Бобровая падь... Глава 20

Вода убывает и пребывает.  -  Жизнь, смерть,  правда,   ложь. -  Проигрыш самому себе.  -   Право, справедливость и грех.

Вода в моём подземном бункере внезапно начала убывать. Да так быстро, что пониже постели стремительно завращалась, заклокотала широкая зеленовато-тусклая воронка. Напоминающая те воронки, которые, по мнению учёных, существуют в пространственно-временной системе. Вроде бы через эти воронки лежат кратчайшие пути из одного мира в другой, из настоящего в прошлое и обратно. Может быть. Только вот эта, вертящаяся у моих ног, точно, в миг вернула меня из прошлого в настоящее. Самое же печальное – лишила меня надежды подняться вместе с водой к выходу на поверхность. На волю.

Едва переставляя ноги, бреду в угол, в который упёрся нижним концом шест, с зарезками календаря. Делаю ещё две: одну – за сегодня, вторую – за вчера. Считаю. Семнадцать суток. Выходит, сегодня канун праздника Успения Богородицы. Моя очищенная постом, холодом и молитвами память без задержки выдаёт мне нужные тропари и величания.
- Величаю тя, Пренепорочная Мати Христа Бога нашего, - пою так громко и воодушевлённо, что заглушаю гул ветра в провале, - и всеславное славлю Успение твое…

Спад воды между тем сменяется обильным приливом. Вода поднимается вершка на два от экстренно свёрнутой мною постели. Маячу в полумраке, стоя на скрытой половодьем лежанке. Со скруткой плащ-накидки и рюкзаком на плечах. И заметно пощипанной на лучины  корзиной в руке. Ни лечь, ни сесть. Почувствовав, что вот-вот упаду, присаживаюсь на торец припёртой к стене корзины. Она похрустывает, но выдерживает меня. Да и как не выдержать! Наполовину спал с тела. Зато ешё больше обострилось зрение. Слух ловит малейшие звуки. Вижу, как в просвете провала, сгибаясь и разгибаясь, передвигается по веточке осины зелёная гусеница. Оглушительно шелестит сухая трава по его краям. А где-то там, наверху, недовольно прочечекала обеспокоенная кем-то сорока.

Насупурившееся к полудню небо, сеявшее вначале водяную пыль, прорвалось шумным ливнем. Стемнело. Ни зги. Только раз, когда тяжело ухнул гром, и небо расколол белый излом молнии, мой взгляд выхватил плавающие на воде клочья мха и охапки сухой, слежавшейся травы от постели. А по уроненным сверху за шиворот холодным каплям понял: вода теперь поступает не только снизу, но и сверху. Она просачивается даже через толщу свода.
- Пресвятая Богородица, заступница небесная, моли Бога за меня грешного!
«И смертного!» - добавляю мысленно. Вспомнилась история, услышанная в пору службы на Севере.

В глухой деревне, в избу, к умирающему почти столетнему старику, зашёл известный писатель. Старику в тот вечер полегчало. Они разговорились. Выслушав рассказ гостя о книге, которую тот сочиняет, старик глубоко, протяжно вздохнул и произнёс:
- Пишут и пишут. А всё в словах: "жизнь – смерть, правда – ложь".
Тогда и подумалось: «Вот она сжатая философия нашего бытия». Наследуя с самого рождения Божественную правду, человек впоследствии через грехи поселяет внутри себя и ложь. И живут в нём эти непримиримые противники, не давая  покоя ни ему, ни его близким. Живут, обрекая нередко на горе, несчастье и даже – погибель. Ассоциативно припомнилось и другое.

В малолетстве нашему с Инной сыну Мите нередко приходилось оставаться дома одному. И он в трёхлетнем возрасте пристрастился к игре в шашки. Даже с самим собой. Как-то застаём его в слезах:
- Сынок, что случилось?
Он ещё в больший плач и, захлёбываясь, выкрикивает:
- Три раза проиграл!
- Кому?
- Себе!
В приоткрытую дверь просунулся любопытный сосед-второклассник Женя
- А я думаю, чего это он плачет? – расхохотался Женя и, подойдя к доске с шашками, спрашивает:
- Ты что, не смог вот так?
И, явно жульничая, переставил несколько белых и одну чёрную шашку.
- Не смог! – гневно, сквозь слёзы, воскликнул сын. – Так будет не… не…
Он с отчаянием искал и не находил слово.
- Не честно! – подсказываю ему, и Митя, с благодарностью взглянув на меня, громко, с облегчением произносит:
- Не честно, вот так!

