Бобровая падь... Глава 7

«Ох, почему я не муравей?...»  -  Чужие кони, чужая линейка. - Встреча Григорьевны с мамкой.  -  Сестрёнки и братик Алёша.  -  Григорьевна или просто бабушка Оля. -  Подарки.  -  Богатое застолье.  -  Воспоминания бабушки о Максиме, Адриане, Царе и большевиках – врагах России.
            
Утро. Понедельник. Как у нас принято считать, -  день  «тяжелый».
- Ни фига себе, неделька начинается! – зафырдыбачился однажды некий арестант-«шутник», когда утром понедельника его потащили к виселице.
Этот случай «чёрного» юмора  сам собой вторгся сейчас в мои мысли.  По ассоциациям с моим теперешним положением. Если же без шуток, тем более – «чёрных», то очень уж много говорят и пишут, будто в остающиеся до смерти минуты, перед приговоренным к ней, пробегает вся его жизнь. И всё вокруг схватывается им якобы с безумной жадностью. Схватывается зрением, слухом, осязанием, всеми чувствами и всею его телесною и духовною сутью. Расширенными ноздрями и даже ртом он жадно хватает последние, отсчитанные ему глотки свежего воздуха. Жалостливо улыбаясь, принимает кожею тёплые солнечные лучи. С волнением вслушивается в каждый звук. Обостренным зрением ловит шевеление листьев, и, словно через увеличительное стекло, отчетливо видит красную каплю божьей коровки на зелёной травинке. Страшной, слезливо безграничной завистью завидует он и ей, этой букашке, и снующим вверх и вниз по древесному стволу муравьям, и всему огромному, отвергающему его, несчастного, миру. «Эх, почему я не божья коровка?.. Ох, почему я не муравей?» - с обреченной тоскливостью сокрушается смертник, лишь бы остаться в этой ужасной и такой желанной реальности, именуемой словом «жизнь». Словом, вроде бы, понятным, немудрёным, но со смыслом – весьма сложным и запутанным. Не один «умник», пробовавший распутать этот смысл, еще больше запутывался сам, а главное – путал-запутывал других.

Почему так?  Не знаю. Впрочем, если речь о сугубо частной жизни, то ответ, может быть,  кроется в известной притче о бревне в своем глазу и пылинке в чужом? Не редкость же, когда иной, по-честному не разобравшись в самом себе, пытается придирчиво, скандально разбираться в других?  Сужу-рассуждаю в своем подземном бункере совсем не для того, чтобы выглядеть «умником». Просто одно моё теперешнее положение настраивает на искренность и откровенность. Прежде всего - по отношению к себе.

Разумеется, я не обречён на то, что сегодня-завтра меня непременно расстреляют или повесят. В то же время нет и гарантий от того, что, скажем, вот тот, потревоженный мною тяжелый земляной пласт над тоннелем, вдруг не рухнет и не похоронит меня с моими недовысказанными откровениями. Или днями-неделями не ударит лютый холод и не скрючит меня в бараний рог. М-м-да-а… Вообразил себя тем рогом и шутить  расхотелось.
- Боже Святый, сохрани и помилуй, - молю я, глядя на крошечный островок неба. – Верю в твое всевеликое милосердие к людям, но не дерзаю иногда надеяться, что именно я, грешник, заслуживаю его.
От такого спонтанного обращения к Богу, перехожу на размеренные утренние молитвы. По понедельнику не забываю попросить помощи и у Небесного воинства Архистратигов. Потом – хлеб мой «насущный», в виде ссохшегося отреза от Дмитровского батона, с лоскутком сыра к нему. И жадный глоток воды. Впереди – целый день вынужденного безделья, мятущихся чувств, мечущихся мыслей и умиротворяющих, настраивающих на благоразумие молитв. Времени на всё – в избытке. Никто не мешает ни думать, ни молиться, ни терзаться переживаниями. И вот, что интересно: именно теперь меня особенно остро, назойливо, требовательно истязают вопросы – кто я? Откуда? Для чего?

