Василий Егорович

Мой дед по отцовской линии, Скотников Василий Егорович, родился в селе Белоцерковка Нижегородской области в 1883 году. Месяц рождения неизвестен — говорят, летом. Жил с родителями? С отцом? С матерью? Неизвестно. Твёрдо известно, что в шесть лет он остался сиротой и был взят на воспитание младшим братом отца.

Со слов деда, отца и матери, он жил у дяди и, чтобы не есть хлеб даром, был определён в подпаски. В четырнадцать лет ушёл в Нижний Новгород и устроился докером на пристани. Через два года хозяин барж взял его матросом. Был безграмотным, читал только печатные буквы — и то по слогам. В ведомостях ставил крест и букву «с». Но при этом был смекалист и хитер — не объедешь.

Был жадным до чтения — это я уже помню сам. За день он прочитывал не одну газету от корки до корки. И всё время с грустью пел: «Шла Маша через лесочек, подарила мне веночек».

В 1903 году его должны были призвать, но не взяли из-за плоскостопия — так он избежал Первой мировой, революции и Гражданской. На Вторую мировую не подошёл по возрасту. Трое его сыновей воевали, все вернулись живыми и с орденами.

Женился он на семнадцатилетней Аннушке. Она родила двух дочерей — Надежду (1905) и Пелагею (1910), и трёх сыновей: Виктора (1913), Фёдора (1917) и моего отца Ивана (1924). Позже я спросил у отца, почему между братьями семь лет разницы. Он ответил: «Был ещё один, умер во младенчестве».

Позже, уже отслужив, я спросил у отца (деда уже не было): «Какая девичья фамилия у твоей мамы?» Он ответил: «Не знаю». «А отчество?» — «Не знаю». Я удивился: «Как так? Ты сын и не знаешь отчества матери? Почему не спросил у деда?» Отец пожал плечами: «Нас в деревне называли не Скотниковыми, а Аняткиными — по имени матери. Если спрашивали Скотниковых — задумывались. Если Аняткиных — сразу показывали». Потом я жалел, что не спросил у деда. Почему дети не знали? Вопрос. Не зря говорят: «Иваны, родства не помнящие». Кто из моего поколения знает родословную? От силы — деда, а про прадедов молчок. По материнской линии я знаю род до шестого колена. Кто из россиян может похвастаться этим? Никто — если он не из дворян.

Мой дед родил отца в сорок один год. Ему одному дал закончить десятилетку — перед самой войной. Отец закончил ускоренные курсы и был единственным офицером в семье. Когда война кончилась и все вернулись, Аннушка умерла в 1946 году, в шестьдесят лет. Отец с мамой перевезли всю семью в Акмолинск — Акмола, Белая могила. Дед жил у каждого сына по месяцу — по кругу. Из года в год.

Когда он жил у нас, я стал расспрашивать о прошлом. Он говорил:

— Раньше, до революции, корова стоила три рубли. А сейчас за три рубли — дудки! Только бутылку водки. Имея алтын, я считал себя богатым: в кабаке подносили стакан водки, пирожок и чай. А сейчас за три копейки, купи — дудки!

Он не одобрял расстрел Николая Второго и его семьи:

— А они в чём виноваты? И Николашку зря — тихой был, слабовольнай.

Когда полетел Гагарин, дед сказал:

— Сколько рублей ухлопали на космос? Лучше бы старикам пенсион добавили.

Я возражал:

— Деда, так это же доброе дело! Люди полетят на другие планеты.

— Э-э, нет. Помяни моё слово — будут летать без ракет.

— Как это?

— Со скоростью мысли. Вот ты сейчас сидишь, а можешь быть в классе. Представил?

— Да.

— Примерно так. И денег не надо. Люди научатся управлять собой — силой воли и ума.

1961 год. Безграмотный дед, а как точно смотрел в будущее!

Он был отменным предсказателем. Когда я остался на второй год, дед сказал:

— Наш Валерка закончит десятилетку через двадцать лет.

И точно. Пошёл в 1954-м, должен был закончить в 1964-м, а закончил в 1974-м — двадцать лет.

Честно говоря, учился я плохо. Любил историю, географию, литературу — остальное мимо. Если я с порога кричал «Пять!», отец говорил:

— Это не твоя отметка.

— Почему?!

— Потому что списал.

Дед только улыбался. Если я возвращался хмурым, дед спрашивал:

— Чего хмурый?

— Тройку.

Отец говорил:

— Вот это твоя оценка. Сам думал.

Дед улыбался в бороду.

На сочинениях всегда давали три темы: образ Базарова, Татьяны Лариной и свободная тема. Терпеть не мог «раскрывать образы». Свободная тема — вот это было моё. Через день учитель объявлял оценки. Очередь доходила до меня, и она говорила:

— Скотников, по содержанию — пять, по грамматике — единица. Сколько раз говорить: «шёл» пишется через ё, а у тебя сплошь «о».

Она выводила меня к доске, писала «шёл» и заставляла повторять до нижнего угла. С тех пор я пишу «шёл» правильно.

Я с трудом закончил восемь классов, стал механизатором, ушёл в армию. Через год приехал в отпуск и поехал за дедом к среднему сыну. Я вошёл. Дед был уже плох, но по голосу узнал и спросил:

— Валера, ты что ль?

— Да. Я за тобой. Папка сказал без тебя не возвращаться. Собирайся.

— Мне собраться — как голому подпоясаться. Только сноху Зою предупредить надоть.

— Я скажу. Поехали.

— Насовсем али как?

— Всего год отслужил, ещё два осталось.

Помню, как деда заставляли переодеваться. Мать с отцом говорят:

— Тятя, переодень рубаху. Всю замусолил.

— А к кому идём?

Называли фамилию, и он отвечал:

— Чего ради мне переодеваться? Они чай меня знают.

Если фамилия была незнакомая:

— Чего ради надевать? Они всё едино меня не знают.

Вот таким был мой дед.

Он ходил вприпрыжку, я спросил:

— Деда, а ты чего ходишь так, будто танцуешь?

— Землю щупаю.

— Как?

— Раньше я мог зацепиться и отпрыгнуть. А теперь — где зацепился, там и грохнулся. Вот и щупаю землю ногами.

— Возьми трость.

— Ещё чего! Соседки чай засмеют. Я ещё крепкай.

Ему уже было за восемьдесят. Последний раз я видел его в отпуске из Монголии. Он был слаб. Прощаясь, я сказал:

— Дождись моей свадьбы, деда!

— Нет, сынок, — он всех нас называл сынками, — не дождусь. Долго.

Мы обнялись. И я увидел слезу, на его морщинах, сбежавшую к бороде.

Он умер в 1968 году, в Целинограде, в возрасте восьмидесяти пяти лет.

Не дождался.



                Конец.