздухе, весенняя Феодосия даже запах имела свой, отличающийся от средней полосы. Степанов сообразил, что это пахнет морем, и ему очень захотелось пройти на набережную, просто посмотреть, погулять. Ему даже показалось, что он слышит крики чаек где-то вдалеке, а воображение услужливо подбросило картинку синих волн, разбивающихся о прибрежные камни.
Он прикинул дальнейшие планы. Первым делом надо было найти междугородний телефон и отзвониться начальнику отдела. Конечно, разговор предстоял не из приятных, но Степанову, по крайней мере, было чем потушить словесный пожар — схожая картина убийства архиепископа несколько оправдывала несанкционированное нахождение на территории другого государства. Всегда можно сослаться на срочную оперативную информацию, хотя Степанов знал, что по шапке все равно получит.
Помимо этого, надо попытаться встретиться с задержанным из России. Степанов понимал, конечно, что отсутствие у него официального статуса может быть причиной отказа, но надеялся все-таки решить этот вопрос. На крайний случай оставалась возможность попросить о помощи кузена Васи Задорожного. В любом случае, нужен был телефон. Степанов осмотрелся и, определив направление, пошел в сторону убывания номеров на домах.
Сзади раздался приятный голос.
— Извините, ваша фамилия Степанов? Вы из госбезопасности?
Степанов обернулся и увидел симпатичную длинноволосую девушку в расклешенных джинсах и кедах. Она спокойно смотрела на него голубыми глазами и едва заметно улыбалась. Степанов невольно даже приосанился, хотя обычно ходил сутулясь, и улыбнулся в ответ:
— Да, Степанов. А вы кто?
Она качнула головой.
— Это совсем неважно. Меня зовут Янка. Я должна передать вам номер телефона. Вас просят срочно позвонить по нему.
— Кто просит?
Янка улыбнулась уже по-настоящему.
— В данный момент — я. А там вам все объяснят.
Она передала ему небольшой листочек с цифрами и повернулась, собираясь уйти. Степанов осторожно взял ее под локоть.
— Янка, вы не будете так добры проводить меня к телефону?
Она резко высвободила руку и сделала шаг назад.
— А вы сами не найдете, что ли? Видите там синюю ракушку? Это телефон-автомат. Подходите и звоните. А мне нужно идти.
Степанов немного растерянно посмотрел на нее. С одной стороны, ему хотелось немедленно выяснить, кто послал эту девушку, а, с другой, он понимал, что узнать это можно, только позвонив. И в то же время он не хотел отпускать ее, потому что интуитивно чувствовал, что она может обладать какой-то важной информацией. Но Янка элегантно разрешила все его сомнения — повернулась и быстрым шагом пошла по улице. Степанов машинально обратил внимание на ее точеную фигурку, но тут же переключился на предстоящий разговор и направился к телефону-автомату.


48. Шклярский

Ночь пролетела как сон, и утреннее солнце ярким светом заливало просторную гостиную. Генерал так и просидел в своем кресле на колесах до рассвета, хотя Инна несколько раз заглядывала и предлагала отвезти его в спальню. Он знал, что все равно не уснет, только издергается, поэтому согласился лишь на то, чтобы она укрыла его пледом.
Шклярский погрузился в странное безвременье, чувство, которое все чаще охватывало его. Прошлое, настоящее и будущее растворились в белесой дымке, где единственным ярким пятном оставался красный телефон на столе. Генерал с надеждой смотрел на него, полуприкрыв веки, словно пытаясь пробудить в нем жизнь, но телефон молчал. И в этом молчании Шклярский слышал голос Того, кому служил всю свою жизнь, в такие моменты он явно ощущал Его присутствие.
Это было его тайной, его сокровенным знанием, его предназначением и смыслом жизни. Оставаясь для всех генералом, пусть старым, немощным, не имеющим почти никакого влияния, но генералом государственной безопасности, он знал за себя, что он всего лишь рядовой. Просто солдат. Но солдат на службе у Господа. Воин Иисуса.
Легко служить сильному богу. От его имени распоряжаться и повелевать. Грозить небесными карами и снисходительно отпускать грехи. Многозначительно поднимать палец вверх и изрекать: так говорит господь. Его именем заставлять людей делать то, что они не хотят. И даже убивать их при необходимости, опять же ссылаясь на его волю. Но при этом говорить, что бог любит всех.
Самое страшное воспоминание его молодости — взбунтовавшаяся чернь. Демон революции, вырвавшееся на свободу зло, гражданская война. И поверженный бог, жалкий, растоптанный, никому не нужный. Разрушенные храмы, разбитые иконы, разграбленные алтари. Острое чувство несправедливости происходящего заставляло Шклярского бежать от этого кошмара. Сначала Варшава, потом Берлин, снова Варшава. Но Шклярский знал, что вернется. Вернется и заставит этих людей снова поклониться своему богу.
Но все оказалось не так. Бог открылся ему совершенно иначе. Не в силе и славе, заставляющей трепетать от страха и благоговения, а в тихом прикосновении к душе, от которого она просто тает в плаче и умилении. Иисус, которому он хотел служить, покоряя народы под Его власть, вдруг оказался тихим и робким, не имеющим сил даже войти, пока Ему не откроют. Се, стою у дверей и стучу… Он на стыке миров. Он за гранью того, что люди ошибочно считают жизнью. Но в то же время совсем рядом. Он понял, что Иисус нищ, у Него не нужно искать славы и богатства. И единственно, чем Он может поделиться, это красотой того мира, который Он создал. Нищий художник, которого отвергла толпа. И именно этому Богу Шклярский доверился и служил.
Иногда генерал даже сам сомневался, что все это продолжалась одна и та же жизнь, столько в ней оказалось смешано противоположностей. Он, выросший в деревне, свободно говорил на четырех языках. Крещеный в православной вере, учился в католическом коллегиуме Ордена святого Игнатия. Будучи убежденным монархистом, воевал на фронте во вторую мировую за страну Советов. Скрывавший свое прошлое, работал в СМЕРШ и выявлял диверсантов. Служил в Комитете государственной безопасности Советского Союза, имея посвящение Первого круга Благородной гвардии Святого Престола…
Но сейчас генерал чувствовал, что находится на какой-то очень скользкой грани. Карточный домик, который он так тщательно складывал десятилетиями, вдруг задрожал и начал рассыпаться. Убийство Лонгина пробило брешь в стройной системе, выстроенной за полвека, и тесный круг посвященных, которым доверили территорию огромной страны, понес катастрофическую утрату. Хуже всего было то, что генерал не мог понять, каким образом тайна их круга оказалась доступной внешним. И от этого появлялось противное ощущение ускользающей из-под ног опоры.
Резкие междугородние звонки телефона дважды прорезали тишину комнаты. Шклярскому потребовалось усилие над собой, чтобы тут же не схватить трубку. После минутной паузы телефон зазвонил вновь, и протянув к нему руку, генерал увидел, как дрожат пальцы. Внутреннее напряжение было слишком велико. Через прозвон мог звонить только кто-то из своих, и больше всего ему хотелось, чтобы это оказался Антоний Терновский, архиепископ Иоанн. Но чуда не произошло.
Мягкий голос в трубке прозвучал почти ласково:
— Здравствуй, брат.
Анри Волохонский. Генерал не виделся с ним уже несколько лет, он считал, что Анри опасно заигрался, погружаясь в темный мир непонятных энергий. Призванный хранить баланс, он сам нарушал привычный ход вещей, пропуская через себя мутный поток, но при этом был уверен в своей правоте. А у Шклярского почти не оставалось возможности привести Анри обратно в лоно истины.
С момента их самой первой встречи в Бутырской тюрьме Шклярский понимал, что с Анри будет непросто, но принимал все как есть. И в том, что им удалось выстроить свою реальность, была большая заслуга Анри. Шклярский долго не открывался ему, лишь давал различные поручения, присматриваясь и изучая. Для внешних все было логично — молодой уголовник, завербованный госбезопасностью, выполняет особые задания куратора. Но и Анри умел сопоставлять и делать выводы — его учили там же, где когда-то Шклярского. Однажды холодным зимним вечером, когда они встретились у метро, Анри пристально глядя Шклярскому в глаза, сказал два слова на латыни:
— Sanctus Circulus.
С того дня их отношения стали другими. У них была общая миссия, священная тайна, предназначение для того, чтобы просияла слава Господня.
 В последние годы Шклярский искренне не понимал, как и когда произошла трансформация стремлений Анри. Он чувствовал перемену его ума, но собственная немощь не позволяла генералу влиять на ситуацию. Степень отчужденности достигла своего апогея, когда Шклярский всерьез стал подозревать Анри в убийстве Лонгина. Но сейчас, услышав его голос, он прогнал остатки сомнений и просто ответил:
— Да, брат, приветствую тебя.
Анри не стал подбирать слова, а словно окатил водой из ушата:
— Плохие новости, Артур. Антония убили. Как Лонгина — стилетом. Мы встретились с Мирославом, он сейчас рядом. Мы думаем, ты тоже в опасности.
Внутренне генерал ожидал подобных известий, готовясь к самому худшему. Он умел справляться со своими эмоциями, поэтому сейчас был спокоен и сосредоточен. За несколько минут он набросал Анри план действий и рассказал про Степанова. И только закончив разговор и положив трубку, почувствовал, как по щекам катятся слезы.
Некоторое время Шклярский сидел в полной растерянности, не в силах сосредоточиться на какой-то мысли. Все-таки возраст брал свое — раньше с ним не случалось подобного, он всегда контролировал самые напряженные ситуации, даже если они складывались вопреки расчетам. Но ему удалось справиться с собой — сказывалась многолетняя привычка. Он сделал несколько глубоких вдохов, сконцентрировался, и вновь стал жестким и властным генералом, каким его знали окружающие.
Шклярский подвинул телефон и начал крутить диск, набирая междугородний номер — ему необходимо было связаться с Тульским управлением госбезопасности. На том конце трубку сняли быстро, после второго гудка, и генерал сказал, растягивая слова:
— Алло, Сережа? Доброе утро. У нас ЧП в Феодосии. Минус один. Давай по телефону без подробностей. Я отправил туда Степанова, все равно он этим делом занимается. Предупреди его непосредственного начальника. До свидания.
Шклярский положил трубку и несколько минут сидел раздумывая. Потом достал из верхнего ящика тумбочки пухлую записную книжку и пролистал. Найдя нужный номер, снова начал крутить диск телефона и, дождавшись ответа абонента, попросил:
— Александр Сергеич, будь так добр, пошли кого-нибудь в Шереметьево проверить регистрацию на рейс Москва-Анталья одного человечка. В прошлую среду. Записывай: Новиков Михаил Васильевич. Только не затягивай, пожалуйста, очень надо.


49. Светлицкий

Степанов оказался совершенно не таким, как его представлял себе Анри. Чекист скорее напоминал аспиранта или научного сотрудника, а простенькая рубаха в мелкую клеточку под нейлоновой ветровкой выдавала человека, не привыкшего внешностью производить впечатление на окружающих.
Степанов приехал в Береговое вслед за Янкой, буквально через полчаса после звонка. Анри и Мирослав встретили его, познакомились и разместились на террасе, поставив три кресла вокруг маленького столика. Несколько минут обменивались ничего не значащими фразами, привыкая друг к другу, но вскоре Мирослав спросил достаточно прямолинейно:
— Скажите, Александр, а вы здесь, в Феодосии, в каком качестве?
Степанов насмешливо посмотрел на него, перевел взгляд на Анри и с заметным сарказмом ответил:
— Скорее всего, я просто турист. Судите сами. На территории другого государства у меня полномочий нет, командировку мне никто не оформлял, приехал я сюда по поручению одного пенсионера. Так что, если хотите что-то сказать, можете говорить.
Анри неопределенно покрутил пальцами.
— Поскольку вас прислал Артур, я думаю, он знал, что делал. И, мне кажется, он сказал вам все, что нужно знать.
Степанов возразил:
— Далеко не все. У меня есть несколько вопросов, на которые я хотел бы получить ответы. Насколько я понимаю, вы хорошо знали обоих убитых?
Анри кивнул.
— Да, мы когда-то довольно плотно общались. Но это было очень давно.
Степанов уточнил:
— А с Берсеневым как давно знакомы?
— С семидесятых годов. Но давайте проясним один момент. — Анри посмотрел в глаза Степанову. — У нас нет возможности подробно рассказывать о прошлом. Подписка о неразглашении. Поэтому предлагаю сосредоточиться на настоящем.
Степанов не отвел взгляд и спокойно возразил:
— Часто бывает так, что нужно досконально исследовать прошлое, чтобы разобраться в настоящем. И поэтому у меня основной вопрос — могут ли эти убийства быть связаны с вашим прошлым? Без подробностей, мы не на допросе, просто мне интересно ваше мнение.
Мирослав ответил вместо Анри:
— У нас были мысли в таком ключе, но мы поняли, что ошибаемся. Хотя косвенно, конечно, это связано с прошлым.
Степанов понимающе кивнул.
— Вы имеете в виду общий банковский счет? Шклярский считает, что цель убийцы — получить отпечатки пальцев на доверенности. Вы тоже так думаете?
Анри переглянулся с Мирославом и не очень охотно ответил:
— Это вполне вероятно. Но совершенно неясно, откуда он мог получить информацию об этом счете. Доступ к ней был у ограниченного круга лиц. Очень ограниченного.
— Хорошо. А почему такое странное орудие убийства? Не слишком ли экзотично, если цель — отпечаток пальца? Пистолет был бы эффективнее. Или хотя бы обычная финка. Что вы по этому поводу думаете?
— Я считаю, что стилеты были нужны для того, чтобы дезориентировать наш круг, — тщательно подбирал слова Анри. — Если сказать по-простому, чтобы все думали друг на друга.
Степанов внимательно посмотрел на него.
— Мне это не совсем понятно. Вы хотите сказать, что у вас есть такие стилеты?
Мирослав пояснил:
— Это своего рода сувениры. Память об одном проекте. У меня, например, есть комплект.
— У меня тоже, — поддержал Анри.
Степанов насмешливо спросил:
— Вы тоже в Благородной гвардии Ватикана состоите?
Анри закашлялся от неожиданности и метнул быстрый взгляд на Мирослава. Потом суховато сказал:
— Это шутка такая? Я не очень понял смысл.
Степанов пояснил:
— Я читал, что Первый круг Благородной гвардии Папы Римского вооружен такими стилетами. И есть информация, что Берсенев входил в этот круг.
— Интересно, откуда такие сведения? — спросил Мирослав.
Степанов пожал плечами.
— У вас свои подписки о неразглашении, у меня свои. Да и вообще, называть источники информации — моветон, на мой взгляд.
— Да, резонно, — согласился Анри. — Скажем так, это был секретный проект, но все уже давно кануло в Лету.
— Тем не менее кто-то явно вытаскивает его обратно, — возразил Степанов. — И если вам нужна моя помощь, то хотелось бы побольше информации. Хотя бы о том, кто имел доступ к этому проекту.
— Нет таких полномочий, — покачал головой Анри. — Это к Шклярскому. Если посчитает нужным что-то рассказать, то пусть сам говорит.
— Зайдем с другой стороны. — Степанов немного подумал. — Сам генерал может представлять интерес для убийцы? Иными словами, его пальцы что-то решают?
Анри невольно улыбнулся.
— Интересно вы задали вопрос… Но да, пальцы Шклярского решают многое…
— То есть для убийцы, если ему действительно нужны только отпечатки, интересны вы двое и Шклярский? Я правильно понимаю?
Анри и Мирослав кивнули почти синхронно, но Мирослав тут же рассудительно заметил:
— Все-таки мы с Андреем Сергеевичем не очень интересны, как мне кажется. Убийца рассчитывал на то, что каждый будет подозревать каждого, а поодиночке с нами легко справиться. Но мы вдвоем теперь. А вот Шклярский да, — очень уязвим.
— Вообще, нам надо возвращаться в Россию, — резюмировал Анри. — И чем скорее, тем лучше.
— А что мешает? — спросил Степанов. — Как я понимаю, тут уже вопросы никакие не решить.
Мирослав сказал:
— Моего человека арестовали. Я не могу уехать без него.
— Так это ваш человек? — искренне удивился Степанов. — У архиепископа?
— Да, — подтвердил Мирослав. — И я могу совершенно ответственно заявить, что он не убивал Иоанна. Мы приехали в Феодосию, сразу же направились к архиепископу, и моего человека там арестовали. Хотя буквально за двадцать минут до этого нас регистрировали на въездном посту. Вы можете его забрать из милиции?
Степанов немного помолчал раздумывая.
— Знаете, Иван Иванович, если честно, мне не хотелось бы это делать. Я и так не очень понимаю, зачем я здесь и в каком статусе, а придется ведь еще лезть в глаза местным. Во всяком случае, мне надо сначала со своим руководством связаться, а там уже по ситуации.
Анри предложил:
— Можете отсюда звонить. Мы уйдем в комнату. Подслушивать не будем.
— Скорее всего, говорить будет в основном мой начальник, — невесело пошутил Степанов, — а поскольку говорить он будет громко, вы его услышите.
Анри поднялся с кресла и похлопал по плечу Мирослава.
— Вставай, Иван Иванович, пойдем в холл.
Они вышли с террасы и закрыли за собой дверь. Анри прильнул к уху Мирослава и прошептал:
— Тебе не кажется, что он слишком много знает?
— Интересно, про Sanctus Circulus у него откуда информация? — тоже шепотом ответил Мирослав. — Не теряем ли мы больше, чем приобретаем?
— Трудно сказать, — неопределенно качнул головой Анри. — Я не думаю, конечно, что Артур ему мог сказать что-то лишнее, но, похоже, Степанов и сам далеко не дурак.
— Возможно, именно поэтому Артур его и прислал.
Анри задумался. Странное дело, он еще не собрал три жезла, а привычный мир уже начал рассыпаться. Но у него появился план, как все сохранить.
— Мирек, мы должны действовать быстро. У нас три задачи — обеспечить безопасность Шклярского, сохраниться самим и спасти казну. Значит, кто-то из нас должен лететь в Москву, а кто-то в Амстердам — заблокировать все операции по счету.
Мирослав поправил его:
— Основная задача — сохранить секретность нашей миссии. А то мы слишком сильное внимание к себе начинаем привлекать. Но ты прав. Возьмешь на себя общение с банком?
Анри помотал головой.
— Лучше ты. Я в Москву к Шклярскому рвану. Тем более, Крендель там будет. А ты можешь в Стамбул, там пересадку сделаешь. Мне кажется, так быстрее будет, чем через Москву. Ночью уже в Голландии будешь. Утром в банке все решишь. И отпечатки Лонгина и Антония окажутся бесполезны. — Он немного помолчал и добавил: — Вообще, надо заканчивать эту эпопею с общим доступом к счету. Переведешь все на себя, а потом решим, когда все успокоится.
— Звучит красиво. Главное, чтобы билеты на самолет были. А то весь план рухнет. А со Степановым как решим?
— А что тут решать? — усмехнулся Анри. — Нужен он нам вообще?
— Мне надо человека вытащить. Если Степанов сможет это сделать, то пусть делает. И потом, у нас девочка еще, я за нее отвечаю. Это важно для меня.
Анри проворчал:
— Вот ты развел детский сад. Пусть чекист со всем этим разбирается. Если ему начальство разрешит. Ладно, пойдем к нему. Хотя нет, постой. — Он вплотную подступил к Мирославу и, пристально глядя ему в глаза, спросил: — Сейчас-то ты мне можешь сказать, где третий жезл?
Мирослав улыбнулся и обнял его.
— Брат, я тебе честно говорю — не знаю. И не хочу знать.
Дверь на террасу приоткрылась, и Степанов, просунув голову, позвал:
— Хозяева, я поговорил. Можем продолжать. Похоже, моя карьера еще не рухнула.