   *                *                *
               
В ту пору мне не было еще и семи лет. Однажды, бездельничая на открытом балконе нашего старого дома, я увидел приближающуюся линейку, с впряжёнными в нее парой гнедых, бегущих легкой рысцой коней. «Чужие едут», - сразу пришла  догадка. Линейка в нашем хуторе Ужумском всего одна. На ней председателя колхоза возят. Линейку, карих жеребцов и самого дебелого, мордастого председателя я знаю, как облупленных. Эта же, препинённая напротив нашего двора, была совсем другой. Ход у нее мягкий, почти бесшумный. И кони получше председателевых: здоровые, лоснящиеся, с крутыми, гибкими шеями. Сразу вспомнилась не раз слышанная песня: «Кони сытые, бьют копытами… Встретим мы по-сталински врага».

Правил этими здоровыми, сытыми конями такой же здоровый, с виду сытый, усатый дядька – в чёрной шапке-кубанке, чёрной стеганной жилетке и запылённых хромовых сапогах. Дрыгнув носками тех дорогих сапог, он легко скинулся с передка и помог сойти с покрытой черной буркой линейки какой-то неотсюдной… тётке, что ли? Хотя назвать эту приезжую вслух тёткой, было бы все равно, что нашу хуторскую учительшу Прасковью таким словом до слёз разозлить.
Приезжая, между тем, сбросив с себя и стряхнув запылившийся светло-серый плащ, уже окликает меня:
- Мальчик, как тебя зовут?.. А-а-а! – услышав ответ, обрадовалась, засмеялась она, - я так и догадалась. Ванюшенька, позови маму.
Ошалелый, я бросился к двери, а мамка уже сама вышла и то ли с тревогой, то ли с любопытством, молча, пошла к незнакомке.
- Тю-у-у! – словно споткнувшись, останавливается она с вытаращенными глазами и уже обезумело радостно, удивлённо, на своем хохлацко-кубанском наречии восклицает:
 -  Григорьёвна, та чи ото вы, чи ны вы?.. Га?..
 - Я, Аленушка, я, - показывая в улыбке ровные, белые зубы, также радостно отвечает приезжая и ласково обнимает мамку тонкими, гибкими руками.- Это же, сколько мы с тобой не виделись, родная моя? Лет двенадцать? - вглядывается она в мать. - И с Василием твоим тоже...

Потом они, как и принято в хуторе, троекратно, крест на крест целуются. Затем она что-то шепчет матери на ухо. После этого «Григорьёвна» нагибается и, поцеловав меня, прижимает мою неровно стриженную головенку к своему мягкому, темно-коричневому платью. А я, вдыхая его тонкий, чудный, никогда еще не испытываемый мною запах, с дикой благодарностью думаю о том, как же к месту и ко времени она все это делает! Ведь именно в этот момент выглянул из-за соседнего полу-обвалившегося плетня мой приятель-недруг Филька Притыкин. И я, задыхаясь от захлестнувшего меня  сладчайшего самодовольства, видел, как Филька вылупил на нас свои завидущие, нахальные зенки, как растопырчил свой широкий, губастый рот. Да и выкатившиеся из-за школьных ворот визжащие, неуемные ученики-малявки вдруг стихли. Проходя мимо, они с удивлением, некоторые даже со страхом пялились на пофыркивающих  коней, линейку, нашу гостью, мамку и, конечно же, - меня. «Пяльтесь, пяльтесь, - подтруниваю я их глазами, - наша «Григорьёвна» не то, что ваша учительша Прасковья Константиновна. Со ртом, как ощипанная куриная гузка и завсегда красными, слезящимися глазами».

