Отец. Первые шаги на новом месте в Ершове

    Как же отчаянно не хотел мой отец оставаться после демобилизации в Ершове!
    В мечтах отца уже давно маячили уютные улочки Орла, где он когда;то юношей шагал на призывной пункт, или Подмосковье — там жил родной брат моей мамы,
Николай, готовый помочь с пропиской и обустройством.
    Он буквально видел себя в новом доме, где всё будет по-другому, по-мирному, без армейской рутины и бесконечных приказов.

     А началось всё в 1957 году. Мы с мамой тогда приехали из Вернойхена, что в ГДР, — спешно, почти в панике.
     Венгерское восстание полыхало, и в воздухе отчётливо пахло новой войной. Мы боялись, что вот-вот всё вспыхнет снова, что мир, едва оправившийся от ужасов 1940;х, опять сорвётся в пропасть.

     Отец остался дослуживать ещё год — один, в опустевшей квартире, где ещё пахло мамиными духами и моими детскими карандашами и пластилином, из которого я очень любил лепить.

     В то время у него появилась редкая возможность — закупаться в военторге. Его назначали в части, где он служил, распределять дефицитные товары.
     Там, среди них, можно было найти настоящие европейские диковинки.
Именно тогда он купил два ковра. Один из них — знаменитая копия картины Шишкина «Утро в сосновом лесу», которую все почему-то называли просто «Мишки». Эти ковры выпускались годами на немецких фабриках специально для советских военнослужащих — их было много, но каждый такой ковёр, повешенный на стену, словно шептал: «Здесь жили наши, из СССР».
     А ещё — перламутровый сервиз «Мадонна». Я и сейчас иногда любуюсь им в нашем доме в Саратове: переливы перламутра, тонкий рисунок, изящество линий — словно кусочек той, другой, почти забытой жизни.
     Купил он маме и шубу из канадского мутона с муфтой по моде того времени и таком же головным убором.

     Отец, как и мама, мечтал обосноваться где-нибудь в центре России. Орёл или Подмосковье — вот куда звали сердце и воспоминания.
Но судьба словно испытывала нас на прочность. В Москве как раз проходил Всемирный фестиваль молодёжи и студентов — город гудел, сиял огнями, наполнялся песнями и смехом, а вокруг него, на сто километров во все стороны, прописка была заморожена. Ни шагу ближе!

     Горячий характер отца сыграл свою роль. Он уже обменял офицерское удостоверение на гражданский паспорт в Подмосковье, уже видел, как оформляет документы, как начинает новую жизнь…
     Но бюрократические проволочки тянулись бесконечно. И вот, не выдержав этой мучительной паузы, он вдрызг переругался с начальником местной милиции. Тот разговор, короткий и яростный, перечеркнул все надежды.

      Орёл тоже не оправдал ожиданий. Квартиру обещали предоставить через несколько лет — а где жить до этого?
      Участки под застройку предлагали какие-то нелепые: заваленные кирпичным боем, на самой окраине, там, куда даже собаки забегали редко.

      Зима тем временем подступала неумолимо, с колючим ветром и первыми заморозками.
      И отец, скрепя сердце, вернулся в Ершов — туда, где мы ютились в маленькой бабушкиной саманной мазанке: папа, мама, бабушка и я.
Четыре человека в крохотном домике, где стены, казалось, вот-вот рассыплются от старости.

      И тут, словно насмешка судьбы, на соседней улице отцу стали усердно сватать дом. Просторный, деревянный, сложенный из сосновых полубрёвен — брёвна, распиленные вдоль, пахли смолой даже через десятилетия.

      С кладовыми, верандой, все постройки под одной крышей. Старый, но крепкий, основательный. Только требовал он такого ремонта, что дух захватывало:
крыша — замшелая, покоробленная, протекающая в каждом втором дожде;
фундамент — саманный, который нужно менять на кирпично-бетонный;
обшивка — дощатая, местами прогнившая насквозь;
внутри — полная перепланировка;
летняя кухня, сарай, обустройство участка — всё с нуля.