 
50. Джем

Джем сделал глубокий вдох и, вынырнув из сна, рывком сел на шконке, вытаращив глаза. Голова плыла, зрение с трудом сфокусировалось, и он с глухой тоской отметил, что ничего не изменилось — он по-прежнему находился в полутемной грязной камере с толстым слоем цементной «шубы» на стенах. Ильич стоял перед шконкой и, глядя снизу вверх, добродушно усмехался.
— Ну ты даешь, земляк. Я думал, не добужусь тебя. Только храп на все КПЗ. Давай, спрыгивай, сейчас обед будет, уже баландёр пошел получать хавку.
Джем энергично растер лицо, осторожно спустился на пол и, подойдя к умывальнику, ополоснулся холодной водой. Стало немного полегче. Недолгий сон не снял усталость, наоборот, Джем чувствовал себя как вареный, но уже мог хотя бы что-то соображать.
В толстой металлической двери с лязгом открылось небольшое окошко-«кормушка», и в нем показалось широкое лицо с довольной улыбкой. Сверкая золотыми фиксами, баландёр смешливо позвал:
— Давай, босота, подходи.
Ильич в тон ему откликнулся:
— Что там, Игорян, сегодня? Опять борщ-пельмени?
— Ага, один как хрен, другой помене, — заржал как конь Игорян. — Перловый суп и сечка.
Ильич осторожно взял у него пластмассовую миску с какой-то бледной бурдой и кивнул Джему.
— Иди, бери себе «шлёмку».
Игорян с любопытством взглянул на Джема через «кормушку» и спросил:
— Новенький? Это ты, что ли, нашего главного попа на перо поставил?
Джем махнул рукой.
— Не, земель, это козни мусорские, я вообще там не при делах. Я просто турист.
Игорян опять засмеялся.
— А-а-а, ну ладно. Главное, смотри, чтобы турпутевка слишком долгой не оказалась. В нашем санатории здоровья не приобретешь. Держи суп. Небось «весло» тебе тоже нужно?
Джем согласился.
— Да, своим пока не обзавелся.
Баландёр протянул ему деревянную ложку, расписанную под хохлому.
— Это не навсегда. Потом вернешь. Сечку будешь?
Джем помотал головой.
— Ну ее на фиг. Я завтра домой, как-нибудь уж потерплю.
Игорян хохотнул.
— Ладно, завтра спрошу опять. Что-то я сомневаюсь, что тебя так просто нагонят отсюда.
Джем сел за стол, искоса наблюдая, как Ильич с аппетитом опустошает свою миску. Суп и в самом деле оказался вполне съедобным, несмотря на непрезентабельный вид, и Джем поел даже с удовольствием. А Ильич и кашу навернул с той же скоростью и резюмировал:
— Ну вот, за обед с «хозяином» в расчете. Эх, теперь закурить бы…
Джем достал из кармана пачку сигарет и положил ее на стол.
— Надо же, не отшмонали, что ли? — удивился Ильич. — И спички есть?
Джем погремел коробком.
— Зажигалку забрали, у меня понтовая была, сказали на вещёвку положат. А спички дали. У меня в этом санатории полный пансион. Попозже можно даже чаю замутить.
Ильич вытащил сигарету и понюхал.
— «Лаки страйк»… Никогда не курил такие. Дорогие небось? Смотрю, ты зажиточный чел, да?
— Да ну, куда там зажиточный… — усмехнулся Джем, тоже вытащив сигарету и прикурив. — Просто рядом стоял. А ты чем занимался на воле?
Ильич важно поднял палец.
— Я научный работник.
Джем в этот момент как раз затянулся и чуть не подавился дымом от смеха. Откашлявшись, он вытер выступившие слезы и уже серьезно переспросил:
— Прикалываешься, что ли?
Ильич снисходительно посмотрел на него.
— Вот ты, небось, привык о людях по внешнему виду судить. А у меня, между прочим, высшее образование.
Джем пожал плечами.
— Да я и не сужу. Мне вообще пофиг. А какой наукой ты занимаешься?
Ильич внушительно произнес:
— Я на Карадагской биостанции работаю. Дельфинов изучаю.
— Ага, понял, — кивнул Джем. — А сюда чего заплыл?
Ильич сокрушенно покрутил головой.
— Я тут в «Аркадии» решил посидеть, да не рассчитал нагрузку, переборщил с алкоголем. И зацепился с армяном каким-то, даже не помню из-за чего.  Слово за слово, короче, разошлись не на шутку.
Джем заинтересовано спросил:
— Ну и кто победил?
— Да фиг его знает. Мне сзади по башке навернули, а потом ментам сдали. Ну а там разговор короткий — оформили как дебош, отвезли в суд и пятнадцать суток мне впаяли. Вот я уже тут десяточку притронул, осталось немного. Позор, конечно. Да еще на работу сообщили, мне и там начальство по башке надает.
— Уволить могут?
— Ни в коем случае, — уверенно заявил Ильич. — Второго такого дурака они вряд ли найдут. А вот премии лишить могут вполне.
Джем докурил сигарету, аккуратно затушил окурок и залез обратно на свою шконку. Сон у него пропал, но хотелось просто поваляться. Ильич тоже принял горизонтальное положение на нижнем ярусе, и они повели неторопливый разговор ни о чем и сразу обо всем, как могут беседовать люди, которым совершенно некуда спешить.
Ильич, видно, за десять суток истосковался по общению и теперь наверстывал упущенное, выдавая одну историю за другой. Джем вполуха слушал про боевых дельфинов, которых учили взрывать военные корабли, и мыслями переносился в уютное местечко у подножия Карадага, каким ему представилась биостанция. Больше всего ему хотелось сейчас быть рядом с Янкой где-нибудь на пустынном пляже и слушать звуки моря.
Крым у каждого свой, каждый видит здесь то, что хочет видеть. Для кого-то он полон алчных торговцев, стремящихся продать втридорога дорожную пыль, кто-то видит здесь лишь толпы плебеев, у которых нет денег на нормальный отдых, у кого-то перед глазами только стакан, а для кого-то трагично отсутствие привычного уровня сервиса.
Но разве не кайф проснуться на берегу, у самой кромки воды, когда теплые волны тихонько щекочут пятки? И  с чем может сравниться бездонное звездное небо над головой и желтая лунная дорожка, бегущая по черной воде? И как вволю надышаться ночным воздухом, в котором пряный запах моря переплетается с ароматом разогретой за день пересохшей земли? Джем даже улыбнулся от удовольствия своим мыслям — он решил для себя, что они с Янкой точно задержатся в Крыму хотя бы на недельку.
— А вообще, чтоб ты знал, Карадаг — место очень загадочное, — в голосе Ильича проскользнули интонации экскурсовода.
Джем усмехнулся и, свесив голову со шконки, посмотрел на сокамерника.
— Ага, я слышал уже. И про могилу святого знаю, и про храм богини Кали.
Ильич слегка разочаровано хмыкнул и с легкой надеждой спросил:
— А про Карадагского змея?
Джем покладисто признал:
— Не, вот про змея не слышал. Небось типа Лох-Несского чудовища что-нибудь?
Ильич оживился.
— Вовсе нет. Это натуральный змей. Огромный, типа дракона. Есть даже версия, что на самом деле святой Георгий именно этого змея и победил. Конечно, считается, что это было в горах Ливана, рядом с Бейрутом, но некоторые историки утверждают, что битва произошла на Карадаге.
— Ага, ты мне еще про жезлы Гермеса расскажи, — беспардонно заржал Джем. — Я так понимаю, что Карадаг — это вообще центр мира.
— А что ты смеешься? Не веришь? — загорячился Ильич. — На самом деле это так. Крым реально одно из самых загадочных мест на планете. И про жезлы это правда. Я даже видел один и в руках его держал.
— И что, получил суперсилу? — заинтересовался Джем.
— Да ну, какая там суперсила, в это я сам не верю. Просто раритет, причем дорогой. Он же из золота сделан.
Джем спросил:
— А где он сейчас?
Ильич неопределенно хмыкнул.
— Да кто ж знает-то. Сколько лет прошло, это еще при Союзе было. Из Москвы тогда приехал человек, ученый из какого-то НИИ. Мы ему передали жезл, он его увез. Интересный мужик был, знал очень много, знания прямо академические у него. Мы с ним бутылочку коньяка приговорили, посидели от души. Николай Павлович его звали, фамилию вот я подзабыл. Берестнев, что ли.
Ильич замолчал, как будто погрузившись в воспоминания. Джем прикрыл глаза — ленивая дремота потихоньку охватывала его. И когда он уже почти провалился в сон, внезапно загремел замок, тяжелая дверь отворилась, и на пороге появился милиционер. Джем с любопытством приподнял голову. Милиционер ткнул в его сторону указательным пальцем и коротко приказал:
— На выход.


51. Степанов

Тяжелая дверь захлопнулась, и Степанов остался в тишине тесной камеры с маленьким окошком, забранным решеткой. Вся обстановка состояла из металлического стола и двух массивных стульев, намертво прикрученных к полу. Свежепобеленные стены еще не имели характерного желтоватого налета от табачного дыма, а воздух сохранил запахи недавнего ремонта. В целом, Степанову здесь даже понравилось — ему доводилось бывать в таких комнатах для допросов, которые иначе как застенками и назвать было нельзя. Он уселся за стол и стал ждать, когда приведут задержанного.
Телефонный разговор со своим руководством получился у Степанова продуктивным. Начальник отдела вопреки ожиданиям не стал поднимать ненужную волну, а просто сухо сказал, что разберется со Степановым после возвращения. После чего задал ряд конструктивных вопросов и внимательно выслушал ответы. Степанов рассказал ему об убийстве и о том, что намерен поговорить с задержанным россиянином. Майор согласился.
— Я не верю, что это совпадение — парень там не случайно оказался, хотя, конечно, и не убивал. Но думаю, что просто так он тебе ничего не скажет. Надо его забирать у крымских ментов и отправлять в Россию, а уж тут мы его прокачаем по полной.
— Официально все оформить?
Майор с досадой хмыкнул.
— Ты как себе это представляешь? Ладно бы он у нас где-то в райцентре застрял. А тут другая страна. Одних бумаг полтонны надо будет оформить. А конкретики никакой. Так что давай сам как-то думай. У меня в Феодосии нет никого знакомых. Могу попробовать через Керчь закинуться, но это долго будет.
— Не надо, товарищ майор. Мне московские коллеги дали контакт в службе безопасности, в крайнем случае обращусь. Тут вопрос в другом — забрать-то я его, допустим, заберу. А если он не захочет ехать со мной?
— Ну и пусть. Тем более, будет повод с ним поговорить. Сторожок выставим на него у погранцов, все равно у нас окажется рано или поздно. Так что держи меня в курсе.
Степанову на удивление быстро удалось решить вопрос с местным начальством. Все понимали, что россиянин в доме архиепископа не убийца, следовательно, особого интереса не представляет. Даже предварительные результаты осмотра тела говорили, что убийство произошло за несколько часов до того, как внедорожник с российскими номерами приехал в город. Хотя, конечно, операм было любопытно, почему чекист так хлопочет. Но Степанов только отмахнулся от вопросов.
— Хлопцы, я вам честно говорю, у меня настолько мало информации, что я за соломинку хватаюсь. Я не знаю, чем он может мне помочь, но делать что-то надо. От того, что он будет у вас париться, мои дела точно с места не сдвинутся. А так хоть шанс какой-то есть. Да и начальство мое желает с ним пообщаться.
Начальник уголовного розыска понимающе кивал, но было видно, что его одолевают сомнения.
— Ты знаешь, он ведь не один приехал. Мы намеревались найти его товарища, но он куда-то уехал на машине задержанного.
— Думаешь, это та ниточка, на которую стоит тратить время?
Карпинский слегка наморщил лоб.
— Если честно, не думаю. Только лишнее подтверждение алиби этого парняги.
— Ну так и отпусти его.
Опер немного помолчал, задумавшись, а потом спросил:
— А если на него из России что-нибудь придет?
Степанов энергично помотал головой.
— Мое руководство пробило уже, ничего серьезного. Обычный коммерс.
Карпинский почесал мочку уха и недоверчиво прищурился.
— Ага, стал бы ты, капитан, на обычного коммерса тут время тратить.
Степанов индифферентно пожал плечами и рассудительно заметил:
— Если бы ты, майор, мог из него что-то выжать, то уже прессовал его. Но ведь ты и сам понимаешь, что это все порожняк. А у меня даже не столько убийство висит, это больше проблемы угро, мне важно на след организации выйти. А тут любая мелочь может важной оказаться.
Карпинский сдался.
— Ладно, поступай как считаешь нужным. Хочешь забрать его — забирай, но тогда в городе не болтайтесь, а возвращайтесь в Россию. Мне от начальства вопросы не нужны, если вы тут еще в какую-нибудь историю вляпаетесь.
Степанов благодарно улыбнулся.
— Спасибо, Николай Владимирович. Но я сначала попытаюсь все же в изоляторе с ним побеседовать, так сказать, в соответствующей обстановке.
— Хорошо, я распоряжусь.
Сейчас Степанов просто сидел и ждал. У него не было никакого разговора, он не продумывал вопросы, по большому счету он понимал, что вряд ли узнает что-то действительно важное. Он чувствовал, что ключ ко всему происходящему у Шклярского, а у остальных всего лишь какие-то детали.
Дверь открылась, и в камеру вошел парень, которого Степанов уже видел сегодня в милицейской машине у дома убитого архиепископа. Степанов жестом указал ему место за столом напротив и, подождав, пока тот усядется, представился:
— Моя фамилия Степанов, я капитан государственной безопасности России.
— А меня зовут Джем, — с легкой улыбкой ответил парень. — Я необоснованно задержанный гражданин России. Судя по всему, у нас есть что-то общее…
Степанов ухмыльнулся.
— Может быть, интерес к архиепископу Иоанну? Зачем ты приехал к нему в такой ранний час?
Джем скривил губы.
— Слушайте, ну я же все уже объяснял не один раз. Я приехал со своим знакомым, потому что у меня есть некоторые проблемы личного характера, и мне нужен духовный совет. Да, согласен, немножко рановато, но я опасался, что архиепископ уйдет на утреннюю службу, и мне придется ждать, пока он вернется.
Степанов посмотрел ему в глаза.
— А что ты можешь рассказать о своем знакомом? Как его зовут?
— Да много чего могу. Его зовут Иван Иванович Петров. Он ученый, но сейчас уже на пенсии. Очень образованный, умный и интеллигентный человек.
Степанов безразлично поинтересовался:
— Давно ты с ним знаком?
Джем пожал плечами.
— С детства. Точнее, со школы. Он к нам приходил с лекциями по географии, много интересного чего интересного рассказывал. Вы вот слышали, например, о Карадагском змее? Карадаг — это гора-заповедник возле Планерского, километров пятнадцать-двадцать от Феодосии. И, оказывается, что именно там когда-то давно состоялась битва святого Георгия со змеем. Хотя официально считается, что она проходила в Ливане, но ученые установили точное место — это Карадаг…
Степанов бесцеремонно прервал поток информации.
— Подожди, потом мне расскажешь про Карадаг. Где сейчас Иван Иванович?
— А я-то откуда могу знать? — удивился Джем. — Меня еще утром закрыли, а телепатией я не овладел еще. Хотя, конечно, это уникальная способность. Иван Иванович рассказывал, что в Полинезии есть целое племя, дикари как бы, но они там умеют общаться на расстоянии. Мне бы тоже хотелось так научиться. Я по телевизору одно время смотрел Кашпировского…
Степанов смотрел в серые глаза Джема и ничего не мог в них прочитать. Джем показался ему простодушным и недалеким, и Степанов даже испытал некоторое разочарование — он понял, что никаких сведений он тут не почерпнет. Тем не менее он попытался еще задать несколько вопросов, но каждый раз Джем начинал выдавать такое количество совершенно бесполезной информации, что Степанову приходилось его обрывать. Наконец Степанов сдался и спросил:
— Ты как смотришь на то, чтобы уйти отсюда?
Джем рассудительно ответил:
— Смотря куда. Если домой, то я за. А вот в Лефортово мне бы не хотелось, я лучше здесь посижу. Вообще, я к вашей организации испытываю недоверие. Я читал книгу Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», там подробно рассказывается о ваших методах.
— Лефортово тебе не светит, не того полета, — усмехнулся Степанов. — Я тебя заберу отсюда, но при условии, что ты не будешь пытаться от меня скрыться.
Джем заинтересовано спросил:
— И сколько мне придется наслаждаться вашим обществом?
— Там видно будет. Пока ты мне нужен.
Джем согласно кивнул, но Степанов уловил в его глазах какой-то странный блеск и вдруг понял, что перед ним просто исполнили роль простака. Но ничего не стал высказывать, а просто поднялся и постучал в дверь.
— Мы закончили, выводите. — И, обращаясь к Джему, добавил: — Я подожду, пока твои бумаги оформят.