Прошли годы. Митя стал Дмитрием Ивановичем. Подполковником. Лётчиком стратегической авиации. Однажды я напомнил ему о том случае.
- Вот дурак был! – шутливо отреагировал он.
Да, чистая, как слеза, детская непосредственность ушла из него безвозвратно. А вот честность, порядочность, слава Богу, всё так же при нём и при нашем младшем сыне Максиме.
А теперь о самом себе.

Я был уже специальным корреспондентом главной военной газеты. В командировке, на позиции радиолокационной роты, увидел неподвижно застывшую антенну высотомера. «Почему же она не отбивает свои рабочие поклоны? Ведь рота на боевом дежурстве?» - заинтересовался  я.
- Диод сгорел, - объяснил командир.
Сгорела, величиной с бусину деталь, а в ящике с запчастями другой не оказалось. Гиблое дело с этой капризной техникой! Послали за диодом в Москву прапорщика. Но в кассе билета на поезд не нашлось. Время-то – летнее. Билеты загодя расхватывают.

Ситуация выявлялась чудовищная. Охрана неба страны – в зависимости от наличия билетов в железнодорожной кассе. Начав скрупулёзно раскручивать проблему в роте, я через  батальоны, полки, бригады, дивизии, корпуса и армии дошёл  до двух Главных управлений Войск противовоздушной обороны. Подготовленная мною статья грозила увольнением обоим начальникам этих управлений. А за ними – многих других генералов и старших офицеров инженерно-эксплутационных служб.
Накануне публикации статьи в мой кабинет вошёл возбуждённый пожилой полковник. Ходатай от этих генералов. Он уже побывал у нашего главного редактора. А тот, хотя и был в звании генерал-лейтенанта, сам побаивался выпускать в свет «разгромную» статью. Вдруг там, на самом верху, не так нас поймут. И вот главный намекнул, что уберёт из набранного уже номера статью, если  полковник уговорит на это же меня, автора.
- Искренне сочувствую вам, - гляжу в глаза просителя, - но статья выйдет в завтрашнем номере. – Речь ведь не о мелочах. О противовоздушной обороне государства. Её надёжности. Вам что, мало случая с Рустом? – спрашиваю его.

А сидевший, потупясь, полковник, медленно поднимает на меня глаза. В них такая тоска, такое безнадёжное отчаяние, что внутри меня всё застонало от боли и неловкости. Он же, схватившись за сердце, падает вдруг грудью и головой на мой полированный стол. Бросаюсь к нему. Сосед по кабинету, приподняв его, даёт таблетку валидола. Уговариваю полковника не принимать всё близко к сердцу. Проблем много, а оно одно. Налил горячего чаю. Сунул свежую баранку в его дрожащую руку. Более-менее успокоившись, он ушёл.

Шум после публикации был неслыханный.  Полетели, как говорили у нас, погоны и генеральские кресла. Из двух Главных управлений сделали одно, которое отвечало  потом  и за приёмку техники, и за её эксплуатацию. Меня наградили именными часами Министра обороны. Однако всё это теперь почти не радовало. Передо мной то и дело возникали полные тоски и отчаяния глаза полковника. Рисовался его образ. Повторялось то, что в детстве было, после случая с утопленницей-Орынкой. И я понял суть ещё одной житейской истины: воспользовавшись своим правом можно отойти от правды. От высшей, Божьей правды. Правды совести.  Успокоила мысль: я поступил правильно,  ибо думал не только о себе,  но и о безопасности ближних, включая того полковника, о безопасности народа всей страны.  Печься же о «други своя», о своём Отечестве – значит поступать по закону Бога.