Глава 6 Ангел ч. 1

     Я отходила от своего путешествия в Цюрих почти неделю. Наконец, написала отчет, где, сколько и чего потратила, где и кого видела, кто и о чем разговаривал. Прямо филер, как примерно в то время назывались такие сотрудники полиции. Да, малопочтенная должность была. Но, надеюсь, хорошо оплачиваемая. Вот и я, принеся свои записки Лаврентию Палычу, с нескрываемым раздражением сказала: «Надеюсь, больше таких щекотливых поручений не будет?» На что тот, мило улыбнувшись, ответил: «Анна, голубушка моя, простите великодушно, но никто поручиться за это не может. Мы, ведь, не корысти ради, это начали, а только для сохранения исторической правды. Плёночка то Ваша очень интересная и познавательная оказалась. Давайте Ваши бумаги и извольте в кассу пройти. Получите, так сказать, вознаграждение и отдыхайте. Но не забывайте про нас, мы вас еще потревожим ».

Вознаграждение было весьма приличным. И мы с Фрэдом поехали в Цюрих. Очень мне хотелось посмотреть все декорации, как там они на самом деле выглядят. И, честно говоря, почти ничего не изменилось. Все так же мчится на север река Лиммат, все те же трамваи, и, даже, Ленинское кафе - то же самое. Ну, только, маленько, осовремененное. И цены, маленько, подросли. Хотя, даже совсем не маленько. Отель «Адлер» теперь предлагал номера по ценам, существенно выше, восьмидесятипятилетней давности. Одноместный номер с хорошей двуспальной кроватью с изумительным видом на город и прекрасным завтраком - целых четыреста шестьдесят пять франков за три дня. Но есть ресторан фондю на первом этаже. И все достопримечательности обойти легко. Да, а ланч в кафе «Одеон» на двоих, с салатом и бокалом просеко - шестьдесят франков. В общем, Швейцария - есть Швейцария. Без денег тут делать нечего. Хотя все остальное - прекрасно. Самое главное достояние – городские пейзажи, дивная панорама, открывающаяся с обзорной площадки Линденхофа, это лучший балкон Цюриха, виды с которого потянут на тысячи швейцарских франков. Фонтаны с питьевой водой, уютные улочки в тесном Старом городе, где утрамбовано множество домов. Жители его усердно озеленяют любой свободный клочок территории и разбивают сады на крышах. Глядишь, у кого-то на верхней площадке – миниатюрные тропики, а у кого-то японские клены. Словом, нисколько не жалко этих франков, тем более за счет вождя революции.

Вернулась я отдохнувшей и сразу принялась за благоустройство дачи. Кирилл во время нашего отсутствия жил там с Капитаном. И очень был этим доволен. А уж Капитан то, как был рад, этого, наверное, с кошачьего не перевести. После вынужденной отсидки в квартире, он изучил все местные углы, ходы и выходы. Уходил с утра и возвращался только, чтобы немного перекусить. И снова … в дебри. Незаметно наступила осень, а за ней и зима. От Лаврентия Палыча все это время не было никаких звонков, и я даже уже успокоилась, подумав, что может быть всё? Все завершилось? Но, как всегда, в таких случаях, случается вдруг!

Вдруг раздался звонок, и вкрадчивый голос сказал: « Анна Георгиевна, голубушка, не желаете ли заехать к нам. Есть очень интересное дело для Вас». И пришлось ехать. На улице стало уже достаточно прохладно, и я была в легкой шубке из щипаного бобрика. Оставив машину в проулке, прошлась немного по чищеным дорожкам и площадкам. Мариша приветливо кивнула мне головой. Лаврентий Палыч пил чай с маковыми сушками и смотрел в окно. Увидев меня, раскрасневшуюся с морозца, он вдруг стал декламировать:«Мороз и солнце; день чудесный!Еще ты дремлешь, друг прелестный.Пора, красавица, проснись:Открой сомкнуты негой взоры,Навстречу северной Авроры,Звездою севера явись!Под голубыми небесами Великолепными коврами,Блестя на солнце, снег лежит; Прозрачный лес один чернеет,И ель сквозь иней зеленеет,И речка подо льдом блестит».
                  