52. Янка

Яркое солнце заливало старую улицу. Разогретый за день воздух врывался в открытое окно и щекотал ноздри запахом моря. Казалось, время остановилось. Янка сидела на переднем пассажирском месте в черном «Форде» Джема и не отводила взгляд от двери в городской отдел милиции. Каждый раз, когда кто-нибудь выходил, Янка внутренне напрягалась, но тут же разочарованно вздыхала — тот, кого она хотела сейчас видеть больше всего на свете, не появлялся.
Кассета в магнитоле уже дважды проиграла на реверсе, но Янка и не думала ее поменять. Ей даже шевелиться не хотелось. Степанов ушел давно, и это обнадеживало — если бы что-то не получалось, то он уже вернулся бы. И чем дольше его не было, тем больше крепла уверенность, что все будет хорошо.
Янка не знала, о чем Степанов разговаривал со стариками на террасе дома. Но вышел он оттуда несколько задумчивый и спросил у Янки:
— Ты со мной поедешь?
— Куда?
— В милицию. Попробую твоего приятеля забрать.
Иван Иванович подошел к ней.
— Мы на какое-то время расстанемся, Иоанна, но это ненадолго. Пару дней максимум. Мы встретимся в Москве.
Янка с легким упреком сказала:
— Вы так и не рассказали мне об отце.
Он согласился.
— Да это не двухминутное дело. А нам всем сейчас надо спешить. Но мы обязательно поговорим с тобой. Просто чуть позже.
— А как мы найдемся?
Иван Иванович протянул ей визитку, на которой был только номер телефона и больше ничего. Она обратила внимание на то, что код города питерский. Иван Иванович пояснил:
— Это помощник Анри. Назовешь себя, он сообщит, что делать. Захочешь что-нибудь передать для меня, скажешь ему.
Янка грустно кивнула.
— Мне почему-то жаль расставаться с вами.
Он подошел и обнял ее.
— Даже не думай об этом. Мы теперь никуда друг от друга не денемся. Даже если нас будет разделять расстояние.
Анри тоже подошел к ней.
— Девочка, ты должна знать, что у тебя есть друзья, которые всегда тебе помогут. Так что звони в любое время.
Иван Иванович спросил у Степанова:
— Вы водите машину? Справитесь с этим внедорожником?
Степанов кивнул.
— Не вижу сложностей. — И, повернувшись к Янке, предложил: — Ну что, по коням?
По дороге до центра Янка почти не разговаривала со Степановым, они едва перекинулись парой фраз. Она присматривалась к нему — он почему-то казался ей странноватым, выпадая из стереотипного образа чекиста, но в целом производил хорошее впечатление. Янка чувствовала себя спокойно, и когда Степанов скрылся за дверью, даже взмолилась:
— Господь Иисус, помоги ему.
И как-то все вдруг произошло совершенно спокойно и буднично. Первым вышел Степанов, за ним Джем, и через несколько секунд они уже подходили к машине. Джем сел за руль, и в тот же момент Янка обвила его шею руками и буквально впилась губами в его губы.
— Джем, ты бы знал…
Он, улыбаясь, попытался уклониться.
— Янка, отстань, я грязный и вонючий. Я ведь только из камеры… — Но тут же крепко обнял ее и прижал к себе.
Степанов сел на заднее сиденье. Янка повернулась к нему.
— Спасибо вам. Я действительно очень благодарна.
Степанов немного смущенно пожал плечами.
— Да все нормально. Его бы и так отпустили.
Джем тоже обернулся к нему.
— А что мы должны дальше делать?
Степанов коротко ответил.
— Поехали в Москву.
Джем спросил у Янки:
— А где Иван Иванович?
Янка коротко рассказала ему новости. Джем внимательно выслушал и спросил у Степанова:
— Если все разъехались кто куда, может, мы с Янкой больше не нужны? Мы и так тут просто массовка, главные герои и без нас справляются прекрасно. Может отпустишь нас, капитан? Обещаю уехать в самый дальний и глухой уголок Крыма…
Степанов покачал головой.
— Не-а. Не отпущу. Во-первых, я обещал местным ментам, что увезу тебя из города. Во-вторых, с тобой желает поговорить мой непосредственный начальник. В-третьих, расследование-то продолжается, мне надо выяснить, что происходит, и кто убивает людей…
Джем проворчал:
— Тебе надо, ты и выясняй… Я бы с удовольствием вообще забыл все это как страшный сон.
Степанов предложил:
— Давай не будем время тратить на споры. Нам еще тысячу километров ехать.
Джем возразил.
— Ну уж нет. Вот можешь меня расстрелять, но прямо сейчас я никуда не поеду. Ты представь, я почти трое суток за рулем пилил в Крым, приехал и даже моря еще не увидел. И ты мне говоришь — уезжаем? Давай хоть на набережную выйдем, посидим в кафешке, на море посмотрим.
Янка поддержала его.
— В конце концов, приедем мы в Москву на два-три часа позже, что изменится от этого?
— Поесть действительно не мешает, — нехотя согласился Степанов. — Ладно, давайте поищем что-нибудь на набережной.
Джем сказал:
— Я слышал неплохое местечко называется «Аркадия». Но я точно не знаю, где оно.
Янка показала рукой.
— Это рядом, за углом. Давай машину оставим и пешком пройдем. Тут море-то в двух шагах. А «Аркадия» на набережной.
Джем поинтересовался.
— А генуэзская крепость?
— Вот как раз туда пешком далековато. Проще на машине подъехать. Три минуты. Это на Карантине.
Джем уважительно посмотрел на нее.
— Я смотрю, ты ориентируешься …
Янка согласилась.
— Два города — Феодосия и Ялта — мои любимые. Но Ялте еще двухсот лет нет, а Феодосии — две с половиной тысячи. За это время тут много чего происходило, и посмотреть есть на что.
Степанов спросил:
— А ты знаешь, откуда можно позвонить по межгороду?
— Знаю. С почтамта. Там есть телефон. Это как раз недалеко от «Аркадии».
Янка действительно любила Феодосию, и сейчас ей хотелось поделиться с Джемом и Степановым своим ощущением этого города. Она почувствовала себя радушной хозяйкой, принимающей гостей. Пока они шли до набережной, Янка рассказывала о Феодосии — по-гречески это название означает «Богом данная».
— Кстати, Джем, помнишь сказку «Алые паруса»? Про девушку Ассоль, которая ждала своего возлюбленного.
Джем кивнул.
— Ну, конечно. Я мультфильм смотрел.
— А книгу не читал?
Джем засмеялся.
— Не, я сказки не люблю. Мне нравятся боевики и вестерны. Типа «Железного мустанга». А чего ты вспомнила «Алые паруса»?
Янка показала на белый одноэтажный домик, мимо которого они как раз проходили.
— Здесь вот автор жил, писатель Александр Грин. В начале двадцатых.
Джем равнодушно пожал плечами.
— Мне это все фиолетово. Кто где жил и что делал. У меня своя сказка, я в ней живу, и мне это интереснее, чем чужие истории.
Степанов заметил:
— Чужие истории делают более насыщенной и интересной и твою собственную. Хотя, конечно, общих правил здесь не существует. Каждому свое.
Янка согласно кивнула.
— Я очень люблю узнавать истории мест. И всегда это истории людей. В этом есть какая-то магия — люди оживают, и ты понимаешь, что они такие же, с теми же проблемами, что и у нас. Они так же любили и ненавидели, радовались и страдали, верили и разочаровывались. Вот тот же Грин, к примеру.
Степанов сказал:
— История Грина достаточно хорошо известна. У него были очень сложные отношения с Советской властью, фактически он находился под запретом, его почти не печатали. И умер он в забвении и нищете. Но на этом фоне больше поражает история его жены, Нины. Кстати, именно ей Грин посвятил «Алые паруса».
Янка поддержала его:
— Да, я знаю.
Степанов продолжил:
— Она была рядом с ним последние одиннадцать лет его жизни, он умер от рака в тридцать втором. Она знала, как его гнобили, травили, унижали. После его смерти она была медсестрой до самой войны. А в войну сотрудничала с немцами, работала в оккупационной газете. Потом ее угнали в Германию на работы, и она находилась там до конца войны. Так получилось, она оказалась в американской зоне, и у нее были все шансы остаться на Западе. Но она добровольно вернулась в СССР.
Джем подхватил:
— О чем и пожалела небось.
— Возможно, пожалела, — согласился Степанов. — Ей дали десять лет за измену и отправили в лагеря. И она отбыла этот срок полностью.
— Вот тебе и Ассоль, — хмыкнул Джем. — Романтики во всем этом немного. Ну ладно, не будем о грустном. Я вижу море!
Янка взяла его за руку.
— Вот «Аркадия». Давай сначала перекусим, а потом пройдемся по набережной. Кстати, ты ведь наверняка не знал, что самая первая кофейня в Европе открылась именно в Феодосии?
— Почему это не знал? — засмеялся Джем. — Знал. Небось она и называлась «Аркадия».
Они расположились за столиком под навесом во внутреннем дворике и заказали еду. Янка сказала Джему:
— Оказывается, Иван Иванович знал моего отца. А я ничего о нем и не знала. Хотя и сейчас не знаю. Только имя. Его звали Лонгин.
— Надо же, как все повернулось, — быстро взглянул на нее Степанов и спросил: — Ты в курсе, что с ним случилось?
Янка кивнула.
— Без подробностей, но знаю.
— Соболезную. А почему Лонгин? — поинтересовался Степанов. — Я его знаю, как Николая Павловича Берсенева.
Янка пожала плечами.
— Мне обещали все рассказать, но позже. Поэтому задавать вопросы мне бесполезно.
Джем пристально посмотрел на Янку, но промолчал, хотя она видела, как у него чешется язык что-то спросить. И она едва заметно подмигнула ему.


53. Шклярский

Солнце стояло еще высоко, но уже чувствовалось, что день на исходе. Легкий ветерок лениво шевелил ярко-зеленую листву в саду, и когда он затихал, волны горячего воздуха накатывали на открытую веранду. Знакомый до мельчайших подробностей пейзаж вдруг обрел для Шклярского какую-то неведомую глубину, погружая в покой и умиротворение. Нервное напряжение последних дней схлынуло.  Он знал, что все уже произошло, и оставалось только ждать финала. И по большому счету, этот финал представлялся ему избавлением.
Шклярский сидел на веранде в своем кресле-каталке и больше не хотел ни о чем думать. Его ноздри щекотали запахи весеннего сада, его уши слышали щебет птиц и стрекот насекомых, но сам он был уже как бы за пределами этого мира, вне его. Он почти растворился в прозрачном воздухе, ощущая себя лишь тенью своего прошлого. Песчинки времени перестали течь в узком горлышке стеклянных часов, он явственно чувствовал себя на пороге вечности.
В доме никого не было, он еще во время обеда отпустил всех своих до завтра. Инна, конечно, возражала, ей не хотелось оставлять его одного, но Шклярский жестом прекратил обсуждение. Она послушно замолчала, а он предложил:
— Ты же давно собиралась на Клязьму, вот и съезди.
— А как же вы один здесь, Артур Владимирович? — Она действительно волновалась за него.
— Не переживай, все нормально. Тем более, Миша сегодня вернется.
Но Инна все равно ушла самой последней и только после того, как все проверила и убедилась, что у него необходимое под рукой. Шклярский наблюдал за ее хлопотами, молча слушал инструкции, думая о том, что по-настоящему ему сейчас необходима только одна вещь. И больше всего ему хотелось остаться одному.
Шклярский достаточно свободно передвигался по дому на своей коляске — здесь давно все перестроили с учетом его ограниченных возможностей. Ровные полы без порогов, двери, открывающиеся в обе стороны, их достаточно только толкнуть, поручни в нужных местах — все было сделано для его удобства. Но вот в большой подвал дома, оборудованный много лет назад как настоящий бункер и способный выдержать даже небольшую осаду, Шклярский самостоятельно попасть не мог. На коляске это невозможно, только если бы его занесли туда на руках, а просить кого-то он не хотел. И он знал, что никак не сможет проверить мысль, которая пришла ему утром после разговора с Анри, поэтому оставалось только ждать.
Скрип калитки он даже не услышал, а, скорее, почувствовал. И сразу же вынырнул из безвременья, словно включив мозг на полную мощность. Шклярский поправил клетчатый плед на коленях и, крепко взявшись за обода, вкатился на коляске в комнату.
Миша буквально влетел — радостный, сильный, подтянутый. Небрежно бросил на стул черную сумку и подскочил к Шклярскому, пожимая ему руки.
— Артур Владимирович, дорогой, наконец-то я дома! Рад вас видеть!
Шклярский улыбнулся, глядя на него — Миша действительно много значил в его жизни. Раньше.
— Что-то, Мишаня, ты совсем не загорел в своей Турции. Погоды, что ли, не было? Или пьянствовал с девочками?
Миша махнул рукой.
— Да ну, какие там девочки в такое время? Не сезон еще. Только толпы немцев в отеле, напьются шнапсу да возле бассейна плющатся.
— Не понравилось тебе там?
Миша пожал плечами.
— Честно сказать, лучше бы в Крым поехал. Романтичнее и красивее. В Ялте на эти деньги можно было бы в «Ореанде» жить. И как раз там больше красивых девчонок.
Шклярский слегка прищурил глаза.
— Я думал, ты только завтра приедешь
Миша замотал головой.
— Не-не-не. Я из аэропорта приехал, сумки домой завез и сразу к вам. Я же беспокоюсь за вас, столько дней не виделись… А, кстати, где Инна? И Наташа?
— У них выходной. Я всех отпустил.
Миша метнул на него быстрый взгляд, но тут же отвел глаза. Шклярский спросил:
— Народу много сейчас в Турцию летит? У тебя рейс ведь из Шереметьева был? Или из Домодедово?
Миша спокойно ответил:
— Из Шереметьева. «Боинг» полон был, под завязку.
Шклярский кивнул своим мыслям и спокойно констатировал:
— Только тебя в нем почему-то не было. Может, ты рейс перепутал и в Епифань полетел?
Миша вздрогнул от неожиданности, но тут же справился с собой. Кривовато ухмыльнувшись, он взял стул, развернул его спинкой вперед и сел напротив Шклярского, глядя ему прямо в глаза.
— Я так понимаю, Артур Владимирович, дурака включать смысла нет?
Шклярский почувствовал себя совершенно пустым, как будто из него выкачали всю жизнь, оставив лишь оболочку.
— Ты понимаешь, что ты натворил? — с горечью сказал он. — Ты убил двух человек.
Миша пожал плечами.
— Святой Игнатий де Лойола сказал бы на это — цель оправдывает средства.
Шклярский смотрел ему в глаза и видел в них зияющую пустоту.
— Ты сошел с ума, Миша. Деньги — это не цель…
Миша пренебрежительно махнул рукой.
— Может, обойдемся без патетики? Вы же понимаете, что мне нужно сейчас от вас? Два отпечатка у меня уже есть…
Шклярский кивнул.
— Миша, ты же не сам все это придумал… Сережа Черкасов тебя накачал, так ведь? Он использует тебя и сольет, как только ты все сделаешь. Он просто весь жар загребет чужими руками.
— А вам-то что до этого? — усмехнулся Миша. — Мы сами разберемся, кто кого сольет. Я четыре года жизни потратил на подготовку…
— Ты хочешь сказать, Черкасов тебя внедрил ко мне? — приподнял брови Шклярский. — Если честно, я думал, что он не способен на такие операции. У меня была мысль, что он просто соблазнил тебя деньгами. А тут вон что получается…
Миша с видимой злостью ответил:
— А вы думали, всю жизнь сможете на две стороны играть, и никто это не вычислит? Мне ваших оборотней поэтому и не жалко, они оба такие же лживые, как вы, — всю жизнь в чужих шкурах… Надо отдать должное, вам долго удавалось контору нахлобучивать. Но все равно, Черкасов вас переиграл.
— Да, тут не поспоришь, — согласился Шклярский. — Неясно только, зачем тебе понадобилось поджигать дом Берсенева. Все-таки риск возвращаться на место преступления.
— Я и не возвращался. Черкасов сам туда ездил. Когда из-за этих книг контору подключили.
— Да, подвели вас книжечки-то, — с сарказмом сказал Шклярский. — Если бы не они, у местных ментов просто очередной «висяк» был. А так вас за жабры возьмут в любом случае.
Миша скептически скривил губы.
— Это вряд ли. Ваш отпечаток я в любом случае получу, а ночью у меня самолет в Амстердам. Там свобода и деньги. Так что как ни крути, а план нормальный. Не без форс-мажора, конечно, но гладко ничего не бывает.
— Ты скажи, Миш, как ты стилеты мои нашел? — беззлобно спросил Шклярский.
— Пришлось поискать, конечно, пока в подвале не нашел сейф. Месяца два планомерно дом обыскивал-простукивал. Ключи найти уже проще было.
Шклярский немного помолчал, что-то обдумывая. Потом, приняв решение, жестко сказал:
— Просчитался ты, Миша. И Черкасов твой тоже. Не будет Амстердама. И денег, и свободы не будет… Ты просто не выйдешь отсюда.
Миша усмехнулся и поднялся со стула.
— Хотелось бы посмотреть, как это получится.
Он демонстративно повернулся спиной к Шклярскому и взял в руки свою сумку.
— Что ты можешь сделать, жалкий старик? — небрежно бросил он через плечо. — Твое время прошло. Знаешь, это как одуванчики — еще вчера они яркие и красивые, сегодня уже седые, а завтра подул ветер, и их больше нет. Никто про тебя и не вспомнит. Прощай!
Миша вдруг резко обернулся и почти без замаха с силой метнул в Шклярского стилет. Но буквально на доли секунды его опередил грохот выстрела. Пуля отбросила Мишу назад, и он, не удержавшись на ногах, вскрикнул и упал на пол. Старый генерал успел выстрелить через плед из пистолета, который полдня держал на коленях. А в следующее мгновение узкое лезвие насквозь пробило его немощное тело, которое взорвалось ослепительной болью…


