Самый первый сон

Автор понимает, что это голимая пелевенщина, но чё теперь, никому не заигрывать со всеми этими штуками?
Но, чтобы это имело смысл, я буду править понемногу текст в сторону видимого усложнения через монотонность, и сложнодлинные предложения, с обособлениями и придатками. Идея в том, что с точки зрения исходного состояния мир предельно прост и понятен, там что нужды в большом количество опорных терминов нет: не перепутаешь его, его и его, будучи ей, а больше никого нет, так что нет нужды в массе слов. То есть на этом уровне текст будет стремиться сочетать патетику, и некий логический юрспик: не будет же математик подбирать синоним для числа 7, или  сложения, на основании того, что оно часто повторяется. Но и патетика останется, потому что важно чтобы текст был тёплым.
До какой-то степени этой идее идиллического, в хорошем смысле - инфантильного сознания, противоречит идея сложносочинённых, и особенно - сложноподчинённых предложений, но только если рассматривать это как грамматическую конструкцию. Но, мне кажется, такие предложения хорошо эмулируют состояние непрерывного потока.
И, конечно, из сегмента с читателем и автором, в остальной текст сна (не яви), я планирую привнести постоянные, в рамках одного предложения и одной фразы, прыжки по временным формам глаголов: ей сниЛОСЬ, что я ИДУ, и ты мне откроЕШЬ, и так далее.


...


Конечно, она не сделала то, что он предлагал. Это была мерзость, и он, наверное, был мерзок. Она бы и не слушала, но уши есть уши, и уши слушают, и слышат. Он знал это, и говорил, чтобы она слышала, и чтобы слушала. Но - она слышала, но не слушала - она убежала.
Пока бежала, старалась сильнее подпрыгивать, чтобы эти мерзкие слова выпали из памяти - но мерзкие слова вцепились во что-то внутри. Ничего, они завянут от срока рано или поздно.
И когда она встретила его, она сразу всё рассказала о том, что он ей говорил. Он согласился, что он мерзкий, или глупый - и она всё сделала правильно, и похвалил её, и говорил доброе и тёплое.
Потом она рассказала и ему, и как и он, он сказал что он не желал ей добра, говоря ей мерзкие слова. И они оба - и он и он хвалили её, говорили тёплое - а его ругали.
И она была счастлива - как была всегда, но даже чуть больше обычного. Она была готова забывать и его и его мерзкие слова - и с этими мыслями легла возле деревца на травку, улыбаясь солнцу. Ушёл он - у него всегда было куда и зачем уйти, а он ушёл просто от того, что имел ноги чтобы ходить.
А она на жаре задремала.
И вот - снится ей, будто она всё-таки принимает его слова, и делает как он говорит.
И вот - она хвастает ему, и он тоже делает что сделала она, а вскоре и он всё узнаёт. Они спрятались было от него, но он спросил куда он скрылся, вот он и вышел, так что он всё узнал.
И вот - оба они где-то не здесь, и холодно и всё не так. И шкуры, и шкуры нужны не только от холода и для чего-то сейчас непонятного. Что-то они в том месте увидели в себе, чего здесь в них ещё нет.
А потом - боль, много боли, кровь - и новые люди приходят в нетакой мир, в холодный мир, - почему-то через её тело, через её боль и кровь. И пришедшие в боли и крови - не знают других истин. И они несут боль и кровь, потому что ничего в них больше нет самих - и забирают жизнь, пытаясь наполнить что-то пустое внутри. Но чужая жизнь никогда внутри не приживается.
Но и приняв этот язык, они учатся и другому языку - они учатся знать друг друга, они учатся говорить, они учатся заботиться. Это тоже отгоняет пустоту, которая норовит наброситься и съесть.
Они зовут это смерть - эту пустоту.
Так однажды умирает он, умирает она, а сон продолжает сниться ей, сон только-только начался.
Сон о том, как их дети зовут теперь смертью пустоту.
