Реформа Лемешева

Оперуполномоченный уголовного розыска майор милиции Лемешев решил поступать в Литературный институт.
 — Хватит, — сказал он однажды начальнику, — трупов я вдоволь нагляделся. Рецидивисты и наркоманы ваши мне осточертели. Да и вы все, начальнички тоже. Пойду-ка я душу свою милицейскую лечить. Меня ждёт большая литература!
Начальник покрутил пальцем у виска, но Лемешев и правда уволился, сдал экзамены и стал студентом первого курса Лита.
На третьей лекции по древнегреческой литературе его вдруг прорвало.
Профессор, сухенький старичок, вещал про гомеровский эпос, про трагедии Эсхила и комедии Аристофана. Лемешев слушал, слушал, а потом спросил:
— А скажите, они это всё на трезвую голову писали?
Профессор не понял.
— Простите?
— Ну, — Лемешев почесал затылок, — Гомер этот ваш. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса…»  Я двадцать лет протоколы писал, и то меньше получилось. А тут поэмы на тысячи строк.
Профессор что-то ответил про вдохновение и катарсис, но Лемешев уже не слушал. Он смотрел в окно и думал.

Мысль оформилась к вечеру, когда он сидел в общежитии с томиком Эсхила.

Ведь в Древней Греции не было ментов — осознал Лемешев. Совсем. Никто не стучал в дверь с обыском, не выбивал показания, не составлял протоколы. Полная демократия, но главное: отсутствие системы принуждения. И что делали греки? Они конечно же пили. Всё, что горит, и расширяет сознание.
Лемешев пролистал все конспекты. Дионисии — праздники в честь бога виноделия. Все сидят, пьют вино, потом идут в театр. Им показывают трагедию — они рыдают. Показывают комедию — они падают со смеху.

— Так вот оно что, — пробормотал Лемешев. — Они же под кайфом это всё писали!
Он представил себе Эсхила. Сидит мужик, красненьким разминается, беленьким лакирует, на солнышке греется, и вдруг его накрывает. И он выдаёт: «Прометей прикованный».
А если бы к Эсхилу нагрянули люди в фуражках с просветлёнными ежедневным чтением УПК лицами и с постановлением на обыск?
Ведёшь асоциальный образ жизни, тунеядствуешь, Эсхил? Пишешь тут диссидентские трагедии, против власти Зевса агитируешь? К ногтю тебя, саботажник!
Нет, система была идеальной для литераторов. Все пьяные, все весёлые, вино и литература льются рекой.
На следующий день на семинаре по введению в литературоведение Лемешев поднял руку.

— У меня предложение, — сказал он. — По возрождению великой русской литературы.

Студенты захихикали. Лемешев невозмутимо продолжил:

— Я тут провёл анализ ситуации. Древние греки дружили с зелёным змием. Им боги разрешали. Ну, а что же классики? Пушкин, Лермонтов— ссылка. Достоевский — каторга. Солженицын, Шаламов — лагеря. Уайльд, Лондон — тюрьма. Вывод: великая литература рождается либо под допингом, либо за решёткой.
Преподавательница, пожилая дама в очках, в ужасе всплеснула руками.
— Лемешев, вы опять?
— Я серьёзно, — Лемешев встал. — Мы сидим тут, в тепле и уюте, пьём чай с бубликами. Какая, к чёрту, у нас получится литература?
И тут его осенило.
— Слушайте, — сказал он уже тише, почти заговорщически. — А давайте, будем наливать студентам Литинститута. Строго по производственной необходимости. Кому для эпоса — одно, кому для лирики — другое. А трагедии пойдут — закачаешься!
Кто-то засмеялся, кто-то мечтательно призадумался. А Лемешев уже что-то строчил в ноутбуке. Но потом он снова вспомнил про классиков и понял: одного зелья мало.
Нужна тюрьма.
Он представил идеальную систему.
При Литинституте строят небольшую кичу. Каждый студент обязан отсидеть два семестра. Не за преступление, а так, для опыта. Чтобы знал, что такое тюряга, холодные нары, баланда и тоска по воле. А мастеров литературных семинаров придётся по усиленной норме веселящими напитками поить. Но и на крытку приземлять их надо не на год, а на три, как минимум. Чтобы авторитет имели. В этой сфере ведь как? У кого больше ходок и срок продолжительнее, тот и авторитетнее среди сидельцев.
— Это ж сколько романов родится! — мечтательно шептал Лемешев, шагая по коридору общежития.
К нему подошёл сосед по комнате, Вовка.
— Лемешев, ты чего бормочешь?
— Теорию литературной реформы разрабатываю, — ответил Лемешев. — Хочешь гениальным писателем стать?
Вовка хотел.
— Тогда записывай. Сначала — дионисийский опыт. Пьёшь всё, что горит, пока трое с топорами к тебе не явятся. Потом — отсидишь два семестра на зоне строгого режима. И на выходе — готовый Достоевский. Ну, или если не повезёт — Оскар Уайльд.
Вовка испуганно заморгал и убежал.
А Лемешев стал писать докладную ректору. Называлась она: «О необходимости внедрения древнегреческих принципов стимуляции творческого процесса в современных условиях с учетом развития пенитенциарной системы».
Через неделю его вызвали в деканат.
— Лемешев, — сказал декан, устало потирая лоб, — вы или учитесь без выкрутасов и нелепых предложений, или возвращайтесь в уголовный розыск. А теорию свою держите при себе.
Лемешев вышел в коридор, достал помятую пачку сигарет и задумчиво нахмурился.
— Ничего, — пробормотал он. — Я ещё вам докажу. Вот выйдет мой роман про оперов Древней Греции, тогда узнаете, как древнегреческий эпос погиб.
А если за ум не возьмётесь, я опять в уголовный розыск вернусь. Без моей реформы от современной литературы толку всё равно не будет.

И пошёл в буфет — пить кефир и размышлять о возрождении великой русской литературы