Василий Егорович

                ***
Мой дед по отцовской линии, Скотников Василий Егорович, как утверждает история, родился в селе Белоцерковка Нижегородской области в 1883 году. Месяц рождения не известен, говорят, летом, а когда летом?

Жил с родителями, с отцом ли, с матерью? Не известно. Твёрдо известно, что в шестилетнем возрасте остался круглым сиротой и был забран на воспитание младшим братом отца.

Логически прикидывая, можно сделать вывод, что оставался мой дед с отцом по смерти матери, потому как был забран на воспитание дядей по смерти отца. И равно наоборот: мог жить с матерью, без отца, но получавшей некоторую помощь от брата отца. Вопрос этот остаётся открытым и вряд ли когда закроется.

Что известно мне, его внуку? А известно со слов самого деда, моего отца и моей матери: жил дед Василий у своего родного дядьки и, чтобы зря не ел дядькин хлеб, был дядей определён в подпаски к пастуху села.

 Подпаском проработал до четырнадцатилетнего возраста, а затем подался в портовый Нижний Новгород и устроился докером на Нижегородской пристани. Работал два года, а затем был определён хозяином нескольких барж матросом на баржу.

Как рассказывал сам дед, ходил матросом на барже до Астрахани, перевозил разные грузы: лес, кирпич, песок, даже фрукты и арбузы. Был безграмотен, читать мог только печатные буквы, и те по слогам, расписывался в ведомостях, оставляя крест и букву «с».

Но своим мудрым мужицким умишком, от природы, был смекалист с эдакой хитрецой, которую за просто так не объедешь.

 Причём был жадным до чтения – это уже я сам помню. За целый день, сидя дома, он прочитывал по слогам не одну газету, от начала и до конца. Ещё успевал латать ячейки сетей и всё время с грустью пел одну и ту же песню: «Шла Маша через лесочек, подарила мне веночек».

В 1903 году его должны были призвать в армию, но не призвали из-за плоскостопия, так его минула кровопролитная чаша Первой мировой, революции и Гражданской войны.

 А уже на Вторую мировую не подошёл по возрасту. Но его трое сыновей были участниками Великой Отечественной, и по счастливой случайности все трое, орденоносцы, вернулись домой.

Женился мой дед Василий Егорович на семнадцатилетней Аннушке, и она подарила ему двух дочерей – Надежду 1905 года рождения и Пелагею 1910-го. А затем трёх сыновей: Виктора 1913-го, Фёдора 1917-го и моего отца Ивана 1924 года рождения.

Будучи взрослым, я спросил у отца:
– Почему такой разрыв между средним братом и тобой в целых семь лет?

На что отец ответил:
– Между нами был ещё один ребёнок, но он умер во младенчестве.

Но поразительно другое: уже довольно взрослым, отслужив в армии, я заинтересованно спросил у отца (дедушки уже не было):
– Как девичья фамилия твоей мамы?

На что был ответ:
– Не знаю.

– А отчество?
– Не знаю.

– Как же так?! Ты сын! И не знать отчества мамы и её девичью фамилию? Почему не спросил у деда, моего деда, а твоего отца?
Отец пожал плечами и как-то задумчиво ответил:

– Нас-то в деревне не знали как Скотниковых, вернее, знали, но называли Аняткиными, то есть по имени матери Анны – Аняткины. И если кто интересовался, где живут Скотниковы, деревенские жильцы задумывались, а если спрашивали, где живут Аняткины, сразу же показывали рукой.

Я потом горько сожалел, что не спросил раньше у деда фамилии девичьей его жены и отчества.
 Но почему об этом не знали дети? Это вообще вопрос вопросов! Не зря нас обзывают «Иваны, родства не помнящие».
 И это действительно так. Ну кто из моего поколения знает свою родословную? От силы знаний знают деда, а про прадедов – молчок. А то и дедов не знают.

 Я свою родословную по материнской линии знаю до шестого колена, то есть шестиюродного брата. Кто может похвастаться этим из россиян? Отвечу сразу – да никто! Если они не выходцы из дворянских родов.

Простите, я отвлёкся.

Так вот. Мой дед Василий Егорович родил (простите, способствовал этому процессу) в сорок один год моего отца, причём ему единственному дал возможность закончить десятилетку в канун войны. Закончив ускоренные военные курсы, единственный из семьи был в войну офицером.

Когда закончилась война и все вернулись с фронта живыми, но изрядно поцарапанные железом, мать Аннушка, дождавшись сыновей, скинула напряжение военных лет и умерла в 1946 году в возрасте шестидесяти лет.

Мой отец вместе с мамой перетянули всю семью мужского колена в Казахстан, в город Акмолинск или по-казахски Акмола, в переводе – Белая могила.

Дед Василий Егорович жил у всех своих сыновей понемногу: начинал со среднего Фёдора, затем старший Виктор и в заключении младшенький Иван. Жил у каждого по месяцу, а затем круговорот повторялся. И так из года в год.

Взрослея, я стал интересоваться дедовским прошлым, и то только тогда, когда он жил у нас.
– Вот раньше, – говорил он, – до революции, корова стоила три рубля, а сейчас купи за три рубля – дудки! Только бутылку водки.

Или: я, имея в кармане алтын, то считал себя богатым, потому как в кабаке тебе подадут стакан водки, пирожок и стакан чая, а сейчас купи за три копейки то, что я перечислил, – дудки!

Он был противником того, что расстреляли Николая Второго, последнего российского царя, особенно семью:
– А они-то в чём виноваты? Да и Николашку зря, тихий был, слабовольный.