И они чертят и рисуют, желая сломать время, потому что время - друг и любовник смерти, равноправный её слуга.
Они чертят и рисуют, лепят и складывают слова, угадывая что-то за явью.
И чертят и рисуют, лепят и складывают слова, когда ничего за явью не угадывается.
И минует тьма времён - одинаковых, но разных.
И проходит тьма ненасытных смертей - разных, и одинаковых.
И нетакой холодный мир - всё ещё скован болью и кровью, но всё теплее и гостеприимней.
И они всё чаще узнают друг друга - иногда почти правильно, хотя чаще - невпопад.
Но они стараются.
Они не могут отказаться ни от боли ни от крови, им всё ещё нужно наполнять себя чем-то себе не принадлежащим, но они сами не видят себя. Они думают: мы - ужасны, мы постыдны, и мы чудовища, а она видит и красоту их тел, и пламя их сердец.
И тела сплетаются, создавая тела.
И сердца разжигают огонь, согревающий сердца.
И опускаются руки от новых манёвров смерти, пустоты и боли.
И стенка на стенку, и знамя на знамя, и око за око, и тридцать чужих за своего.
И последняя корка - кому-то, и последняя рубаха - на жгут, и сам в пропасть - но не даст пропасть кому-то.
И она уже не может знать - хорошо это, или плохо - она уже теряется среди всех, кто ей приснился и приснилась.
Она спрашивает себя - что такое удар, если удар бывает от бессилия, и бывают от удали, если удар бывает на злобу дня, а бывает - чтобы поддержать шаткую справедливость.
Она спрашивает себя, потому что он не снятся ей, и он не снится с тех пор, как приснилось, что он умер, и он не снится, хотя снящиеся ищут его, и отрицают его, и говорят о нём, и любят его и боятся, но те кто снятся - знают не больше, чем сама она про свой сон - потому и спрашивает себя, что такое любовь - если от неё рождаются, и накладывают руки на себя, если от неё взлетают и падают, если ей спасают и топят, принимают и уродуют, лечат и калечат.
Он и он не снятся ей, но те, которые снятся думают и пишут и рисуют и о нём и о нём и о ней, и о нём.
Возводят дома и ровняют с землёй.
Любуются миром, и покоряют его.
Ломают всё, чтобы починить главную мелочь, жизнь - ведь смерть измельчает жизнь, а на фоне нарастающей груды времени неизбежно мельчают поколения даже кто из будущих лучше кого из прошлых, но во всём времени мира, он займёт уже намного меньше места, раз самого времени стало больше на века, а одна жизнь так и измеряется не более, и часто - менее, чем веком.
Шкуры их поменялись, и давно уже нужны не потому, что мир холоден - а для того, что она всё ещё не понимает. Она вспоминает то, что не сон - и думает, разве мне нужна шкура? Разве ему шкура нужна?
Слова их поменялись - их стало много, но всё ещё мало - они придумали слова чтобы обходить с разных стороны кого-то большого, шерстяного и с бивнями - в самом начале сна, потому что у него было много жизни, в которой нуждались они.
Они придумали слова - в самом начале сна - чтобы решать, куда идти вместе - чтобы не теряться, а когда они стали придумывать слова про себя самих, оказалось, что каждый и каждая слышит ушами и думает головой эти слова на свой лад.
Она видела эти слова, на ста языках, на тысяче языков, и они были неуловимо хороши. Она видела их на миллиарде языков - по числу душ. И они были хороши, но не могли разорвать что-то между одним и другим, одной и другой, одним и другой, одной и другим, одними и другими.
Она видела и уже не знала, хорошо это или плохо, а спросить было не у кого - это её сон.
И она смеялась и плакала, и она растрогано жмурилась и в ужасе выдыхала во сне - и её сон не умел найти правильный способ сниться, и пытался быть как можно более разным. Кто-то из её снов был разным совсем, кто-то почти незаметно - но никто не повторялся.
И они думали - есть правильный способ сниться, жить - а она не знала, так ли это.