Мать тем временем уже поздоровкалась с дядькой, в черной, курпейчатой кубанке. А он, сняв с задка линейки обтянутую белым холстом корзину, кожаный чемодан, и вслед за мамкой понёс их в дом. Я шёл за Григорьевной, по-мальчишечьи зорко подмечая, что хотя она, по-нашему, хуторскому, не такая уж и гладкая, то есть – не полная, зато высокая, прямая, складная. В годах – из под чёрной шляпы видны стянутые в тяжелый узел седые волосы, но лицо еще молодое, чистое, белое. Не коричневато-загорелое, как у мамки. Вообще, таких женщин мне доводилось видеть только на книжных картинках. О них тётка Нюра однажды мне читала и называла их… Как же она их называла?.. Бар…, ба-аран…, барыш… Ага, вспомнил! Барынями таких прозывают.

Вошли в дом. «Барыня»-гостья перекрестилась на приютившуюся в Красном углу икону Святой Троицы. Мы с мамкой охотно сделали то же самое. Дядька-ездовый, поставив у стены чемодан с корзиной, стал прощаться.
- Петрович, подъезжай завтра, пополудни. Хорошо?
- Добрэ, подъеду.
- У него тут родня, - пояснила Григорьевна вопросительно зыркнувшей на неё мамке.

А я, сгорая теперь уже со стыда, с ужасом увидел, что сам внешний облик нашей барыни, её одеяние, запах исходящий от неё, чемодан и прочие вещи еще с большей наглядностью и беспощадностью отобразили вдруг всю убогость нашего жилья и нас самих. Хорошо хоть мамка старый громоздкий стол успела с утра ножом до желтизны выскоблить. Пол подмела… Не успел порадоваться этому, как в деревянной люльке-качалке полугодовалая сестренка Дашенька запищала, зааукала. На её голос тут же из-за цветастой ширмы, меж стенкой и побелённой, размалёванной красными петушками печки, выскочили и бросились неистово качать люльку две другие сестренки – Таня и Любаша. Причём, у младшей, двухгодовалой Таньки, - сопельки через две губы.
- В качалке тоже девочка? – смеясь, наклонилась к ним Григорьевна.
- Дивчинка! – бойко выкрикнула старшая Любаша, с очумелым интересом уставившись в гостью своими зелено-кошачьими глазами.
- Вот это да… Девишник! – весело всплеснула руками Григорьевна.

Раскрыв свою маленькую, изящную сумочку, она вынула аккуратно сложенный, чистейшей голубизны платочек и, встряхнув его, тщательно вытерла нос и губы у младшей сестрёнки, а платочек сунула в кармашек её ситцевого, не совсем свежего платьица. Затем такой же платочек подарила и Любаше. А вдобавок всем нам – по большой, в яркой, хрустящей обертке конфете.
- Што надо сказать? – вскинулись на нас строгие мамкины глаза.
- Спа-си-бо! – протянула за всех освободившаяся от сопелек и обласканная Григорьевной Танюша.

Мамка меж тем одним размахом отдёрнула к стене ширму, и перед всеми нами предстало наше семейное горе: прикорнувший в углу на скамейке, со своими деревянными костыликами наш девятилетний братик Алеша. Давным-давно его в колхозном детсадике старшие дети нечаянно столкнули с крутых, каменных ступенек крыльца. С тех пор – на костылях.
-Ну и что, Алёна, никакого улучшения? – сразу помрачнев, спросила гостья.
- Дай, Бог, штоб хуже нэ було! – перекрестилась мать и добавила, что в прошлом году они с отцом продали телку и на эти деньги повезли Алёшку аж в самый Ставрополь. Врачи там сказали: можно, конечно, сделать операцию, но как бы от этого Алеше еще хуже не стало.
- Но, если вы согласны, - добавил самый главный врач,- мы готовы и на операцию.
- Васька нэ согласывся, - вздохнув, проговорила мамка о нашем бате. – Так  хоть  на костылях ходэ. А операция и до смэрти может довэсты.
- Ох, ты наш мученик-горемычник, - приблизившись к братику, горестно произнесла Григорьевна и положила свою узкую ладонь, с перстеньком, на его голову.