54. Степанов

Заказанную еду принесли на удивление быстро, и Джем оживленно потер ладони.
— Тэк-с, выглядит очень аппетитно. Янка, может тебе вина бокал взять? Я бы и сам выпил, но мне рулить еще.
Степанов поддержал:
— Янка, давай возьмем бутылочку каберне на двоих. Мне очень не помешало бы сейчас.
Янка согласилась, и Степанов подозвал официанта. Вскоре на столе уже красовалась бутылка «Качинского», и Степанов налил красное вино в бокалы. Один подал Янке, а из второго сделал внушительный глоток и зажмурился от удовольствия — вино ему понравилось. Джем с легкой завистью посмотрел на него и спросил:
— Капитан, мы точно не можем до утра подождать с отъездом? А то посидели бы от души, вина попили, морским воздухом подышали. Может и девочку тебе нашли, вон их сколько тут ходит… А то не по-человечески как-то получается, только приехали и сразу уезжать… А я к тому же целый день в камере парился.
Степанов задумчиво ответил:
— Честно сказать, я и сам точно не знаю. Давай так — я позвоню и доложу руководству. Пусть они там сами все решают, как скажут, так и сделаем. Если выяснится, что срочности нет, то останемся и будем пьянствовать.
Джем с энтузиазмом поддержал его:
— Будем надеяться, что там без нас обойдутся.  А то пилить еще тысячу километров мне сейчас вообще неохота.
Солнце быстро опускалось к морю. Знойный день сменялся прохладным вечером. Тени становились длиннее, а воздух наполнялся новыми ароматами. Степанов пил вино и пытался рассортировать мысли — пасьянс складывался занимательный, но пока было непонятно, как это все представить начальству. Алкоголь помог Степанову расслабиться — нервное напряжение последних суток постепенно отпускало. Он почти благодушествовал.
Джем подмигнул ему:
— Скажи, классно здесь, капитан? Мне вообще Крым очень нравится, здесь есть какая-то своя романтика.
Степанов поднял свой бокал на уровень глаз и посмотрел через него на Джема.
— Знаешь, старик, я готов с тобой согласиться, если бы не повод, который нас всех здесь собрал. Я все-таки не на отдыхе, а занимаюсь расследованием.
— Одно другому не мешает, — махнул рукой Джем. — А иначе ты и не увидел бы такой великолепный закат.
Янка сказала:
— А еще великолепнее рассвет на Карадаге. Если нам не уезжать, то можно было бы туда поехать.
— А карадагский змей нас не сожрет там? — засмеялся Джем.
Янка со смешливым удивлением посмотрела на него.
— Про змея-то где ты услышал? Это не очень известная легенда.
Когда вино было допито, Степанов поднялся из-за стола.
— Друзья, мне надо идти звонить. Вы будете здесь меня ждать?
Джем помотал головой.
— Не, мы по набережной погуляем. К морю спустимся. Мне хочется по воде походить.
Степанов улыбнулся.
— Смотри, за Христа примут… — Он положил на стол две купюры и добавил: — Вот, моя доля за ужин.
Джем двумя пальцами подвинул купюры назад.
— Ступай с Богом, капитан. Я рассчитаюсь. Мне выделили командировочные, так что не беспокойся.
Степанов не стал спорить, забрал деньги и вышел из ресторана. На улицах заметно прибавилось народа. Со всех сторон людские ручейки тянулись в сторону набережной. Степанов и сам бы с удовольствием прогулялся вдоль моря, но надо было заниматься делами. Янка объяснила ему, где находится почтамт, и Степанов быстрым шагом пошел вверх по улице.
Телефон Шклярского не отвечал. Степанов выждал семнадцать гудков, но трубку так никто и не снял. Это настораживало, потому что в любом случае в доме должна быть прислуга. Хорошее настроение как ветром сдуло. Степанов выждал еще пять минут, после чего снова набрал номер. Но результат был такой же — он просто слушал гудки в пустоте.
Почему-то появилось странное чувство потери. Он уже понял — можно никуда не спешить, все произошло. Степанов вышел на улицу и присел на обшарпанную скамейку, размышляя, что теперь делать. Со своим начальником разговаривать не хотелось, слишком многое пришлось бы объяснять. Со Светлицким прямой связи не было, только через офис, а это показалось сейчас крайне неудобным и долгим делом. Да и смысла искать его он не видел — если со Шклярским что-то случилось, то Светлицкий тут уже не поможет.
Решение пришло само собой. Степанов вернулся на переговорный пункт и набрал домашний номер Васи Задорожного. Тот ответил после первого же гудка, как будто держал трубку радиотелефона в руках.
— О, Степанов. Почему я не удивлен? Опять что-то случилось?
Степанов постарался быть кратким.
— Вася, я звоню генералу Шклярскому, но никто не отвечает. Но это подозрительно — у него там целый дом прислуги. Да и сам он у телефона постоянно.
Вася рассудительно заметил:
— Да может авария какая-то на линии, а ты тут волну поднимаешь.
Степанов возразил:
— Нет. Тут в Феодосии еще один клиент, все точно так же, как в Епифани. И почерк тот же, и орудие. Поэтому все серьезно.
Вася спросил:
— А Шклярский здесь при чем?
— Это его люди. И в Епифани, и в Феодосии. Но давай не по телефону. Я вернусь, расскажу, что знаю.
— Хорошо, — неохотно согласился Вася, хотя Степанов чувствовал, что у него масса вопросов. — А от меня что сейчас нужно?
— Пошли кого-нибудь к Шклярскому, пусть разведают обстановку. Да хоть местного участкового подключи.
Вася проворчал:
— Слушай, Степанов, от тебя покоя нет никакого. Я думал, хоть сегодня вечер провести перед телевизором…
Степанов усмехнулся.
— А сидел с телефоном в руках.
Вася согласился:
— Да вас таких тут знаешь сколько… Как только вечер наступает, у половины Москвы ко мне дела появляются. Как сговариваются, что ли. Ладно, Степанов, не переживай. Я разберусь. Ты когда домой?
Степанов прикинул.
— Наверное, утром уже теперь. Посмотрим.
— Вот и позвони мне утром, я тебе все новости как раз и расскажу.
Степанов повесил трубку, вышел на улицу и направился к набережной. Сумерки сгущались, и у него появилось опасение, что в темноте он не найдет Джема и Янку.


55. Крендель

Уже совсем стемнело, когда Крендель добрался до Барвихи. Много времени ушло на то, чтобы забрать машину от знакомых ребят в сервисе, но он предпочел быть на колесах, а не ехать на электричке. Сейчас он оставил вишневую «девятку» в проулке между двумя глухими заборами, а к нужному адресу подошел пешком.
На улице было безлюдно, хотя чувствовалось, что в особняках за высокими заборами кипит жизнь. У кого-то играло радио, Крендель даже уловил знакомую музыкальную заставку «Европы плюс», а из другого дома доносились звуки телевизора — диктор читал новости. Мертвенный свет ртутных ламп уличных фонарей тщетно пытался разогнать темноту, выхватывая лишь небольшие островки серого асфальта, но Кренделю это было даже на руку — случайный прохожий вряд ли его заметит.
Деревянная калитка с цифрой «восемь» показалась Кренделю не такой внушительной, как ворота по соседству, но в этом тоже был свой плюс — в случае чего можно просто перелезть. Но едва он дотронулся до ручки, калитка распахнулась, оказавшись незапертой, и Кренделю это очень не понравилось. Не далее как сегодняшним утром ему уже пришлось наблюдать, что стало с парнягой, который вошел в незапертую дверь.
Крендель заглянул во двор. В доме не светилось ни одно окно, и складывалось впечатление, что внутри никого нет. Крендель задумался. Он чувствовал, что ему не стоит входить — какая-то опасность ощущалась прямо кожей, а Крендель уже давно научился доверять интуиции. Поэтому он тихонько притворил калитку и огляделся в поисках укрытия. Он решил какое-то время подождать и понаблюдать за домом.
Его внимание привлек раскидистый дуб на соседнем участке, прямо на границе с генеральским. Нижние ветви с молодой листвой нависали над забором и почти доставали до земли. Конечно, сидеть на дереве не самая блестящая идея, но это лучше, чем торчать на пустынной улице. Он ухватился за толстый сук и, подтянувшись, бесшумно полез вверх. Метрах в пяти над землей он выбрал могучую ветку и, обхватив ее, залег даже с некоторым комфортом. Дорожка к дому генерала была как на ладони, а глаза уже привыкли к темноте, так что Крендель видел весь двор.
Долго ждать не пришлось. Сначала в конце улицы послышался шум мотора, который быстро приближался. Потом где-то совсем рядом засвистели тормоза с характерным звуком, по которому Крендель идентифицировал автомобиль как милицейский «уазик». Звонок в доме выдал мелодию «Подмосковных вечеров», но на него никто не отреагировал. Звонок повторился — с тем же результатом, — и почти сразу в калитку вошел человек в форме.
Крендель затаил дыхание, когда милиционер прошел буквально в нескольких шагах от него. В доме зажегся свет, и через пару минут милиционер вышел на крыльцо, докладывая кому-то по рации:
— Здесь труп старика на полу. В груди нож. Стопудово убийство. Давай сюда опергруппу.
Рация зашипела в ответ, мужской голос что-то неразборчиво спросил, милиционер ответил:
— Это восьмой участок. Дед — генерал госбезопасности в отставке. Кстати, это из их конторы сигнал-то и пришел. Наверное, тоже примчатся, когда узнают.
Крендель начал быстро прокручивать варианты действий. Оставаться на дереве смысла не было — будут осматривать дом и участок, его в любом случае обнаружат. Если забраться повыше, то оттуда ничего не разглядишь и не услышишь. К тому же надо сообщить Светлицкому об убийстве, а для этого нужен междугородний телефон.
Крендель очень осторожно, выверяя каждый шаг, буквально сполз вниз и соскочил на дорогу. Чуть поодаль стоял милицейский автомобиль с включенными габаритными огнями, рядом с ним никого не было. Но в тот момент, когда Крендель уже повернулся и собрался уходить, калитка генеральского дома распахнулась, и оттуда вышел милиционер. Естественно, он тут же заметил Кренделя и стал присматриваться к нему. Крендель учтиво поприветствовал его:
— Добрый вечер. Что-то случилось?
Милиционер подошел поближе, щупая Кренделя настороженным взглядом. Крендель рассмотрел звезды на погонах и понял, что это скорее всего местный участковый.
— А вы кто? Живете здесь? — спросил милиционер.
Крендель кивком показал на соседний дом.
— Да, у сестры.
Участковый подошел еще ближе.
— Как зовут сестру? И ваше имя?
Крендель дружелюбно улыбнулся.
— Я Олег. А сестра Ольга. Краснощекина ее фамилия, небось знаете. У нее магазин рядом со станцией. Позвать ее? — Крендель махнул рукой в сторону дома.
У милиционера на лице отразилась работа мысли, видно, он понимал, что здесь что-то не то, но не мог сообразить, что именно. И когда он машинально повернул голову еще раз посмотреть на дом, Крендель быстро шагнул вперед и коротко ударил его в живот. От неожиданной боли участковый согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, и Крендель, подпрыгнув, нанес ему страшный удар ногой в лицо. Участковый упал без сознания, а Крендель бросился бежать к своей машине.
Из «уазика» выскочил водитель и крикнул ему вслед:
— Стоять! Стоять, я сказал! Стрелять буду!
Но Крендель только ускорился и свернул в проулок. Ему хватило несколько секунд, чтобы буквально впрыгнуть за руль, вставить ключ в замок зажигания и завести мотор. «Девятка» рванула с пробуксовкой передних колес и помчалась по узким улочкам поселка между высоких заборов. Впереди уже показался выезд с поднятым шлагбаумом, когда откуда-то слева вдруг выскочил милицейский «уазик» и попытался перегородить дорогу.
Крендель резко дернул рулем, едва не влетев в фонарный столб, но смог удержаться на дороге и только крепко стиснул зубы. В зеркале он успел увидеть, как милиционер выскочил с пистолетом, присел на одно колено и начал стрелять. Звуки выстрелов он уже не слышал, но одна пуля попала в машину, отозвавшись противным звуком сильного удара по металлу. Но Крендель уже чувствовал, что оторвался. Несмотря ни на что, он был совершенно спокоен. Мысль работала ясно и четко, воспроизводя давным-давно усвоенные алгоритмы.
Первым делом необходимо было избавиться от машины. В тесном Подмосковье, где Крендель почти не ориентировался, за каждым поворотом могла подстерегать опасность нарваться на патрульный автомобиль или даже стационарный пост. Крендель не сомневался, что уже действует план «Перехват», и его «девятка» объявлена в розыск. Он свернул на малозаметную грунтовку и поехал по лесополосе, пока не оказался на пустыре. Справа виднелся полуразрушенный бетонный забор, а впереди свет фар выхватывал какое-то заброшенное строение.
Крендель заглушил мотор и вышел из машины. Открыв багажник, нашел там старую бейсболку и надел ее. Потом достал железную десятилитровую канистру, которую возил на всякий случай. Щедро облив салон и крышу бензином, он вылил остатки ручейком на землю, и щелкнул зажигалкой. Огненная дорожка мгновенно добежала до машины, и через секунду загудело пламя, охватив «девятку» снаружи и изнутри. Крендель снял свою синюю куртку и, скомкав, бросил ее в открытое окошко. Потом повернулся и быстрым шагом пошел прочь от пожара.
В вечерней тишине отчетливо послышались звуки электрички — где-то недалеко была железная дорога. Крендель сориентировался и быстрым шагом отправился в том направлении — у него уже сложился план действий.