       Купить этот дом — значило отказаться от мечты о переезде, пустить здесь корни. Отец упирался, спорил, доказывал, что это безумие.
Да и денег таких просто не было!
       39 000 рублей — сумма по тем временам фантастическая. Врач получал несколько сотен в месяц, а тут — целая зарплата за много лет.

       Не знаю, какими словами мама и бабушка убедили его. Может, мама говорила тихо и настойчиво, глядя ему в глаза, а бабушка вздыхала и кивала, вспоминая, как сама когда;то строила эту мазанку.
       Но весной 1958 года бабушка продала своё жилище тысяч за 8 и отдала деньги отцу. И он, стиснув зубы, купил тот старый дом.

       Мы переехали осенью или зимой — точно не помню. Помню другое: клопов. Их было невероятное количество — они гнездились в многослойных обоях, приклеенных к стенам в основном кнопками. Эти обои, толстые, как войлок, хранили в себе десятилетия пыли, запахов и теперь — армии голодных насекомых. Они с радостью набросились на новых постояльцев.

       В первую зиму именно клопы были настоящими хозяевами дома. Не помогала даже ледяная атмосфера — маленькая чугунная печка;буржуйка, оставшаяся, кажется, ещё со времён гражданской войны, едва согревала одну комнату. Её железная труба уходила в большую круглую печь-голландку, облицованную железом.
       Но и та, видимо, не справлялась — прежние жильцы, две незамужние сестры, так и не смогли толком обогреть этот огромный, запущенный дом.
       Тридцать лет здесь не было ремонта. Чувствовалось не просто отсутствие мужской руки — полное, безраздельное пренебрежение к собственному быту.
Сестры, видимо, годами спорили, кто и что должен делать, пока дом медленно ветшал. Всё делалось по принципу минимальной достаточности.

        Зола из печки выносилась прямо на «подлавку» — так бабушка называла внешнюю поверхность потолка под крышей. Туда же летели аптечные пузырьки, бутылки из;под ликёра, всякий хлам.
        «Культурный слой» достиг полуметра — хорошо ещё, что потолочные балки были толстыми и прочными. Отец спустил вниз несколько вёдер аптечных пузырьков — конских вёдер, ёмкостью по 15 литров. Мама их вымыла и сдала в местную аптеку — тогда такие ёмкости были страшным дефицитом. Аптекарша потом долго благодарила её при встречах, умоляла принести ещё, но источник иссяк вместе с отъездом прежних хозяев.

        Однажды я случайно услышал, как отец вполголоса, почти шёпотом, чтобы я не услышал из соседней комнаты, рассказывал гостям о том, что творилось в доме до нас. Он говорил о ведёрке презервативов, найденных на той же злополучной подлавке, и смеялся каким;то нервным смехом.
А потом мы нашли клад — мешочек с царскими медными деньгами. Увы, не золотыми, но всё равно — словно послание из другого мира.
Бабушка нашла им применение: она делала «крепкую водку» — средство, заменяющее дефицитный в то время йод.
Аптекарь когда;то научил её рецепту: смесь азотной и соляной кислоты, медь, ртуть — и вот уже зеленоватая жидкость разливается по пузырькам. Достаточно было коснуться раны пробкой, смоченной этим эликсиром, как кровь «закипала» и превращалась в зеленовато;коричневую массу, предотвращая нагноение.

         Я с трепетом рассматривал дипломы и аттестаты, найденные там же. Большие листы плотной жёлтой бумаги, выданные при Николае II и Александре III, с портретами императоров вверху и перечнем предметов: закон Божий, греческий язык, латынь. И гордая надпись: «Получено при примерном поведении!» Видимо, они принадлежали кому;то из выпускников классической гимназии. Как жаль, что все эти свидетельства ушедшей эпохи сгорели при пожаре дома…

         До сих пор не могу смириться с потерей отчего дома, которая произошла от пожара по нелепой случайности - замыкания электрической проводки на веранде…
Мне и теперь он часто снится по ночам…
А мой отец не смог пережить потерю дома, илн, буквально сам «сгорел» через год в возрасте 84 года, хотя до этого здоровье позволяло ему вести огород, сад, ухаживать за домом, и даже ездить на велосипеде в центр города по делам


      Фото автора. На фото мой отец у только что отремонтированного дома.;