В ответ Алешка внезапно дернулся, всхлипнул как-то взахлеб и громко, протяжно заревел.
- Что ты, что ты? – испуганно забеспокоилась, взволновалась Григорьевна. – Я тебя обидела?
- Не-е, - с трудом, сквозь судорожные всхлипы протянул брат и разревелся еще больше.
Мамка поднесла к его губам кружку с водой. Проливая воду на свою самотканую, полотняную рубашку, Алёша глотнул, закашлялся и – снова реветь. Успокоился, когда Григорьевна вложила ему в руку конфету и пряник в виде красивого петуха.
- Спасибо! – поблагодарил Алёша, подняв на гостью всё еще блестевшие от слёз глаза, и совсем уж неожиданно спросил
- А кто вы, тётя? Как нам вас называть?
- Зовите просто бабушкой Олей, хорошо?
- Ладно!– охотно согласился брат.

Обрадовавшись, что он успокоился, «просто бабушка Оля» распаковала свой богатый кожаный чемодан. Первым вынула из него роскошный, темно-зелёный платок-полушалок, с золотистой бахромой и вытканными по нему алыми цветиками-цветами.
- Тебе, Аленушка, - накинула она подарок на плечи смущённой и обрадованной матери.
Кроме донельзя изношенного, в мелкую, чёрно-белую клетку платка, у неё никакого другого не было. Теперь же, растерявшись, она, суетясь, стала поправлять дарённый, напяливая его на самые брови.
- Что надо сказать? – звонко подколола и одновременно выручила её не по годам острая на язык Любаша и тут же шмыгнула за ширму.
- О-ой! Спасиба! – под общий смех выговорила совсем оторопевшая мамка. – О цэ ж надо така красота, што даже память отбыла.
- Павлово-Посадский. Чистая шерсть, - пояснила Григорьевна, извлекая другие подарки: отрез плотной, черной материи для брюк и рубашек, два куска весёлого, нарядного ситца для сарафанов и платьиц. А еще захватившую всё мое внимание золотисто-блестящую штуковину, величиной со спичечный коробок. Приподняв её, Григорьевна озорно щелкнула выпирающей сбоку дужкой, крышка сверху вдруг откинулась, дав свободу закачавшемуся язычку желтого пламени.
- Это зажигалка. Вашему батьке. Кстати, Алёна, он где? Василий-то? – присаживаясь на единственный в комнате стул, спросила бабушка Оля.
-Та где ж, в горах, с отарой, - ответила мать, хлопоча у припечка с закопченными чугунами и сковородками.
- Как? На одной ноге, со своей деревяшкой и в горах? С отарой?..
- А он сибе скидок не делаить,  - правя слова на русский, «городской» лад, как-то безразлично, спокойно ответила мамка.- И баранту пасёть, и пашить, и косить, и дрова на сибе из лесных балок вытаскиваить и возить.
- Ну а начальство, люди хоть сочувствуют? – перебила Григорьевна.
- А-а! – с лёгкой досадой отмахнулась мать, – Считают, што так и должно быть.

Я поразился тому, что и об этом нашем семейном горе бабушка Оля тоже знает. И жалеет всех нас. Вот и отца пожалела. Ведь если братика Алёшу покалечили нечаянно в мирном детском садике, то батю, Ваську, как грубовато зовет его мать, преднамеренно покалечили на недавней войне немцы. Или – германцы, как их еще называют в хуторе