56. Джем

Когда Степанов ушел звонить, Джем хитро посмотрел на Янку и предложил:
— Слушай, а может ну на фиг, не будем его дожидаться? Давай свалим куда-нибудь. Нет у меня доверия к ментам, а к чекистам тем более. Помчим в Ялту, зависнем в гостинице…
Янка рассудительно заметила:
— И наживем себе целую кучу проблем. Во-первых, если бы не Степанов, ты бы еще парился за решеткой. Во-вторых, у него какие-то договоренности с Иваном Ивановичем и его коллегой, Анри. В-третьих, нам еще в Россию возвращаться, зачем тебе там неприятности? Ну и, в-четвертых, в Ялту никогда не поздно приехать. Так что давай уж до конца досмотрим, куда все это нас приведет.
Джем хмыкнул, но согласился:
— Ладно, все равно у нас выбор невелик Лучше уж Степанов, чем местные менты. Пойдем хоть по набережной погуляем. Смотри, кстати, как интересно, у них вокзал прямо на берегу. Небось круто в поезде ехать по берегу моря…
Янка улыбнулась.
— Ну да, романтика. Только это всего несколько минут, а потом степь начинается.
Они прошли через деревянный настил железнодорожного переезда и оказались на широкой набережной, отгороженной от пляжа чугунной решеткой. Здесь было многолюдно, отдыхающие неторопливо прогуливались, наслаждаясь прекрасным вечером. Около желтой ротонды с колоннами стояла женщина в белой фуражке с золотым якорем и в мегафон зазывала желающих на морскую экскурсию:
— Потрясающие виды! Коктебель, Карадаг, Золотые ворота! Вечерний Крым! На теплоходе работает буфет!
Янка взяла Джема за руку.
— Так-то классно было бы покататься. Мне хочется Карадаг увидеть. Я бывала там, но меня прямо тянет туда еще. Это обалденное место.
Джем засмеялся.
— Я тебе только что и предлагал — давай свалим от Степанова. Хоть на корабле уплывем.
Янка скептически посмотрела на него.
— А потом вернемся к машине, а он нас будет ждать рядом с ней. Балбес ты. Лучше купи мне мороженое.
Они взяли себе по эскимо и спустились на пляж, где почти никого не было. Поодаль сидела, обнявшись, парочка влюбленных, да несколько одиноких фигур бродили вдоль линии моря. Джем увидел деревянный лежак, сел на него, снял мокасины и закатал джинсы выше щиколоток. Янка стояла рядом и наблюдала за его приготовлениями.
— В воду полезешь? Холодная еще. Смотри, никто не купается. Мне кажется, недельки через две только море прогреется нормально.
Джем махнул рукой.
— Да мне разницы нет. У меня в голове не укладывается, как можно к морю приехать и в воду не войти. Я вот, наоборот, поражаюсь, что тебе это безразлично.
Янка пожала плечами.
— У меня с Крымом другое связано. Меня больше горы манят.
Джем поднялся и пошел к воде.
— Ага, это у тебя, наверное, наследственное. Твоего отца вот тоже Карадаг интересовал.
Янка перестала есть мороженое и пристально посмотрела на него.
— В смысле? Откуда ты знаешь?
Джем ответил не сразу. Сначала он осторожно ступил в прозрачную воду и тут же выскочил с придушенным криком — море действительно оказалось ледяным. Но Джем не успокоился и сделал еще попытку, продержавшись в воде почти полминуты. Но потом выскочил как пробка и начал энергично прыгать по песку, чтобы ноги согрелись. Потом подошел к Янке.
— Мне чувак с биостанции рассказал, что твой отец приезжал туда забирать жезл Гермеса Трисмегиста. Он вроде как ученый из Москвы был. Хотя толком неизвестно. Сказали, из НИИ какого-то. Если он такой же, как Иван Иванович был, то это вообще организация очень таинственная. Я даже сам точно не уверен — хочу ли я что-то знать про них или спокойнее вообще ничего не знать.
Янка задумалась.
— Интересно, что с этим жезлом стало? Чего же ты не порасспросил подробнее?
— Не успел. Меня как раз к Степанову выдернули. Но чувак сказал, что это много лет назад было. А ты веришь во всю эту мистику?
Янка серьезно посмотрела ему в глаза.
— Джем, это не мистика. Это другой мир, он рядом с нами. Причем всегда. И иногда нам удается в него заглянуть.
Джем обхватил ее за талию и привлек к себе.
— Мне никуда не удается заглянуть. Мне бы в этом мире закрепиться.
Она засмеялась и постаралась высвободиться из его объятий.
— Отпусти меня, мы сейчас оба перепачкаемся мороженым.
— Так ешь его быстрее, чего тянешь? — Джем снова сел на деревянный лежак и попытался отряхнуть песок с ног. — Но, если честно, Янка, у меня есть ощущение, достаточно странное, что все это имеет тайный смысл. Но он ускользает от меня. Я не умею смотреть вглубь. Так что мне проще думать, что это все для того, чтобы мы с тобой нашли друг друга.
Янка потрепала его короткие волосы.
— Ты романтик. И чего ты в бандиты пошел?
Джем усмехнулся.
— Так именно потому что романтик. О, смотри, чекист наш идет.
Действительно, по песку шел Степанов. Джем поднял руку и помахал ему.
— Ты вовремя, капитан. Минут через пятнадцать вообще стемнеет, ты мог нас и не найти.
Степанов покачал головой.
— Нет, все равно бы нашел. У меня работа такая. — Он сел рядом с Джемом и снизу вверх посмотрел на Янку. — Мы можем пока никуда не ехать. Мне сказано утром выйти на связь, поэтому у нас есть время. Что будем делать?
Джем радостно приобнял его за плечи.
— Степанов, это отличная новость. Давай бухать.
Янка предложила:
— Поехали к Карадагу. Тут на машине минут тридцать. Возьмем вина и еды. Надо только будет с охраной договориться, чтобы нас пустили на машине. В горы-то не заедем, но у подножия расположиться можно.
— Тянет тебя туда? — улыбнулся Джем. — Но я не против, мне любопытно. Степанов, ты как на это смотришь?
— Прекрасный план, — с искренним интересом откликнулся Степанов. — Я никогда там не был, хочется взглянуть, что это такое.
Джем бодро вскочил.
— Ну тогда не будем терять время. Пойдем, нам еще надо вина купить.
Они выбрались с набережной и пошли по Галерейной улице в сторону машины, по пути заскочив в магазин. Минут через пятнадцать черный внедорожник промчался по центральным улицам и вырвался за город, взяв курс на Коктебель.


57. Петров

Стекло и металл аэропорта «Схипхол» всегда производили на Ивана Ивановича впечатление. Воздушные ворота Амстердама — первое, что видят десятки миллионов туристов, прилетающих в Нидерланды. Самолеты со всех концов света почти непрерывно взлетают и приземляются на пяти полосах — трафик сумасшедший, но в самом аэровокзале никакой толчеи — людские потоки прекрасно организованы. Схипхол — футуристический мини-город, в котором все подчинено продуманному ритму.
Багажа у Ивана Ивановича не было, ждать выдачи не пришлось, поэтому он осмотрелся и направился к длинному ряду таксофонов. Почти все они оказались заняты, но здесь был свой круговорот — люди подходили, звонили и уходили, и в этом тоже чувствовался какой-то ритм. Штук десять белых круглых часов на стене показывали время в мировых столицах. Иван Иванович машинально нашел взглядом Москву — три ночи. Конечно, не очень подходящее время для звонка, но он был уверен, что генерал не спит.
Купив несколько жетонов, Иван Иванович подождал, пока освободится ближайший к нему таксофон, и набрал номер Шклярского. Как обычно, выждал два гудка и собирался нажать на рычаг, чтобы набрать номер снова, как трубку на том конце неожиданно сняли. Иван Иванович каким-то особенным чувством уловил всю трагичность момента еще до того, как незнакомый мужской голос произнес:
— Алло. Слушаю.
Иван Иванович попросил:
— Генерала Шклярского, пожалуйста, — хотя понимал, что уже никогда его не услышит.
— Кто спрашивает? — властно спросил голос.
Иван Иванович молча повесил трубку и задумался. Много лет генерал сам отвечал на все звонки. И то, что среди ночи в его доме был незнакомый человек, который сам снял трубку, означало только одно — со Шклярским случилась беда. Иван Иванович на несколько секунд прикрыл глаза. Острое чувство тоски подступило к душе, но ум привычно выставил щит молитвы, даже не облекая ее в слова, а просто концентрируясь на главном векторе жизни, устремленном к Свету. И только потом он выдохнул из глубин сердца:
— Помяни, Господи, раба Твоего во Царствии Твоем…
И вроде бы ничего не изменилось. Вокруг кипел суетой никогда не спящий аэропорт, по громкой связи объявляли рейсы, рядом так же говорили по телефону на разных языках десятки человек. Но он явственно ощутил, что это только видимость жизни, ее отражение, за которым скрыта такая глубина, что захватывает дух. И на какие-то мгновения он погрузился в эту глубину, словно в мощный поток, набираясь сил и обновляясь.
Потом Иван Иванович набрал другой номер. Связь оказалась отличной, как будто он не за три тысячи километров звонил, а из соседнего дома. На том конце провода трубку сняли после первого же гудка несмотря на то, что в Петербурге была глухая ночь. Иван Иванович спросил:
— Могу я для Андрея Сергеевича информацию передать?
Абонент ответил очень доброжелательно.
— Да, конечно. От кого?
— Меня зовут Иван Иванович. Я звоню из Амстердама. Мне нужно срочно связаться с Андреем Сергеевичем, пусть он скажет номер и время, когда позвонить.
— Вы можете часов в семь-восемь по Москве со мной связаться? Я думаю, к этому времени у меня уже будет ответ.
— Да, конечно.
Иван Иванович повесил трубку и подошел к киоску с кофе. Взяв стаканчик американо, он посмотрел по сторонам, увидел указатель «К поездам» и направился по стрелке. Он знал по опыту, что самый простой и удобный способ добраться из аэропорта до города — железнодорожный экспресс. Минут через сорок он уже выходил на площадь перед Амстердам Центраал — главным вокзалом, красивым зданием в стиле нео-ренессанса.
Иван Иванович любил этот город. Когда-то он даже жил здесь несколько месяцев, исходив Амстердам вдоль и поперек. И сейчас, с удовольствием вдохнув ночной воздух, он мысленно перенесся в то далекое время. Ему захотелось снова пройтись по знакомым улицам, постоять, глядя на зеленоватую воду каналов, почувствовать атмосферу, в которой средневековье органично переплеталось с современностью.
Он особо даже и не выбирал в какую сторону идти — просто пошел по улице Принца Хендрика, погрузившись в свои мысли. Третий час ночи — для гостиницы слишком поздно, для дел слишком рано, банк все равно откроется только в девять. Впереди показалась громада с тремя высокими башнями — церковь Святого Николая. Собор из его молодости, где когда-то он общался с голландскими братьями из Ордена. Ничего не изменилось с той поры. Амстердам — город, где умеют хранить историю.
Было очень тепло, нагретые за день улицы не спешили остывать, хотя от канала и тянуло холодком. Иван Иванович по ступенькам спустился почти до самой воды и присел на кнехт, глядя, как в маслянистом черном зеркале отражается свет фонарей. Первые эмоции от встречи с Амстердамом понемногу улеглись, поток воспоминаний иссяк, и мысли плавно перекинулись на текущую ситуацию.
Если Шклярского убили, то почти со стопроцентной уверенностью можно было предположить, что у убийцы теперь полный комплект отпечатков. Следовательно, он в любой момент может появиться в банке для того, чтобы завладеть счетом. И вряд ли будет ждать несколько дней, он должен действовать быстро. Вероятнее всего, он прилетит ближайшим рейсом из Москвы, и у Ивана Ивановича есть шанс встретить его в банке.
Он не волновался в отношении счета, его личное присутствие делало бессмысленной любую доверенность, но убийцу вычислить необходимо. И по возможности задержать — но так, чтобы избежать участия полиции. К убийце много вопросов, и касаются они очень важных вещей — и деятельности Ордена, и секретов Первого круга, и сферы госбезопасности. Безусловно, убийца владел информацией, и надо обязательно установить ее источник.
Иван Иванович принял решение. Он понимал, что должен сделать, и знал как. Он поднялся и, мысленно проложив кратчайший маршрут, направился в сторону Государственного музея. Сам музей его не интересовал, когда-то давно он уже бывал в нем, причем ему тогда показалось забавным, что здание очень похоже на Центральный вокзал — хотя это и не удивительно, оба проекта разработал один архитектор. Но неподалеку от музея на улице Хоббема находилась миссия Ордена иезуитов, и Иван Иванович точно знал, что ему там помогут.


58. Крендель

Двери электрички с шипением закрылись, поезд, с лязгом тронувшись, быстро набрал скорость и с воем растворился в темноте. Крендель с легким сожалением посмотрел ему вслед — у него появлялся кратковременный соблазн войти в пустой вагон, залитый ярким светом, но он твердо знал, что сейчас это делать нельзя. Ориентировка на него есть у каждого милицейского патруля, а ночные электрички проверяются в первую очередь. Поэтому как бы ни хотелось Кренделю поскорее добраться до Москвы и раствориться в мегаполисе, а надо было соблюдать элементарную осторожность.
Он осмотрелся на пустой платформе и, заметив синий таксофон, подошел к нему. Сняв трубку, он с облегчением убедился, что телефон работает, и набрал номер Кости. Дождавшись ответа, с легкой иронией спросил:
— Чего не спишь?
Костя был не расположен шутить и только коротко бросил:
— Говори.
— Андрей Сергеевич рядом?
— Да, мы в Москве сейчас. А ты где?
Крендель криво усмехнулся.
— Не так далеко, как хотелось бы. Дай ему трубку.
Голос Светлицкого был слегка напряжен.
— Шломо, ты где?
 Крендель даже немного удивился, когда тот назвал его по имени — это бывало очень редко.
— Андрей Сергеевич, у меня проблемы. Шклярский убит, а меня разыскивает милиция.
— Насчет Шклярского я уже в курсе. А тебя-то за что?
— Пришлось в лоб участковому заехать, просто стечение обстоятельств. Не повезло. Иначе на меня могли убийство примерить.
Светлицкий немного помолчал, потом спросил:
— Тебя надо эвакуировать? Ты где сейчас?
— Станция Усово. Это недалеко от Барвихи.
— Будь где-нибудь поблизости, но не на виду. Примерно полтора часа понадобится, чтобы тебя забрать. Я пошлю Влада и Шурика, ты их знаешь. У них белый «Форд Скорпио». Они тебя отвезут в Питер. Что с твоей машиной?
— Сгорела, — коротко ответил Крендель. — Все, Андрей Сергеевич, давайте закругляться. До встречи.
Светлицкий с неожиданной теплотой сказал:
— Береги себя, Шломо. Удачи тебе.
Крендель повесил трубку и пошел к выходу с платформы. Разговор оставил странное впечатление — с одной стороны, вроде бы решилась проблема. Надо всего лишь перекантоваться полтора часа в укромном месте. Но, с другой стороны, почему-то появилась тоска и смутное предчувствие беды. И он понял, что у Светлицкого, видно, тоже было что-то похожее — поэтому он и говорил так. Он прощался.
Крендель уже почти дошел до лестницы и вдруг остановился как вкопанный. Навстречу ему поднимались два омоновца. Мгновенный выброс адреналина в кровь избавил Кренделя от всех мыслей — дальше им управляли только инстинкты. Он развернулся и бросился бежать по платформе. Омоновцы не стали тратить время и силы на крики, а молча кинулись за ним. Но у Кренделя было значительное преимущество.
Опасность подстегивала. Он добежал до середины платформы и спрыгнул на рельсы, тут же нырнув под бетонные плиты. Но омоновцы, как два бультерьера, не задумываясь, сделали то же самое и с громким топотом побежали по шпалам. Крендель перекатился под платформой и оказался в непроходимых зарослях — кусты выше человеческого роста стояли стеной. Крендель на секунду замер, осматриваясь, потом рванул напролом, раздвигая ветки. Какие-то колючки царапали руки, цеплялись за одежду. Бейсболку он потерял почти сразу.
Крендель слышал, как омоновцы громко матерятся перед кустами, и понимал, что ему удалось немного оторваться. Но до спасения было далеко. Надо было срочно выбираться самому из этих дебрей, пока к омоновцам не приехала подмога. Полоса зарослей заканчивалась, впереди показался свет фонарей — там проходила дорога. Крендель уже тяжело дышал, но прибавил скорости. Им управляла только одна мысль — как можно скорее покинуть опасный район.
Впереди заполыхали синие вспышки — со стороны станции мчали сразу две патрульные машины. И буквально через несколько секунд дальний свет фар почти ослепил его. Крендель не сомневался, что его заметили, но уже не оставалось сил рвануть обратно в кусты, тем более что оттуда слышался остервенелый мат продирающихся через заросли омоновцев, они были уже буквально в двух шагах.
Крендель лихорадочно соображал, что делать. В тюрьму очень не хотелось, а перспектива попасть туда замаячила очень сильно. Даже если на него не будут вешать убийство генерала, что маловероятно, то и одного нападения на участкового будет достаточно, чтобы ближайшие лет пять провести где-нибудь в Заполярье.
Жесткий голос, усиленный громкоговорителем на машине, приказал:
— Оставайтесь на месте, руки за голову!
Крендель медленно повернулся спиной и положил руки на затылок. Сзади к нему подбежал один из омоновцев и, сильно толкнув, крикнул:
— Лежать! Руки на затылок!
Крендель по инерции упал вперед, выставив перед собой руки, но тут же перекатился в сторону и, лежа на спине, виртуозно сделал подсечку, сбив омоновца с ног. Тот не ожидал нападения и рухнул как подкошенный. В следующую секунду Крендель снова перекатился и одним рывком вскочил на ноги. Второй омоновец подлетел к нему и размахнулся резиновой дубинкой, но Крендель резко присел и ударил его кулаком в пах. Омоновец охнул и сложился пополам. Еще один миг, и Крендель почти вырвался из слепящего света фар, но вдруг сухо загремели выстрелы.
Острая боль пронзила тело, и Крендель, теряя сознание, упал на землю. Как сквозь вату он еще уловил возглас кого-то далекого:
— На хрена?! Зачем стрелял? Все равно бы взяли… — но ответа уже не слышал.
Почему-то вдруг стало светло, как днем, но в этом свете ничего нельзя было разглядеть. Свет оказался теплым, и в нем растворилась душа — не осталось ни страха, ни сожаления, ни желания что-то изменить. И тогда молнией вдруг пронзила мысль-озарение — это только начало пути, он возвращается домой. Откуда-то из глубин памяти выплыла странная фраза: «В доме отца моего обителей много…» Крендель несколько раз конвульсивно дернулся и затих, как-то разом вытянувшись, будто в последнем стремлении к свету…