Я подхватила и продолжила :«Вся комната янтарным блеском Озарена. Веселым треском Трещит затопленная печь.Приятно думать у лежанки.Но знаешь: не велеть ли в санки Кобылку бурую запречь?»

«О, прекрасно, вы знаете Пушкина? Может, еще что-нибудь почитаете?» - хозяин кабинета отставил стакан с чаем и встал. « А у нас что, сегодня литературные встречи? – насмешливо ответила я - ну, извольте.

- Унылая пора! Очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса.
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

- Вы прекрасно читаете. Может теперь что-то из любовной лирики?

Я с недоумением смотрела на этого любителя поэзии и копалась в памяти. Что ж еще? Ну, вот это, пожалуй.

- Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам...
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!               

Алина! сжальтесь надо мною.
Не смею требовать любви.
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!

« Я немного сократила, оно длинновато - закончила я - а теперь ваша очередь. Поведайте мне, к чему эти декламации?» Лаврентий Палыч, стоя лицом к окну, ответил: «А Вы знаете, кому посвящены эти строки? Александре Ивановне Осиповой, приемной дочери своей соседки по Михайловскому, Прасковьи Осиповой. Прекрасные стихи , правда? А вот, например это:               

Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег»

- Речь у нас с Вами пойдет о Пушкине. Справедливо ли распорядилась судьба, отмерив ему так мало лет? Какое Ваше мнение по этому поводу?

Я, немного постояв, сняла шубку и уселась ну стул. Видимо разговор будет долгим.

- Ну да, жаль, конечно, что так рано оборвалась его жизнь. Но сдается мне, что он упорно шел к этому концу. Я, не пушкинист, в общем-то, но много читаю последнее время по этой теме. Так почему-то получается. И много всяких новых версий появилось. Бесспорных, спорных, не мне судить. Только почти все сходятся в одном. Николай Павлович был неравнодушен к жене Пушкина. А жена Пушкина была равнодушна к Пушкину и любила балы и развлечения. Вот такой странный любовный треугольник. А Дантес, Дантес, на мой взгляд, просто «Он по-французски совершенно мог изъясняться и писал, легко мазурку танцевал, И кланялся непринужденно. Чего ж вам больше? Свет решил, что он умен и очень мил».

«Я Вам сейчас дам один документ почитать. Прочтите и скажите, что вы об этом думаете»- и Лаврентий Палыч протянул мне, лежавший до этого на его столе, небольшой листок. Я взяла и начала читать: «Дорогой друг мой, вот и масленица миновала, а с ней и часть моих мучений, – право же, мне кажется, что я несколько спокойнее с тех пор, как уже не вижу ее каждый день и всякий уже вправе брать ее за руку, касаться ее талии, танцевать и беседовать с ней так же, как и я, но другим это было бы просто, потому что у них более спокойная совесть. Глупо говорить, но я и сам бы в это не поверил прежде, но ведь то состояние раздражения, в котором я все время находился и которое делало меня таким несчастным, оказывается, объясняется попросту ревностью. А затем у нас с ней’ произошло объяснение в последний раз, когда я ее видел, ужасно тяжелое, но после мне стало легче. Эта женщина, которую считают не слишком умной, уж не знаю, может быть, любовь прибавляет ума, но невозможно проявить больше такта, очарования и ума, чем проявила она в этом разговоре, а ведь он был труден, потому что речь шла ни больше ни меньше, как о том, чтобы отказать любимому и обожающему ее человеку нарушить ради него свой супружеский долг; она обрисовала мне свое положение с такой искренностью, она так простодушно просила пожалеть ее, что я поистине был обезоружен и ни слова не мог найти в ответ. Знал бы ты, как она меня утешала, ибо она видела, как я задыхаюсь, в каком я был ужасном состоянии после того, как она мне сказала: я люблю вас так, как никогда не любила, но никогда ничего не требуйте от меня, кроме моего сердца, потому что все другое принадлежит не мне и я не могу быть счастлива иначе, как выполняя то, что мне велит долг, пощадите меня и любите меня всегда так, как любите сейчас, и да будет вам наградой моя любовь. Ты понимаешь, я готов был пасть к ее ногам и лобызать их, когда бы был один, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь стала еще сильнее, только теперь я люблю ее иначе, я благоговею, я почитаю ее, как почитают того, с кем ты связан всем своим существованием».