- Григорьёвна! – отвлёкшись от черного зева печи, возбудилась, забеспокоилась мамка. – Та што вы там на то ободранэ стуло притулились? Вот, - кинулась она к широкой, железной кровати, с шишечками на спинках, - ложитесь тут, отдыхайтэ, пока я обед прыготовлю. Вот подушки тольки разложу.
Бабушка Оля уговаривать себя не заставила. Подошла, легла, вытянула окутанные платьем ноги и блаженно выдохнула:
- О-ох, как хорошо-то! Благодать Божия.
Мать поставила на стол обливные глиняные миски – с квашенной капустой, солёными огурцами и картошкой. Тут же на деревянный кружок водрузила чугун с борщом, нарезала скибами черного, наполовину с отрубями, хлеба.
- Не гневайтесь, Григорьёвна, но стол у нас нэ богатый. Постный. По нонешней колхозной жизни, так сказать. Детвору я покормыла, типерь давайтэ с вамы похарчуемся.
- А я вот к борщу да картошечке кое-чего добавлю, - встала из-за стола Григорьевна и поднесла свою корзину. – Добавлю вот это сладкое винцо, легонько стукнула она по столу пузатой, темной бутылкой. – Эту горькую водочку, - стукнула еще одной бутылкой - тонкой и высокой. – Колбаску, сырок, конфеты, пряники…
- О-о-о! – Подняла вверх руки мамка, - мы такого добра уже и нэ помним.
- Угости детей, - нарезая нашим источенным ножом колбасу и сыр, попросила бабушка Оля.
- Я им трошкы, - накладывая в одну миску колбасу, сыр и пряники, отозвалась мать. – Боюсь, как бы с непривычки у них животы не расстроились.
Она подходит к нам и ставит на столик, перед Алешей наполненную горкой чудо-миску.

Может мамка и боялась за наши животы, мы же – нисколько. Пахучую до одури красно-коричневую колбасу, с крапинками белого шпика, ели вперемешку с пряниками и конфетами. Даже серебристая, шуршащая фольга, в которую были закутаны удивительно вкусные, тающие во рту шоколадные гостинцы, была нам в диковинку. Облизывали её, разглаживали и каждый клал в свой карман. Только желтый, дырчатый сыр, попробованный нами впервые, пришёлся не по вкусу - солоновато-кислый, с запахом портянок. Однако виду никто не подавал: нас строго приучили не выказывать при гостях ни своего недовольства ими, ни навязчивости, ни чрезмерных чувств, включая и чувство голода.

Поев, сестренки увлеклись своими сделанными из кукурузных початков куклами.  Приукрашивали их то цветными лоскутками, то фольгой, то совсем уж безвкусно - обрывками старой газеты. Мы же с Алёшкой забрались на просторную, покрытую грубой  дерюгой печь. В стене, у самого дымохода, был небольшой проем, через который на печь просачивался свет и было слышно, о чём говорят мамка и невесть откуда явившаяся к нам бабушка Оля.
- Алёш? – шепчу я братику, - а чё ты расплакался?
- Жалко стало, - стыдливо усмехнулся он и опустил голову.
- Кого жалко?
- Та-а, себя, - глухо, с оттенками ироничного самоосуждения ответил брат.
Потом, строго взглянув на меня, выразительно похлопал ладошкой по своим губам:
- Тише. Давай их послушаем.

Он был прав. Разговор за столом перешел на заворожившую нас непонятно таинственную тему.
- От ваших весточки хоть какие были? – приглушённо спросила бабушка Оля.
- Ни слуху, ни духу! – также тихо, с нотками придавленной обиды ответила мать.
- А до нас дошло, будто от твоего батьки, Андреича, перед войной вам письмо пришло?
- Та яки там письма! - возвышая голос, воскликнула мать. – Нам одна людына из района сказала, што их в той же дэнь, як арэстовалы, пид Пашинкой и розстрылялы. Давайтэ лучше их помянэм, - уже спокойно, мирно предложила она.- Водочкы мэни нельзя, дытыну кормлю, а вашего винца выпью.
- А я твоей сливяночки! – согласилась Григорьевна. – Царство им небесное!

Выпили. Помолчали. Григорьевна посетовала: ладно, мол, к Андреичу формально вроде было за что прицепиться. В колхоз отказался вступать. В день выборов из хутора к родне, в Сторожевскую уехал. Ну, а Максима за что? Он же за новую власть воевал. Жизнь готов был отдать за неё. Ордена от властей имел. После той братоубийственной войны бойцов для Красной армии готовил?
- В яком-то троцкисько-зиновьёмском вредительстве их обвынылы, - мрачно отозвалась мамка и тут же с настойчивой заинтересованностью, наивным любопытством пристала к гостье с уймой вопросов.