59. Янка

Джем откупорил еще одну бутылку вина и разлил его по пластиковым стаканчикам. Янка взяла свой, сделала глоток и поставила обратно. Ей уже не хотелось пить — радостная эйфория так и не появлялась, а пить вино как воду ей казалось бессмысленным. Она легла на плед, глядя в ночное небо, и задумалась. Странно, вроде бы все складывалось так, как ей хотелось, но удовлетворения почему-то не было.
Они примчались на биостанцию, Джем зашел в будку к охраннику. Янка не знала, как ему удалось решить вопрос, скорее всего, деньгами, но шлагбаум поднялся, и они проехали на территорию. Янка ориентировалась здесь — она показала Джему грунтовую дорогу, которая вела почти к подножию горы.  Внедорожник уверенно преодолел подъем, они выбрались на относительно ровную площадку, где и решили остановиться.
В темноте они не могли разглядеть сам Карадаг, он скорее угадывался в тусклом свете звезд, так же как черный глянец моря где-то внизу. Но Джема и Степанова это не расстроило. Джем включил походный фонарь, который достал из багажника, и быстро соорудил поляну для пикника. Пригодились пара пледов, которые он возил в машине. Янка помогла ему нарезать сыр и колбасу и помыла водой из пластиковой бутылки несколько яблок.
Первая бутылка еще не закончилась, когда Джем погрузился в оживленный спор со Степановым о предназначении спецслужб. Они словно нашли друг друга — Джем со своей асоциальной позицией человека, который ни во что не ставит закон, и Степанов, несмотря на опыт и звание, остававшийся молодым энтузиастом. Как водится, в таких разговорах под вино ни о какой рациональной аргументации речь не шла. Джем валил все в одну кучу — и красный террор, и репрессии, и ГУЛАГ, а Степанов почему-то считал своим долгом что-то ему объяснять и оправдывать родную контору. Янка сначала слушала их беседу, но потом ей наскучило, потому что эти темы ее вообще не интересовали.
Когда она предлагала ехать сюда, ей хотелось поделиться с Джемом своим восприятием этого места. Она была уверена, что он должен прочувствовать мистическую атмосферу, погрузиться в нее. Но все пошло не так, Джему вся эта мистика оказалась параллельна, он просто ловил свой кайф. С другой стороны, Янка не испытывала и разочарования от этого. Да, картина получалась совсем не такая, как сложилась в ее воображении, но она не была хуже или лучше. Просто другая. И как раз над этим Янка и думала. Ничего не бывает просто так. Если она оказалась здесь и в такой компании, значит, так нужно тому, кто управляет всем.
Она никогда не смогла бы объяснить кому-то свое понимание мира, даже самой себе. Как только Янка пыталась находить слова, чтобы выстроить какую-то конструкцию, все сразу же приобретало вид гротеска — плоть образов не делала благородным гипертрофированный скелет, а только подчеркивала его нелепость. Но она давно пришла к выводу, что стараться мир облечь в слова — все равно что рассуждать о Боге. Будет так же сухо, примитивно и скучно. Богом можно только жить. И мир, Его творение — дар тому, кто может оценить его красоту.
Мириады огоньков далеких звезд очаровывали ее, манили к себе, завораживали величием нерукотворного полотна, созданного неведомым Живописцем. Сознание воспарило вверх, в бархатную черноту, и уже оттуда Янка взирала на хрупкую девушку, лежащую на пледе и всматривающуюся в звездное небо. И жаркий разговор Джема и Степанова превратился всего лишь в монотонный фон, не мешая и не раздражая. Янке стало по-настоящему хорошо, ее накрыло спокойствие и умиротворение. Она даже поймала себя на том, что улыбается от удовольствия.
Понемногу край неба начал светлеть, где-то за горизонтом обозначились первые лучи солнца. Из кромешной темноты проявилась острая вершина Карадага. Она казалась сероватой, в то время как сама гора оставалась черной. Карадаг и означает — черная гора. Янка, очарованная этой красотой, сказала:
— Джем, погляди туда. Смотри, как красиво.
Джем послушно обернулся, но даже не понял, о чем она говорит. Равнодушно скользнув взглядом вокруг, он вежливо согласился с Янкой:
— Да, классно. Мне нравится на море смотреть. — И тут же вернулся к обсуждению со Степановым какой-то своей темы.
Янка не обиделась. Два человека не могут испытывать одинаковые чувства, у каждого есть свой Карадаг, который его цепляет по-настоящему. Янка обхватила Джема руками за шею и поцеловала в ухо.
— Я пойду прогуляюсь в ту сторону, мне хочется подойти поближе к горе.
Джем в ответ поцеловал ее.
— Смотри, не заблудись. Если что, кричи, я тебя спасу. Мне пофиг, змей там или дракон.
Янка улыбнулась и щелкнула его по носу.
— Ты бы поспать лег. А то нам даже не уехать отсюда, ты реально пьяный.
Джем кивнул.
— Это не от вина, а от любви, — и сам засмеялся над своей шуткой.
Степанов поддержал Янку.
— Действительно, Джем, нам еще ехать почти сутки, успеем мы выяснить, есть ли спецметро до Кремля.
Джем неожиданно легко согласился.
— Ладно, Степанов, давай по последнему стаканчику, тут как раз по глоточку осталось. Только не забудь, ты утром должен мне рассказать — Ли Харви Освальд работал на КГБ или нет. И еще про Судоплатова и зарубежные операции.
Они опять зацепились языками, но Янка не стала их слушать, а поднялась и пошла в сторону горы. Быстро светало, розовый рассвет вовсю вставал над бирюзовым морем. Янка залюбовалась красками нового дня и тут увидела, что на большом камне на краю обрыва сидит человек. Ей стало любопытно, кто мог прийти сюда в такую рань, и решила подойти поближе.
Сначала ей показалось, что это Иван Иванович. Одежда, осанка, седые волосы — высокий старик всем своим обликом был похож на него. Но она не могла разглядеть лицо, человек сидел к ней спиной и смотрел на море. Янка деликатно остановилась метрах в пяти и поздоровалась:
— Доброе утро!
Человек спокойно повернулся и ответил:
— Доброе.
Их глаза встретились, и Янка испытала странное чувство — она видела этого старика в первый раз, но почему-то его лицо показалось ей очень знакомым. Он внимательно смотрел на нее и едва заметно улыбался, как бы приглашая к разговору. И она вдруг как-то сразу все поняла. Но все же спросила:
— Это уже другой мир или тот же самый?
Старик засмеялся.
— Мир у каждого свой. Он всегда тот же самый, но каждое утро он новый. Он такой, как ты хочешь. Мы сами создаем свои миры и находим в них друг друга. Как нашел тебя я. Здравствуй, Иоанна.
Янка понимающе кивнула.
— Вы Лонгин, мой отец.
— Да, — согласился он.
Янка с горечью спросила:
— А раньше встретиться нам была не судьба?
— У меня были обеты, но теперь я свободен от них, — спокойно ответил Лонгин.
— И теперь все будет по-другому? — Янка попыталась скрыть сарказм, который максировал робкую надежду.
— Зависит только от тебя. Ты уже начинаешь просыпаться. А пробуждение — это начало нового дня и нового мира.
— Настоящего?
— Кто может сказать, что здесь настоящее? Люди выдумывают прошлое, грезят о будущем и проходят мимо настоящего в поисках миражей. Настоящее — это миг, устремленный в вечность.
— У меня много вопросов… — задумчиво сказала Янка.
— Рано или поздно у тебя будут на них ответы. Главное понять, что это — путь.
Янка улыбнулась.
— От горы Тарно до Карадага?
Лонгин улыбнулся в ответ.
— Каждый человек пытается взойти на свой Синай. У кого-то это Карадаг, у кого-то — гора Тарно, а у кого-то — безымянная высота. Суть не в географических названиях, а в движении.
Янка задумчиво спросила:
— А если бы я не стала подниматься на гору Тарно?
Лонгин скептически пожал плечами.
— Вряд ли такое могло быть. Я для того и сделал ее горой исполнения желаний.
Янка не ожидала услышать такое и засмеялась.
— Звучит фантастически. Наверное, это трудно было?
Лонгин шутливо приосанился.
— Если знать как, то легко. Только пришлось лопатой поработать. Я там закопал жезл Гермеса Трисмегиста.
Янка от удивления широко раскрыла глаза.
— Тот самый? Который ищут сейчас?
Лонгин понимающе усмехнулся.
— У Анри это идея фикс. Но ей не суждено осуществиться. Просто время не пришло.
Янка спросила:
— А какое пришло?
Лонгин серьезно посмотрел ей в глаза.
— Время быть с собой. Какой бы ты себя ни увидела, всегда будь с собой, не потеряй себя. — Он помолчал и добавил: — Тебе пора возвращаться к друзьям.
Янка согласно кивнула.
— Я еще увижу тебя?
— Я всегда буду рядом с тобой, Иоанна, — спокойно ответил Лонгин. — Просто знай это.
И почти сразу же солнце взошло над горизонтом, и Карадаг засверкал во всей красе. Янка зачарованно смотрела на стремительно белеющую гору и понимала, что на ее глазах рождается новый день и новый мир. И она знала, что тоже становится другой.


60. Степанов

Степанов приоткрыл глаза и огляделся. Неподалеку на клетчатом пледе лежал Джем и похрапывал во сне. Янки нигде не было, хотя на этом плато все как на ладони. Он не стал особо заморачиваться по этому поводу — девочка взрослая, не заблудится. Тем более, солнце уже встало, вокруг светло, а их черный внедорожник видно за километр. Степанов взглянул на часы — начало восьмого. Самое время найти телефон и позвонить Васе Задорожному.
Степанов поднялся, вытянув руки вверх, и с удовольствием потянулся, чувствуя, как потрескивают суставы. Перед рассветом он немного замерз во сне и скрючился в позе эмбриона — ему лень было вставать и перебираться в машину, хотя Джем, прежде чем отрубиться, предлагал такой вариант. А сейчас солнце ощутимо припекало, несмотря на раннее утро, и Степанов нежился в его лучах.
Ему здесь нравилось. Слева поднималась величественная громада Карадага, справа внизу раскинулся парк биостанции, а впереди до самого горизонта синело море и сливалось с таким же ослепительно ярким небом. Крым открывался во всей красе. Степанов решил обязательно приехать сюда в августе и от души валяться на пляже, купаться и загорать. Но пока предстояло разобраться с делами.
Умывшись водой из бутылки и надев чистую рубашку, которую достал из своего дорожного портфеля, Степанов более-менее привел себя в порядок и стал прикидывать варианты разговора. Если со Шклярским действительно что-то случилось, то Вася потребует подробный доклад обо всех действиях Степанова. А в этих действиях был тонкий момент, граничащий с превышением должностных полномочий, и Степанов сам прекрасно это сознавал.
Территория биостанции оказалась самым настоящим островом зелени. В тени могучих деревьев неизвестных Степанову пород уютно расположились домики сотрудников, рабочие корпуса лабораторий и административные здания, по виду довоенные или пятидесятых годов. Слегка запущенные, с облезлой краской, но имеющие какое-то свое очарование. Тишина полнейшая — людей не видно, настоящее сонное царство.
Степанов вышел к серому зданию в современном стиле, видно, построенному не так давно. Синяя табличка информировала, что это дельфинарий. На широкой лестнице стояла женщина в синем халате и белой косынке на голове. Рядом с ней стояло ведро с рыбой. Она окинула Степанова безразличным взглядом, и уже наклонилась, чтобы поднять ведро, как Степанов сказал:
— Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, откуда у вас можно позвонить? У меня служебная необходимость.
Она показала ему двухэтажный особнячок.
— Там наше руководство, телефоны там есть, хотя, конечно, рановато еще. Но вроде я видела, Юрий Николаевич шел туда.
Степанов показал на ведро.
— Вы дельфинов кормите? А можно посмотреть? Никогда не бывал в дельфинарии…
Она улыбнулась.
— Да пойдемте. У нас, конечно, дельфинов тут немного, но есть и знаменитости.
Внутри оказался не очень большой бассейн с зеленоватой водой, в котором плавали штук пять дельфинов. Степанов с любопытством смотрел на мощные туши, изящно скользящие в воде. Женщина показала ему на одного из дельфинов, который был покрупнее остальных.
— Это наш Яша, он у нас уже лет десять, наверное. Очень известный дельфин, мы его даже на гастроли возили.
— Ого. Кстати, никогда не задумывался о том, сколько вообще живут дельфины.
Она пожала плечами.
— Да от многих факторов зависит. Если в идеальных условиях, то и пятьдесят лет вполне могут прожить. А так, в среднем, лет двадцать пять-тридцать.
Степанов несколько минут еще постоял, наблюдая, как дельфины по очереди подплывают к бортику и на лету ловят крупных рыб, которых бросает им женщина. Потом попрощался и пошел искать телефон.
Юрий Николаевич, невысокий пожилой мужчина с загорелой лысиной в обрамлении седых волос, очень напоминающей тонзуру у католических монахов, оказался заведующим хозяйством биостанции. Он бросил беглый взгляд на удостоверение, которое ему продемонстрировал Степанов, и отметил:
— Ага, из России. Звонить по межгороду будете? В Москву небось?
Степанов согласился:
— Да, в Москву.
Юрий Николаевич многозначительно поднял палец.
— Вот. Да еще небось минут десять будете говорить. А счет кто оплатит? У нас организация очень небогатая, сейчас вообще финансирование урезали, дельфинов кормить и то не хватает…
Степанов кивнул и вытащил из кармана пару купюр.
— Думаю, хватит на разговор? Только у меня нет гривен, одни рубли.
Юрий Николаевич с достоинством кивнул и взял деньги.
— Я вам сейчас выпишу квитанцию…
Степанов только махнул рукой.
— Да ну что вы, в самом деле. Я отчитываться не буду, в нашей бухгалтерии замучаешься бумаги писать.
Юрий Николаевич широким жестом пригласил Степанова к столу, на котором стоял телефонный аппарат.
— Пожалуйста, звоните. Я пока пройдусь по территории.
Вася Задорожный ответил так быстро, что не успел закончиться первый гудок.
— Степанов, ты где сейчас?
— В Крыму. Ты же сам сказал мне утром позвонить…
Вася был ощутимо взвинчен.
— Ты куда влез, капитан? Ты хоть понимаешь, насколько все плохо?
Степанов рассудительно заметил:
— Да как же я могу понять, если я не знаю, что случилось?
Вася выдохнул.
— Шклярский убит. И тоже стилетом. Подозреваемый в его убийстве тоже — омоновцы его застрелили при задержании. Некий Соломон Гриндель. Оказывается, он же в Епифани еще отметился, его приметы по базе проходили. Не удивлюсь, если выяснится, что он и в Крым летал. Но что-то тут не вяжется.
Степанов спросил:
— Ты словно сомневаешься?
Вася раздраженно бросил:
— Степанов, да фонарь это какой-то. Так не бывает. Генерал был вооружен, стрелял в кого-то. Вероятно, ранил, потому что кровь нашли на ступеньках. Но не подозреваемого. — Он немного помолчал и продолжил, сбавив на полтона: — Тут странная история, но я пока понять не могу, что происходит. У нас, конечно, все на ушах стоят — генерал, хоть и в отставке, но генерал. А, учитывая, что тут целая серия получается, то копать будут глубоко. Так что дуй сюда скорее, ты мне нужен. Расскажешь все, что знаешь. Я чувствую, это какой-то блудняк, а информации не хватает. И ко мне вопросы уже появляются у моего начальства — это ведь я ментов послал проверить твою инфу.
Степанов поинтересовался:
— Как думаешь, мне своему начальству звонить?
Вася хмыкнул.
— Мне кажется, тебя так и так в порошок сотрут. Хорошо, если неполное служебное не объявят.
— Так я же все согласовывал со своими…
Вася резонно заметил:
— Это было до убийства генерала. А сейчас каждый будет думать, как бы прикрыться, да перед вышестоящим руководством проявить себя умным и прозорливым. Так что лучше пока не звони, а мчи сюда первым же самолетом. На месте будем разбираться. Я думаю, ваших тульских сейчас тоже в Москву вызовут, будут за Епифань трясти.
Степанов спросил:
— А что мне делать с парнем, которого подозревали в убийстве архиепископа? Я его забрал у местных ментов, он со мной, мой начальник отдела сказал его в Россию везти.
Вася немного подумал.
— Знаешь, Степанов, тут надо самим определиться, а потом уж будем думать, кто нам нужен, а кто нет. Мы ведь его всегда сможем найти?
— В принципе, да. В России. А если он нескоро возвратится?
Вася кратко подытожил.
— Чего гадать? Там видно будет. Ты же с ним контактировал, можешь прикинуть уровень его информации. Если ничего особенного, то даже не парься. Главное, сам поскорее здесь появись.
Степанов без особого энтузиазма прикинул.
— Я пока до Симфера доберусь, уже полдень наступит. Вроде в четырнадцать часов на Москву есть рейс.  Лететь час с лишним, пока из Домодедова доберусь, уже пять часов будет. Так что быстро все равно не получится.
Вася закруглил разговор.
— Пять, значит, пять. Я на Лубянке буду, туда звони. Все, пока.
Степанов медленно положил трубку. Дело принимало очень неприятный оборот. Он немного даже занервничал, ситуация стала давить на него. И теперь надо было срочно тормошить Джема, чтобы поскорее попасть в Симферополь. Степанов уже немного устал от странной гонки последних дней, но понимал, что финиш может быть не очень приятным.
Минут через пятнадцать он уже подходил к месту ночного пикника. Черный внедорожник по-прежнему стоял на небольшом плато, клетчатый плед лежал на земле. Степанов подошел ближе и удивленно оглянулся по сторонам — ни Янки, ни Джема нигде не было.