А когда полетел в космос Ю. Гагарин, дед мой сказал:
– Это сколько же рублей ухлопали на энтот космос? Лучше б пенсию старикам добавили или ещё куды, на доброе дело…

– Деда, так это тоже доброе дело, люди полетят на другие планеты. – не соглашался я с ним.
– Э-э, нет. Помяни моё слово, люди и без ракет будут посещать чужие планеты.

– А это как, дед? – спрашивал я.

И он мне, безграмотный человек, пояснял, причём очень доходчиво:

– Посещать будут со скоростью мысли. Вот ты сейчас сидишь со мной, а мысленно можешь находиться у себя в классе на уроке. Представил?

– Да. – отвечал я.

– Вот примерно так, и затраты денег не нужны. Люди научатся управлять своим организмом, своим телом, силой воли и ума.

И это шестьдесят первый год двадцатого столетия, причём говорит безграмотный дед, и ведь как правильно смотрел в будущее! Ведь сейчас мы на пороге новых открытий, открытий искусственного интеллекта, и по большому счёту это новый прорыв в нашей цивилизации.

Предсказатель он был отменным. Когда я, ученик второго класса, остался на второй год, дед изрёк:
– Наш Валерка закончит десятилетку через двадцать лет.
И как точно предсказал. Если я пошёл в школу в 1954 году, то и закончить её должен был в 1964-м. А на деле закончил в 1974-м – ровно двадцать лет.

Честно признаться, учился я очень плохо. Любимые предметы были история и география, отчасти литература, остальное по боку!

 Если я приходил домой и уже с порога, растопырив пальцы на ладони, орал: «Пять!» – то отец говорил:

– Это не твоя отметка…

– Почему?! – возмущался я, и отец отвечал:

– Это ты списал у кого-то, сам головой не работал.

А дед только с хитрецой улыбался. Но если я возвращался из школы хмурым, дед спрашивал:
– Ты чего такой смурной?

– Да тройку получил. – отвечал я.
На что мой отец говорил:

– Вот это твоя оценка, здесь ты что-то серым веществом своим думал.
А дед снисходительно улыбался в свою бороду.

По русскому языку или по литературе, когда урок начинался с сочинения, всегда были три темы: раскрыть образ Базарова или Татьяны Лариной и свободная тема.

 Терпеть не мог раскрывать образы, ковыряться в чужом белье, или не умел. А вот свободная тема – это был мой конёк. Как правило, через день-два оглашались преподавателем оценки по сочинению и шёл их разбор. Когда очередь доходила до меня, учитель нравоучительно излагал:

– Скотников Валерий, по изложению сочинения – пять. По грамматике – единица. Ну сколько тебе можно говорить, что слово «шёл» пишется через ё, а у тебя сплошь о.

И выводила к доске. Я выходил, и мой учитель, мой классный руководитель Галина Николаевна Мальцева, в верхнем левом углу доски писала мелом слово «шёл», поставив тире, предлагала мне продолжить писать слово «шёл» до нижнего правого угла доски, строчку за строкой. Я по сей день слово «шёл» пишу правильно.

Я с трудом закончил восемь классов, выучился на механизатора широкого профиля и ушёл служить в армию. Отслужив год, приехал в отпуск и поехал за дедом к среднему его сыну.

Когда вошёл в комнату, где сидел Василий Егорович, поздоровался. Дедушка был уже плохой: плохо видел, плохо слышал, но по голосу меня узнал, только спросил для верности:
– Валера, ты что ль?..
– Да. И приехал на такси за тобой. Папка сказал, чтоб без тяти не приезжал, собирайся.
– Мне собраться как голому подпоясаться. Только сноху Зою предупредить надоть.

– Поехали, деда, я ей скажу, выходить будем.
– А ты насовсем али как?
– Я всего год отслужил, а впереди ещё два осталось.

Сейчас пишу эти строки и вспоминаю, как деда заставляли переодеваться, собираясь в гости. Мать и отец говорят ему:
– Тятя, переодень рубаху, в гости идём, а эту сними, всю замусолил.

– А к кому идём-то? – спрашивал дед.

Называлась фамилия, скажем, к Петровым. И дед тогда отвечал:

– Чего ради мне переодеваться? Они чай меня знают.

И рубаху не менял. В другой раз сценка повторялась. Дед спрашивал, к кому идём, и если называлась фамилия для него новая, он отвечал:

– Ну чего ради мне надевать новую рубаху? Они всё равно меня не знают.
Вот такой был мой дед Василий Егорович.

Ходил он как бы вприпрыжку, как бы пританцовывая, и я спрашивал:
– Деда, а ты чего ходишь так, будто танцуешь?

– Землю щупаю.

– Это как?

– Когда я был молодой и вдруг зацепился, то от того места, где зацепился, далеко отпрыгну и на ногах устою, а сейчас где зацепился, там и грохнулся. Приходится теперь ногами землю щупать.

– Ходи с тросточкой, легче будет.
– Ещё чего. Бабки-суседки засмеют, чай ещё крепкий я...

Вот так, а деду было уже за восемьдесят. Последний раз мы с ним виделись, когда я приезжал в отпуск из Монголии.
 Он уже был очень слаб. И когда, отгуляв свои четырнадцать дней, я вновь покидал Казахстан, город Целиноград, прощаясь, я ему пожелал:

– Деда, ты дождись меня на моей свадьбе, погуляешь!

– Нет, сынок, – ответил дед (он нас всех, своих внуков, называл сынками), – не дождусь я тебя, слишком долго для меня твоих два года, не дождусь.

Мы обнялись, и я увидел крупную слезу, сбежавшую из глаз и спотыкающуюся на морщинах, затерявшуюся где-то в бороде…
Умер он в 1968 году в городе Целинограде, прожив на свете ровно восемьдесят пять лет.
Не дождался он внука.

                Конец.