- С чего ж все началось, Григорьёвна? И вся та революция против царя, и война? Зачем, почёму Максым Адрияновыч, из такой богатой, приближённой к царям и князьям семьи, к тим кровавым большовыкам попэрся? И почёму тих большовыкив в свое время царьская власть нэ прыжала? Оны што, як шпионы, скрытно действовалы?..
-Ох, сложно, о-ох, как сложно все объяснить, Алена, - послышался мучительно стонущий, страдальческий голос нашей гостьи. – Понимаешь. К тому времени наша Россия превращалась в самую быстро развивающуюся, крепнущую Державу мира. У нас строились железные дороги, города, фабрики, заводы. Крестьяне за выгодные им денежные ссуды получили разрешение на покупку новых земель – покупай, сколько обрабатывать сможешь. Вот и здесь, на Верхней Кубани, сама знаешь, на свободных землях целые села и хутора переселенцев образовались. Согласна?
- Согласна, - кивнула мать. – Батько рассказывал, дуже хорошо було.
- Вот видишь! – обрадовалась Григорьевна. – О том, что хорошо было, говорил и рост населения России. За неполные сто лет людей у нас стало больше чем в два раза. Не только богатые, всякие там капиталисты, помещики, но и все простые люди могли учиться в школах, гимназиях, институтах… При фабриках, заводах – народные больницы, детские сады, ясли, клубы. Наша Россия, - твердо, внятно и даже с гордостью  продолжала бабушка Оля, - имела сильную армию и мощный флот. А одними из самых лучших по выучке и духу войск были наши казачьи войска. Говорю об этом, сама знаешь, почему. Твои предки из Черноморских казаков, а мои из Донских. В высокопоставленное дворянство мои предки вышли за труды и службу на пользу Отечества, а не за подхалимское прислуживание кому-то. И серебряные рудники на Кавказе Великий Князь моему брату Адриану не просто так даровал…

- Та ни, Григорьёвна, подожды! – видимо, слегка захмелев, перебила ее мать. – Я тебя про Хому, а ты мэни про Ярёму. Причём тут наши с тобой прэдкы?
- О-хо-хо-хо!.. Умора! – расхохоталась, развеселилась тут Григорьевна. -  Действительно, отвлеклась я, Алёна. Прости. Так вот, суть в том, что на нашу крепнущую Россию с завистью и опаской стали глядеть другие державы. Англия, Германия и прочие. Им, например, не нравилось, что наши отличные по качеству товары – чугун, сталь, изделия фабрик и заводов, а также - лес, зерно, лён, пенька и другие вытесняют на рынках их товары. Не по нраву им были и наши внутренние порядки, обычаи, русская Православная вера, наше единство, вся наша национальная, самобытная жизнь. И они решили погубить Россию. А как её погубить? – голос бабушки Оли зазвучал так звонко и взволнованно, что у меня по коже пупырышки пошли. – Погубить войной? Можно и войной, но прежде её надо взбунтовать, ослабить изнутри. Хотя бы с помощью тех же большевиков-революционеров, которые прикидываясь борцами за лучшую жизнь, свободу, на деле остервенело рвались к самовластию, к диктатуре пролетариата, как они провозглашали. Поэтому, когда Германский генеральный штаб предложил большевистским главарям вместе заняться развалом России, те охотно согласились. Тем более, что получили за это большие деньги. Но эта сделка от народа скрывалась да и до сих пор всё еще скрывается. Большевики тогда по-прежнему талдычили: фабрики – рабочим, землю – крестьянам, мир и власть – народу. И некоторые люди, даже из благородных, состоятельных семей, поверили этой, извини, брехне. Поверил и Максим, который съякшался с большевиками, учась в университете…