61. Петров

Уже в половине девятого утра Иван Иванович занял удобную позицию на пересечении каналов Ледсеграхт и Кезерсграхт. Отсюда открывался прекрасный вид, хоть сейчас на визитную карточку Амстердама — четырехэтажные темно-красные дома с ярко-белыми рамами узких окошек, мостовая из гранитной брусчатки, лодки и катера, пришвартованные у стенки канала. Но, главное, в обе стороны просматривались подходы к небольшому банку «Си Интернешнл», окна которого еще были закрыты белыми роллетами.
Город еще спал, хотя уже начинали появляться одиночные туристы с небольшими рюкзачками за спиной и бумажными картами в руках. Иван Иванович равнодушно смотрел на проходивших мимо людей, погрузившись в свои мысли. Утренний разговор с отцом Йоханом, помощником провинциала, сначала не очень складывался — священник-иезуит спросонья не мог понять, что вообще от него требуется. Все-таки не каждый день в миссию приходят посетители в четыре утра. Но чашка крепкого кофе помогла отцу Йохану взбодриться, и он внимательно выслушал необычного гостя. Потом несколько минут просто сидел молча, обдумывая.
Иван Иванович не торопил его. Он удобно расположился в массивном кожаном кресле и с любопытством разглядывал обстановку. Здесь почти каждая деталь интерьера имела долгую историю: огромный глобус на медной подставке; карта на стене — на вид века шестнадцатого — на которой Сибирь еще отмечена как Великая Тартария; длинные полки из темного дерева, плотно заставленные книгами, причем некоторые толстые фолианты явно имели возраст не один десяток лет; золотистые  кружева латинских названий на корешках, знакомые авторы. Иван Иванович даже явственно ощутил запах страниц, память услужливо переносила его в атмосферу других подобных библиотек, где прошли многие годы его жизни.
Отец Йохан наконец согласно кивнул.
— Хорошо. У меня есть люди, которые смогут помочь. Они не из Ордена, но мы обращаемся к ним в деликатных ситуациях.
Иван Иванович понимающе улыбнулся.
— Благодарю вас, отец Йохан. Вы их сюда вызовете?
— Нет. Я созвонюсь и договорюсь о встрече, а задачи будете ставить вы сами. Вам придется съездить к ним, это недалеко. Я сейчас разбужу нашего водителя, он отвезет вас.
Иван Иванович покачал головой.
— Я лучше возьму такси. Пусть человек спит.
Отец Йохан подвинул телефон, набрал номер и пару минут разговаривал с абонентом на языке, который показался Ивану Ивановичу похожим на арабский. Положив трубку, отец Йохан пояснил:
— Это марроканцы. У нас давно договоренность разговаривать по телефону только на их языке. Они будут вас ждать через полчаса. Адрес я напишу.
— Да. Еще раз благодарю вас. Мне тоже нужно позвонить. От вас можно? Международный звонок, в Москву.
Иезуит жестом указал на телефон.
— Прошу вас. У вас конфиденциальный разговор? Мне выйти?
Иван Иванович улыбнулся.
— Я все равно по-русски буду говорить.
Отец Йохан засмеялся.
— Ооо, я знаю русский. Пять слов. Балалайка, перестройка, Горби… и еще вот — кагэбэ.
Иван Иванович позвонил в Питер. Тот же вежливый голос, что и ночью, продиктовал ему номер Светлицкого и попросил связаться с ним немедленно. Анри ответил почти сразу и вывалил трагичные новости:
— Мирек, Артур убит. Точно так же, стилетом. И менты застрелили Кренделя. Я пока всех деталей не знаю, но скоро буду знать.  Пожалуйста, будь осторожен. Это кто-то из близкого круга действует.
— Я понял тебя, Анри. Я сейчас у братьев из Ордена, мне здесь помогут.
— Хорошо, — голос Светлицкого стал чуть спокойнее. — А в Москве я разберусь. Не успокоюсь, пока не найду того, кто все это затеял. Звони по возможности, это номер сотового телефона Кости, моего помощника, он будет рядом со мной.
Сейчас Иван Иванович стоял, облокотившись на парапет, и смотрел на воду канала. Боковым зрением он отметил какое-то движение справа и посмотрел в ту сторону. Подъехал желтый микроавтобус с зеркальной надписью Ambulance на капоте и с трудом втиснулся на свободное место между маленьким «Фиатом» и старым «Мерседесом». Из «скорой помощи» никто не вышел, а водитель развернул газету и погрузился в чтение, очевидно, никуда не торопясь.
Иван Иванович взглянул на часы — без восьми минут девять. К банку подошел пожилой мужчина в строгом синем костюме и ключом открыл дверь. Коротко тренькнул звонок отключившейся сигнализации, а роллеты медленно поползли вверх. И в этот момент Иван Иванович увидел молодого человека, быстрым шагом идущего по мосту через Кезерсграхт.
Весь пазл сложился мгновенно. В одну секунду Иван Иванович понял все, что происходило за последние несколько дней. С молодым человеком он не был знаком, но мельком видел его в доме у Шклярского года три назад. И генерал говорил о нем, как своем помощнике. Иван Иванович даже вспомнил имя — Миша.
Сейчас Миша выглядел не очень хорошо. У него что-то было с правой рукой — она висела на перевязи и было видно, что он старается ею не шевелить. Иногда по его лицу пробегала легкая гримаса — Миша болезненно кривил губы и морщил нос. Ивана Ивановича он не видел, ища взглядом нужный адрес. Иван Иванович даже не сомневался, что тот идет к банку, но решил убедиться и двинулся ему наперерез.
К стеклянной двери они подошли одновременно, и едва Миша протянул руку, чтобы ее открыть, Иван Иванович спросил:
— Это действительно того стоило, Миша?
Тот ощутимо вздрогнул и отскочил на два шага. Лицо его исказилось — на нем явственно читалась ненависть и боль, граничащая с отчаянием. Миша лихорадочно оглянулся по сторонам — людей вокруг не было, и он с угрозой буквально прошипел:
— Уйди с дороги, старик, иначе для тебя сейчас все закончится.
Иван Иванович спокойно улыбнулся.
— Я бы очень хотел на это посмотреть. У тебя еще остались стилеты?
Миша стиснул зубы от ярости, но не смог удержать поток отборного мата, который буквально полился из него. Левой рукой он выхватил из кармана нож-бабочку и, ловко раскрутив, открыл его.
— Порежу тебя, гад. Просто на куски порежу. Лучше беги отсюда…
И вдруг Миша буквально поперхнулся. Он начал задыхаться, кровь прилила к лицу, он мгновенно побагровел. Иван Иванович молча стоял и смотрел ему прямо в глаза. Миша выронил нож и рукой схватился за горло, его глаза начали вылезать из орбит. Он попытался что-то сказать, но не смог. В следующую секунду он рухнул на колени и, попытавшись было подняться, завалился на бок и задергал ногами.
Иван Иванович обернулся и крикнул:
— Hulp! De mens voelt zich slecht! Помогите, человеку плохо!
Желтый микроавтобус «скорой помощи» взревел мотором и мгновенно преодолел расстояние до упавшего. Из боковой сдвижной двери выскочили два крепких санитара в белых халатах и марлевых повязках на смуглых лицах. Один из них быстро распахнул задние двери. Санитары вытащили носилки-каталку и подтянули ее к лежащему на мостовой. Миша уже почти потерял сознание и только негромко хрипел. Санитары ловко подхватили его, положили на носилки и, разложив колеса, подкатили к машине и быстро загрузили.
Иван Иванович дальше не стал смотреть — у каждого свои дела. Он знал, что попозже Миша расскажет все. Коротко хлопнули двери микроавтобуса, и «скорая помощь», включив мигалки, сорвалась с места и растворилась в городских улицах. Иван Иванович глубоко вздохнул, успокаиваясь, и толкнул стеклянную дверь банка — ему оставалось уладить финансовые вопросы.


62. Джем

Рассветное солнце начинало припекать, и Джем проснулся. С трудом разлепив глаза, он приподнял голову и осмотрелся, но не увидел ни Степанова, ни Янки и снова безвольно распластался на пледе. Чувствовал он себя отвратительно, вроде и пьяным уже не был, но все тело словно налилось непонятной тяжестью. Голова не то чтобы болела, но гудела, как пустой жбан. Во рту пересохло и очень хотелось пить.
Джем попробовал позвать Янку, но сам понял, что получается слишком тихо, а громко крикнуть не мог — шершавый язык еле ворочался. Несколько минут он еще полежал, страдая от жажды, но наконец переборол ленивую слабость и повернулся на бок. Совсем рядом лежала почти полная пластиковая бутылка с водой. Он протянул руку, открыл пробку и сделал несколько жадных глотков.
 Стало немного полегче. Во всяком случае, Джем смог подняться на ноги и достать из пачки сигарету. Щелкнув зажигалкой, он прикурил и сделал глубокую затяжку, чувствуя, как никотин приятно покалывает в кончиках пальцев. В голове прозвучал знакомый припев: «Если есть в кармане пачка сигарет, значит, все не так уж плохо на сегодняшний день…» Джем усмехнулся — конечно, ночью он немного перебрал вина, но в целом все действительно прекрасно.
У него появилось сильное желание окунуться в море. Естественно, вода еще холодная, он вчера убедился, но почему-то сейчас был уверен, что это поможет ему взбодриться. К тому же у него уже несколько лет сидела мысль поплавать в ледяной воде. Он как-то смотрел фильм, «Асса», там в одном эпизоде герои плавали зимой в море, правда, это было в Ялте. На Джема сцена произвела сильное впечатление, и в глубине души он мечтал тоже как-нибудь так попробовать.
Он подошел к краю плато и посмотрел, как покороче можно спуститься к морю. По склону вилась пологая тропинка, и Джем, недолго думая, пошел по ней. Он обратил внимание, что вокруг все заросло какими-то маленькими кактусами и ступал очень осторожно, понимая, что в случае чего схватиться будет не за что. Море блестело внизу, и вода казалась настолько прозрачной, что Джем даже не очень понимал, где дно, а где начинается берег.
Длинный пляж, усеянный крупными валунами среди гальки, был совершенно безлюдным. Джем невольно залюбовался пейзажем — небесная синь над бирюзовым морем и обрывистый берег с белеющим вдали Карадагом создавали величественную картину, за которой чувствовалась рука настоящего художника. Джем испытал даже некоторое благоговение, на секунду ощутив себя песчинкой в огромном механизме мироздания — пустота, тишина и покой вокруг пробуждали в нем странные чувства.
Еще вчера такой простой и понятный мир вдруг приоткрыл таинственное закулисье, в котором вечность переплеталась с бесконечностью. Миллионы лет так же плескались ласковые волны у безлюдного берега, и на этом фоне вся жизнь показалась Джему лишь кусочком видеофильма, воспроизведенного на перемотке. Кривая цепочка разрозненных событий, смешная суета и нелепые кривляния, обрывки диалогов и незаконченных мыслей пролетали перед ним, как в калейдоскопе, постоянно меняя комбинации. И где-то на горизонте все отчетливее прояснялся огромный знак вопроса.
Но Джем не мог долго оставаться в таком состоянии. Он не умел мыслить абстрактно, предпочитая действовать, а не размышлять. И сейчас, ухватив какое-то мимолетное настроение, он тут же перебил его простым и понятным действием — быстро разделся и бегом кинулся в ледяную воду, огласив пустынный берег истошным воплем. Мириады острых игл холода вонзились в кожу, но уже через несколько секунд Джем поплыл, энергично работая руками и ногами, и почувствовал, как вода становится теплее.
Конечно, далеко заплывать он не стал — через десяток-другой метров он развернулся и так же быстро поплыл назад. Выскочив из воды как пробка, Джем схватил свою футболку и стал ожесточенно растирать тело, разгоняя кровь. Он реально поймал заряд бодрости, но теперь важно было не потерять его на попытки согреться. Джем натянул джинсы на мокрые ноги, немного пожалев о том, что не взял с собой полотенце, но все равно испытывал настоящее удовлетворение оттого, что осуществил давнее желание. Его даже распирало чувство гордости, от которого слегка щекотало в горле.
В этот момент Джем увидел вдали фигуру человека, идущего по самой кромке воды со стороны Карадага. Ему стало любопытно, кто может ходить здесь в такой ранний час, и он решил подождать. Закурив сигарету, Джем сел на большой валун и вгляделся в приближавшуюся фигуру. Уже было понятно, что это мужчина средних лет, одетый в джинсы и синюю ветровку. Чуть выше среднего роста, коренастый и абсолютно лысый. Он заметил Джема и, приветливо улыбнувшись, поднял руку:
— Доброе утро!
Джем улыбнулся в ответ.
— Действительно доброе.
Лысый подошел поближе и присел на корточки. Кивнув на мокрые джинсы Джема, спросил:
— Купался? Как водичка?
Джем засмеялся.
— Бодрит. Но так-то холодная, конечно. А ты прогуливаешься?
— Ага. Захотелось навестить эти места. Я с детства люблю тут бывать.
Джем показал в ту сторону, откуда пришел лысый, и спросил:
— А что там дальше?
Лысый обернулся и проследил за направлением.
— Ворота. Золотые ворота. — Он немного помолчал и пояснил: — Скала такая.
Джем усмехнулся.
— А-а-а, скала. А я сначала подумал, что реально ворота и через них можно пройти.
— Если уметь ходить по воде, то можно пройти и через Золотые ворота.
Джем обратил внимание на вдрызг мокрые кроссовки лысого и пошутил:
— А ты прошел, что ли?
Лысый спокойно кивнул.
— Да. Мне всегда хотелось.
Джем рассмеялся, но лысый оставался серьезным, спокойно глядя на Джема. Потом сказал:
— Знаешь, мы часто тратим время, делая то, что нам не хочется. А потом вдруг оказывается, что гораздо важнее совершенно другие вещи. Которые мы не сделали, потому что нам не хватило времени. Мы всю жизнь куда-то бежим, а потом выясняется, что бежим не туда.
— Знать бы еще, куда бежать… — проворчал Джем. — Что-то слишком минорно все это звучит для такого прекрасного утра, дружище. У тебя что-то случилось?
Лысый пожал плечами.
— Да вроде нет. Просто началась новая жизнь, а я немного сожалею о старой.
Джем аккуратно затушил окурок и зарыл его в гальку. Потом посмотрел на лысого.
— Я давно понял, что нельзя идти вперед, если постоянно оглядываешься назад. Глупо смотреть кино на обратной перемотке.
Лысый согласился.
— Да. Но иногда полезно отмотать назад и пересмотреть по новой. Возможно, увидишь то, что раньше не замечал.
Джем с улыбкой кивнул.
— Звучит мудро. Почти как у Соломона, был такой мудрец. Жаль, что в жизни малоприменимо.
Лысый засмеялся.
— Я тоже Соломон. Имя такое. Хотя я совсем не мудрец…— Он показал куда-то вдаль и спросил: — Это не за тобой?
Джем обернулся и увидел Янку. Она быстро шла по берегу со стороны биостанции и махала ему рукой. Ее маленькая фигурка на пустом пляже смотрелась настолько трогательно и беззащитно, что у Джема сжалось сердце. Он сделал несколько шагов ей навстречу и громко спросил:
— Янка, что случилось?
Она издалека крикнула в ответ:
— Ничего! Просто потеряла тебя, искала везде.
Джем повернулся к Соломону.
— Ладно, дружище, мне пора. Рад был поболтать с тобой.
Тот понимающе кивнул.
— И я рад. Отличное утро для новой жизни. Всего тебе хорошего.
Джем поднял руку, прощаясь, и пошел к Янке. Она с разбега кинулась ему на шею, обняла и поцеловала.
— Ты балбес. Нельзя так исчезать. Я волновалась.
Джем прижал ее к себе.
— Да куда бы я делся? Пойдем к машине… — Он вдруг увидел, как с горы осторожно спускается Степанов. — О, смотри, чекист наш сюда чешет, наверное, тоже нас потерял…
Степанов был явно взволнован. Слегка запыхавшись, он почти бегом кинулся по пляжу к Джему и Янке.
— Ребята, мне срочно надо в Симферополь. Джем, ты отвезешь?
Джем удивленно спросил:
— А что, в Москву мы уже не едем?
Степанов махнул рукой.
— Нет, попозже там встретимся. Сами доберетесь. А мне надо на ближайший самолет.
Джем полюбопытствовал:
— А что за пожар? Что хоть случилось-то?
Степанов выдохнул.
— Убит генерал госбезопасности Шклярский. И еще один человек по имени Соломон Гриндель.
Янка испуганно охнула.
— Соломон? Шломо? Как же так? Мы только вчера с ним разговаривали… Бедный Крендель…
Степанов начал задавать ей вопросы, но Джем уже не слушал их. В ушах у него стоял сильный гул, и голова буквально плыла. Он медленно обернулся туда, где несколько минут назад беседовал с приветливым незнакомцем, но увидел лишь безлюдный пляж…