Однажды - задолго до конца сна, её насмешил один человек, написавший почти правильно в стихах - только вот он всё перепутал. В его стихах он снился не ей, а ему. А с чего ему видеть его во сне, если он говорил свои мерзкие слова ей, а не ему?
И они делали мир всё более таким и тёплым - через пень-колоду, но делали ведь. Делали её сон всё уютнее. Их шкуры были всё прекраснее - каждый раз на новый лад. Если бы они чуть меньше боялись самих себя, и не тонули в войнах - если бы у них было меньше трудов, отвлекающих друг от друга - они бы сделали ещё лучше, но в начале сна - она привела их болью, и доверила смерти и времени, и оставила с пустотой.
Их и себя?
Их и себя. Это она была каждым и каждой - им иногда нравилось думать, что частица чего-то есть в них, или направляет - но она вся от ушей до пят была ими - каждым и каждой.
И она миллиардами себя - познавала раз за разом ужас греха, и радость любви.
И она была предана, но преданы были и ей. И она была вознесена, но была и растоптана. И она была поругана, но была и воспета.
И она - позировала, и рисовала, вдохновляла и вдохновлялась, зорко смотрела вокруг, и тонула в себе.
И она миллиардами себя узнала, что такое спасть обречённых, и как это просто - свалить неуязвимых. И она узнала, как страшно спасать обречённого, но не спасти - и упустить время, которое можно было отдать другим, или посеять в себя, чтобы оно взошло для других. И как страшно знать, что твоя неуязвимость - фиговый лист, который поскребут неудачно и он отвалится.
И из того и из другого следовало столько самых разных выводов, противоречащих один другому, и каждый был сделан. Спасающие то кидались ещё яростнее спасать, то принимались циничнее рассчитывать. Неуязвимые то старались принизить остальных до себя, то подняться самим до себя.
И подвиг сплетался с подлостью - так, что порой одно действие было сразу и подвигом и подлостью, а если и не было, то жернов времени перемалывал одно в другое, а другое в одно - и миллиардами собой она снова и снова училась жить с этим, и становится лучше - каждый и каждая на свой лад.
И снящиеся часто говорили, что знают как он повелел жить, и говорили разное, так,  что иногда сказанное снящимися не сочеталось со сказанным другими снящимися. И она истово верила одними собой - в одно, другими собой - в другое, третьими собой - ни во что не верила, а многими собой - верила во что-то совершенно иное, но знать не знала и не могла знать, чтобы он повелел делать, сделай она тогда неверный выбор, и послушай она его а не его, и правы ли какие-то снящиеся, и если правы - то какие?
И они умирали, и получалось странно: умершие пропадали вовсе, как говорили снящиеся, которые ни во что не верили.
И одновременно с этим: умершие не умирали, становясь тем, чем и не переставали быть никогда - её сном, ей самой - как верили снящиеся, верящие в иное. Но и как верили снящиеся, верящие что нашли путь к нему, ведь проснётся же она однажды, и проснётся так и не ослушавшись его, в правильном и радостном мире, рядом с ним ис ним.
И после того, как они умирали все моменты сна, где они ещё жили оставались в неизменности в прошлом сна, так что пока будет снится сон, никто не умрёт вовсе.
И эти дороги не могли сбыться одновременно, исключая друг друга во всём, но были верна одновременно, и только из-за слов казалось, что они - разные.
И всё же смерть пугала её - каждого и каждую её. Кого не пугала своя смерть - непременно пугала чужая: возлюбленных, домашних, чад, друзей, даже зверей. А кого не пугала чужая - пугала своя, потому что сколько не рассуждай, а вообразить как это: всё есть, кроме тебя - не получалось, потому что пока ты снишься ничего кроме тебе у тебя и нет, это - твоя единственная точка зрения. А кого не пугали обе смерти: тем либо не довелось проникнуться фактом смертности, либо достался больной ум, либо досталось избыточно горя, так что и сами они иногда брали смерть на себя, лишь бы не жить в горе, либо шли на неё ради защиты того, во что верили больше, чем в смерть. А время - знай себе -  тянуло к смерти каждого и каждую: каждую минуту и каждый час, каждого из неё, и каждую из неё, и нельзя было прожить даже мига, не приблизившись на миг к смерти.