63. Степанов

Степанов уже сорок минут сидел над чистым листом бумаги и не мог написать ни строчки. Рапорт не складывался.  Вместить в сухие казенные формулировки все события недельной давности никак не удавалось. Степанов грыз колпачок ручки и смотрел в окно на пустую улицу. С самого утра все не ладилось. Начальник отдела лишь холодно посмотрел на него и приказал:
— Через два часа ко мне с подробным письменным рапортом. И не забудь ничего. Твоя самодеятельность, Степанов, теперь всем боком выйдет.
Это очень не понравилось Степанову. Он надеялся, что его хотя бы выслушают, но нежелание начальника разговаривать с ним было слишком явным. И настроение у Степанова не располагало к письменным упражнениям.
Вчера ему удалось добраться до Москвы очень быстро — уже в начале пятого он входил в кабинет Васи Задорожного. Тот как раз завершил разговор с кем-то по телефону и положил трубку. Он суховато кивнул Степанову на свободный стул возле приставного столика и коротко сказал:
— Давай все как есть. Без купюр и домыслов.
Степанов налил стакан воды из стеклянного графина, сел и все рассказал, стараясь вспоминать мельчайшие детали. Вася почти не перебивал, лишь время от времени задавал уточняющие вопросы и что-то помечал у себя в блокнотике. По его лицу было видно, что он очень серьезно относится к ситуации.
— Степанов, ты даже не представляешь, какой змеиный клубок ты затронул.
— Конечно, не представляю. Никто мне ничего толком не говорит, все прикрываются конторскими тайнами, а в итоге я остаюсь крайним.
Вася согласился.
— Так всегда бывает. Потому что ты нарушил основное правило — ты же командный игрок. Твоя задача — действовать согласованно, вместе с командой. А ты решил, что сможешь в одиночку выдать результат. А в итоге и мяч потерял, да еще и на штрафной нарвался.
Степанов горько усмехнулся.
— Но ты-то можешь мне пояснить, что это за проект такой?
Вася приподнял брови и покачал головой.
— Нет, Степанов. Ответов не будет. Потому что я и сам почти ничего не знаю.  Это связано с какими-то тайными знаниями, парапсихологией, оккультизмом и все в таком духе. У Шклярского была команда людей с уникальными способностями.  Задачи им ставили на самом верху, но что это были за задачи, я даже предположить не могу. Просто маленький факт: закончился проект — закончилась страна. СССР приказал долго жить. А как там на самом деле, не знаю и знать не хочу.
— Допустим. А что теперь мне делать?
Вася задумчиво посмотрел на него.
— Степанов, все, что ты мог сделать, уже сделал. Теперь только ждать, чем это закончится. Думаю, всех устроит этот Соломон Гриндель в роли убийцы. Учитывая, что он засветился во всех трех местах. Мотив ему подберут. А, соответственно, на этом фоне твоя самодеятельность не будет выглядеть фатальной.
— А настоящий убийца так и останется неизвестным? — упрямо заявил Степанов.
Вася усмехнулся.
— Тебе-то что? Ты, Степанов, лучше думай, что будешь начальству говорить. Заикнешься о своих контактах с командой Шклярского — разворошишь костер, в котором сам и сгоришь. А информация о банковском счете — это прямо канистра с бензином в этот огонь. А если еще будешь рассказывать, что подозреваемого вытащил из изолятора, то точно под служебное расследование попадешь.
— Так мой начальник в курсе же был. Он сам мне и сказал забирать его…
Вася скептически скривил губы.
— Степанов, уверен, он очень жалеет сейчас об этом и скорее всего не подтвердит эту договоренность. Да и вообще, во всей этой ситуации ты выглядишь коррумпированным оборотнем с явно корыстными намерениями.
— Вася, ты же знаешь меня… — Степанов даже оскорбился.
Задорожный согласился.
— Знаю, конечно. Поэтому тебе и предлагаю все хорошенько обдумать. Надо ли тебе вообще упоминать о Светлицком или Петрове, а тем более о Соломоне. Вообще, всю информацию надо подавать очень и очень дозировано. В том числе и обо мне.
Степанов понимающе кивнул.
— У меня и в мыслях не было на тебя ссылаться.
Вася многозначительно поднял вверх указательный палец.
— И это совершенно правильно. Так что думай. Читал Евангелие? Там вот прямо к твоему случаю есть такая фраза: от слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься. Брякнешь что-нибудь лишнее и все.
Степанов твердо сказал:
— Не брякну.
Вася оживился и заговорщицки подался вперед.
— Вот и прекрасно. Давай набросаем твою версию, которой и будешь придерживаться. А я уж тут как смогу прикрою тебя.
Они сидели еще часа полтора, обсуждая все детали, пока наконец Степанов понял, что до последней электрички на Тулу у него почти не остается времени. Он спешно закруглил разговор — основные моменты были ясны, а мелочи уже он и сам мог продумать. Но от всего этого у Степанова оставался какой-то нехороший осадок — как ни крути, а необходимость что-то скрывать выглядела очень двусмысленно.
Сейчас Степанов почти с ненавистью смотрел на лист бумаги перед собой. Одно дело — разговор, где можно что-то недосказать, забыть, упустить, и совсем другое — письменный рапорт, документ, который всегда может обернуться приговором. Степанов глубоко вздохнул и начал писать «шапку».
В приоткрытое окошко ворвались звуки с улицы — внизу резко затормозил какой-то автомобиль. Степанов привстал и удивленно выглянул наружу — нечасто находится желающий на скорости подлетать к управлению госбезопасности. На его глазах разыгралась драматическая сцена. От управления как раз отъезжала черная «Волга» полковника Черкасова, а ей перегородил дорогу черный микроавтобус-«мерседес» без номеров.
Из микроавтобуса один за другим выскочили бойцы в камуфляже и с автоматами в руках. На головах у них были балаклавы, скрывающие лица, а на бронежилетах желтые буквы «Спецназ». В следующее мгновение Черкасова вытащили из машины, надели на него наручники и погрузили в микроавтобус. Еще миг — «мерседес» хлопнул сдвижной дверью, эффектно развернулся и уехал.
Степанов почти бегом кинулся на улицу и уже на выходе из управления столкнулся с Васей Задорожным, которого сопровождали еще два человека. Степанов от неожиданности даже потряс головой. Вася засмеялся.
— Что, Саша, не ожидал увидеть?
Степанов молча кивнул. Вася показал на своих спутников.
— Знакомься, Степанов. Это майор Головлев и подполковник Смирнов. Управление собственной безопасности.
Степанов с недоумением смотрел на Задорожного.
— Не понимаю. Мне показалось или действительно Черкасова только что арестовали?
— Пока не арестовали, а жестко задержали. В Москве к нему появились вопросы. А там видно будет.
Задорожный повернулся к своим спутникам.
— Начальник управления вас ждет, поднимайтесь к нему. Все как планировали — вместе с ним осмотрите кабинет Черкасова. А я пока с коллегой пообщаюсь тет-а-тет.
Он легонько подтолкнул Степанова к выходу. Оказавшись на улице, Вася приобнял Степанова за плечи и тихо спросил:
— Не успел пока рапорт написать?
Степанов также тихо ответил:
— Час просидел, даже строчки не осилил.
Вася обрадовался.
— Вот и славно. Не спеши пока. У нас тут по вновь открывшимся обстоятельствам все опять переигралось. Так что забудь обо всем, что мы вчера говорили, нужен будет новый план.
— Ты можешь хоть объяснить, что случилось?
Вася коротко пояснил:
— Информация из надежного источника. За всеми этими убийствами стоял Черкасов. Это именно его план был — он знал о банковском счете команды Шклярского. Он подвел к генералу своего человека, некоего Мишу, лейтенанта из вашего управления. Ты его, возможно, даже знаешь, хотя он давно уволился. Они пять лет эту тему качали. У них не было всей информации, они по крупицам ее у генерала выуживали.
Разговаривая, они дошли до конца улицы и собирались повернуть обратно, когда рядом остановилась машина — огромный блестящий темно-синий «кадиллак». Задняя дверь открылась, и оттуда вылез Светлицкий. Степанов даже растерялся и не знал, как реагировать. Он был просто ошарашен и молча смотрел, как старик жмет руку Васе Задорожному. От Светлицкого не укрылось его замешательство и, он, подмигнув, спросил:
— Что, капитан, удивлен? Я порой и сам поражаюсь, насколько тесен мир.
Вася деловито сообщил:
— Все нормально, Андрей Сергеевич, Черкасова отправили.
Светлицкий кивнул.
— Хорошо. Мы тут проездом в Епифань, я хотел взглянуть на то, что осталось от дома Берсенева.
Степанов не удержался от вопроса:
— А с Мишей что будет?
— Да кто знает… — безразлично махнул рукой Светлицкий. — Сегодня по СиЭнЭн говорили, в Амстердаме какие-то наркоманы напали на туриста из России, ограбили его и убили, а потом в канал сбросили… По описанию вроде на него похож. Надо будет у Ивана Ивановича узнать, он как раз вернулся из Голландии, может, слышал что-то…
Степанов спросил у Васи:
— А как же теперь получится доказать связь Черкасова с убийством генерала?
— А никто этого делать и не будет, — многозначительно подмигнул ему Задорожный. — Черкасов задержан по подозрению в госизмене. Есть сведения, что он еще в семидесятых годах был завербован разведкой одной европейской страны. Так что следствие будет в эту сторону копать.
Светлицкий посмотрел на часы и задумчиво сказал:
— Мне почему-то кажется, он долго не протянет в тюрьме. У него же целый букет хронических заболеваний…
— Возможно и так, — усмехнулся Вася. — В любом случае, Степанов, с рапортом пока не спеши, если что, сошлешься на меня. Все, мне пора. До свидания, Андрей Сергеевич.
Он повернулся и пошел по улице в сторону управления. Светлицкий протянул руку Степанову.
— Давай, капитан, до встречи. Мой номер есть, звони в случае чего, не стесняйся. И помни — весь этот мир совсем не такой, как кажется. Он полностью выдуман. А какой настоящий, знает только Мастер. Но он сейчас спит.
В свой кабинет Степанов вернулся полностью разбитым и без единой мысли в голове. Сел за стол и тупо уставился на лист бумаги, лежащий на столе. И вдруг понял, что больше всего ему сейчас хочется написать рапорт на увольнение.


64. Эпилог

Янка сидела на гранитном парапете ялтинской набережной и смотрела, как волны разбиваются о камни. Водяные брызги ярко вспыхивали на солнце, пытаясь дотянуться до синевы безоблачного неба, и тут же падали вниз, в белую пену. С тугим грохотом накатывалась новая волна, чтобы через несколько секунд с тихим шипением уползти обратно. Это зрелище настолько завораживало, что Янка потеряла счет времени. Ей было хорошо и спокойно.
Вернулся Джем, сел рядом и протянул ей эскимо в серебристой фольге. Янка спросила:
— Дозвонился?
Джем кивнул, развернул свое мороженое и, не растягивая удовольствие, откусил почти половину. Потом сообщил:
— Все нормально. Иван Иванович сказал, что открыл счет на предъявителя. Надо только приехать к нему и забрать документы. Так что мы богаты.
Янка повернулась к нему и насмешливо спросила:
— Чувствуешь себя счастливым?
— Фиг его знает, — пожал плечами Джем. — Я как-то по-другому себе это представлял. Для меня гораздо больший кайф просто сидеть рядом с тобой. Но и знать, что нам открыт весь мир, тоже прикольно. Короче, пока все непонятно.
Янка рассудительно заметила:
— Теперь у тебя нет нужды влезать в криминальные темы…
— Угу, — хмыкнул Джем. — И вот как раз это меня и пугает сейчас. Я начинаю понимать, что во всем этом деньги для меня действительно стоят на втором плане. А гораздо важнее быть при делах… Это адреналин и азарт, это приключения. И теперь надо от всего этого отказаться?
Янка неожиданно легко согласилась.
— Да, я понимаю тебя. Мы похожи. Мы живем ощущениями, впечатлениями, ускользающими миражами. Мы — яркие одуванчики, которые просто радуются солнцу. Сейчас наше время, мы желтые. Когда-нибудь мы будем седыми, и нас разметает ветер. Но сейчас солнце светит только для меня и тебя.
Джем усмехнулся.
— И что из этого следует?
Янка встала во весь рост на парапете и вытянула руки к небу.
— Мы свободны!
Джем проворчал:
— Мороженое не урони.
Она засмеялась и, глядя на него сверху вниз, спросила:
— А знаешь, почему мы свободны? Потому что чувствуем дыхание Бога. Даже если не всегда это понимаем. Дух ведет нас, хотя мы и не знаем, куда идем…
Янка вдруг замолчала, увидев кого-то, и Джем проследил за ее взглядом. Чуть поодаль стоял высокий длинноволосый старец в белом джинсовом костюме и в темных очках. Его лицо показалось Джему знакомым, но он не мог вспомнить, где его видел.
Старец смотрел на них и едва заметно улыбался. Он был одновременно похож и на Ивана Ивановича, и на Иисуса Христа с иконы, которую Джем видел совсем недавно… Внезапно Джем понял, что еще больше старец похож на архиепископа Иоанна… И чей-то голос спокойно сказал: «Он — Бог не мертвых, но живых; ибо у Него все живы».