И манило небо, и тяготила земля.
И воздушные замки и прочный фундамент.
И две неуловимые тайны - одна в себе, другая - в других.
Ей казалось, что она чувствовала себя почти как он - так ей казалось, она не знала - как чувствует себя он, но так ей казалось, что что-то такое он и чувствует.
И однажды ей снились этот текст, я - по эту сторону написания текста, и ты - по ту сторону чтения текста. Ей снилось, как я пишу этот текста, и как ты прочитаешь этот текст. ей снилось, что я по эту сторону текста не знаю, кто ты, и как ты прочтёшь текст, и что сделаешь с этим прочтением. И ей снилось то, что ты сделаешь - забудешь, запомнишь, дочитаешь или нет. Удивительно, что и я, и текст и ты - это она, и всё равно я не знаю тебя, а ты - меня. Я тянусь к тебе всеми буквами через толщу времён и событий, но дотянусь ли я? И если я уже не дотянулся, больше в этом моей есть вины, или есть и доля твоей - внимательно ли ты будешь читать? И написал ли я такой текст, который стоит того, чтобы тебе ответить на него вниманием? Чем станет наша встреча в этом тексте? Я не знаю. Я даже не знаю, что такое ты и сколько тебя - пока я писал, я представлял тебя весьма конкретно, но вот ты читаешь, и это может быть кто угодно, кого я назову "ты", кто угодно, кто не я. Так к кому же я тянусь, когда тянусь к тебе? И этого я не знаю.
 А она знает, раз мы ей снимся - да и как ей не знать себя? Но пока сон будет сниться, она не будет помнить, что это - сон. 
 Я закончу текст, и ей будет сниться как я буду спать, и ей приснятся сны, которые приснятся мне. Потом я буду сниться ей на работе - ей приснилось, что завтра мне надо прийти на работу чуть раньше обычного, а как я приснюсь потом - увидим. Увидит.
 Потом моя история, и твоя история, и все наши истории будут сниться ей дальше, вливаясь посильно в историю мира: войны, открытия, дети, смерти, подробности, абстракции. Надеюсь, мы приснимся ей счастливыми, и приносящими счастье, или хотя бы одно из двух. Во всяком случае давай постараемся присниться именно так?
И вот - спустя несчётно низости и неисчислимо героизма - она проснётся, и их всех не станет. Ещё в прошлый миг снились и они, и я, и ты, и вот - пробуждение, и всех их нет, и не было. И всех их болей и ужасов, томлений и ошибок - нет и никогда не было. И те, кто искал просветления - не нашли его, нет и не было и просветления, и искавших. И те, кто искали его, и думали что поняли его - а их таки много - самых разных, так и и не узнают, близки ли их версии его к нему: их нет и не было, не было их поисков, и не было разлуки с ним. И те, кто оставил след в веках - не оставили следа в веках, нет и не было следа, веков, и оставивших след.
И зря они векам боялись смерти, или - порой - искали её: боявшихся смерти нет и не было, умиравших нет и не было, умерших нет и не было.
Смерть снилась, как и они, а наяву смерти нет и не было - как только она проснётся.
И будет она, яркое - но ненавязчивое солнце, вечный умиротворённый сад. Счастливый покой, чуточку потревоженный лишь послевкусием сна. И она захочет поговорить об этом сне с ним, и особенно с ним, но будет знать - заговорит ли. Поймёт ли он её сон, и нужно ли говорить ему - разве он может не знать её сон? И даже с ним она бы поговорила об этом - что он думает об этом сне?
И он крикнет на весь весенний сад: Ты спала и проснулась. Я рад! Я рад.
Но прежде:
Она будет сидеть, припоминать сон и думать - поступила она только правильно, или ещё и хорошо?