Морошка Глава 31

            Пассажирский пригородный поезд медленно, как доходяга тащился в лощинах меж невысоких покрытых лесом пологих вершин, старых, как мир уральских гор.  Да такой же, как и сами горы, выдавший виды паровоз, тяжело и надсадно дымя трубой, тянул за собой состав из довоенных, ещё обитых жестью деревянных вагонов.  А сдавшийся переселенец смирно сидел напротив бабушки возле окна и безучастно глазел на проплывающую мимо него пёструю, как цыганский хоровод сплошную стену из придорожных деревьев. 
            
            Конец августа.  Лес был раскрашен в яркие праздничные тона увядающего лета, но обречённого на вывоз из лома юного путешественника перемены в самой природе совсем не волновали.  В его душе цвела и не унималась махровыми гроздьями мстительная злоба на городскую попечительскую банду, палачей осиротевшего детства.

            Шаткий, как старая табуретка сей железнодорожный состав, будто бродяга то и дело останавливался, чтобы передохнуть и отдышаться на разных станциях и разъездах с полустанками.  Эта часто повторяющаяся тугомотина вызывала у Сёмки тихое раздражение.  Малочисленных пассажиров, что наполняли эти в тёмные тона окрашенные и отслужившие своё прицепы для перевозки людей, как и Сёму не волновало всё то, что в это время происходило вокруг снаружи. 
            
            И у каждого из них была, своя причина, чтобы побыстрей и без проблем добраться до означенного места в их билетах.  Вот и ехал он недовольный собой бирюк, сидя у окна глупым совёнком, и пялился с тупым выражением лица на всё, что там за окном, мелькая, попадалось ему там глаза.  Особенно он охотно обращал внимание на людей, что суетно с багажом в руках бегали по перрону, торопясь занять свои места в вагонах на незнакомых ему станциях.   

            Во-первых, потому что все они, эти остановки на какое-то время, но оттягивали его прибытие в этот самый чёртов детдом и нерадостную встречу там с его обитателями.  Во-вторых, лишний роздых в пути – это хоть ненадолго, но всё ж продлевал, оставшийся срок его пребывания вместе с любимой бабушкой и, которую так же как и его угнетала эта их в жизни первая и долгая, предстоящая разлука.  В-третьих, этот недоросль путешественник, школяр Сёмка Раскатов ещё никогда за всю свою короткую жизнь не покидал родной свой городишко с округой, и чем дальше он отдалялся от привычных его глазу, знакомых мест, тем сильнее просыпалось в нём желание наблюдать за всем, что происходило за окном их неуютного плацкарта.  Так как всякая новизна вызывала у него неподдельный интерес, вот и забыв о том, куда и почему, зачем он следует, стал внимательно рассматривать всё, что попадалось ему на глаза. 

            Не ускользали от его любопытного взгляда неизвестные, но в то же время похожие, как под копирку мрачные, с деревянной обшивкой бараки и единого стиля доставшиеся от царя в наследство в один этаж станционные строения, в большинстве своём запущенные в обиходе одноэтажные халупы, и вокруг них вроде бы, на первый взгляд, и различные, но в то же время как бы уже и знакомые-незнакомые места и окрестности, а главное, местное в округе население. 

            Вот они то своим поведением нешуточно обостряли его неподдельный юношеский интерес.  Именно люди, как объект пристального наблюдения, вызывали у подневольного по принуждению путника страстную потребность разглядывать их, так как каждый сам по себе человек, как индивид, носитель неразгаданных секретов, а тут, на тебе, как на ладони целая поведенческая россыпь мужских и женских характеров и судеб.

            Сенька охотно рассматривал и тех, кто с котомками и без суетливо бегал на каждой остановке по перрону вдоль состава, торопясь, вслепую отыскать свой вагон, куда им надо садиться, и тех ротозеев, что, просто, безразлично маялись, никуда не спеша, возле здания вокзала, то ли провожая в дорогу кого-то, то ли, наоборот, встречая. 
            
            Не ускользали от его внимания и станционные работяги, которые, обходя по вдоль прибывший состав, обстукивали своим молоточком на длинной деревянной, выпачканной мазутом ручке каждую колёсную у вагонов бухту.  В основном это были мужчины зрелого возраста, но кое-где попадались на глаза и женщины тех же лет.  Но Сёмку увлекало не то, как они постукивали, наклоняясь в пояс, по чугунным карманам колёс, а сама короткая, по ходу возникавшая между ними и пассажирами, словесная перепалка, которые мотались по перрону туда-сюда в поисках своего в билете указанного вагона.  Каждая такая красочная стычка была уже вполне законченной, яркой по всем статьям комической юмореской или остросюжетным анекдотом.    

            На одной из многих таких одинаково неказистых станций, где поезд стоит совсем недолго, Сенькино внимание вдруг привлекла пожилая, вертляво-шалая бабёнка в чёрной тюремной ватной фуфайке, перегруженная на лямке перекинутой через плечо тяжеленной поклажей.  Небольшого росточка он, бросаясь от вагона к вагону, не могла понять куда ей сердечной надо садиться.  Наконец то, получив от сердитого железнодорожника с матом в придачу конкретное направление, она на свой страх и риск с превеликим трудом, всё-таки определилась, куда ей следует упасть, и, кряхтя и охая, стала быстренько закидывать свой скарб в тамбур Сёмкиного пристанища.  Шумно ввалилась внутрь вагона, поминая громко всех святых, и устало, шаря своими обезумевшими глазами, где можно пристроить ей своё барахлишко, решительно направилась туда, где ехали пока вдвоём бабушка с внуком, с её будущим воспитанником детского дома.         

            - Здрасссте! – хрипло сказала бедовая бабёнка.– Можно с вами присесть?

            - Отчего же нельзя?  Прош!– коротко, кивнув, последовало предложение.

            И объявившаяся соседка, сбросив с рук свой тяжёлый багаж на край нижней полки, отдышалась слегка и закинула на верхнюю лежанку три из своих четырёх небольших, под завязку набитых баула.  А самый большой из них заплечный мешок она сняла с трудом со своих измождённых плеч, а вот пристроить его к остальным наверху, как ни старалась, но так и не смогла.  Села, опустившись устало на нижнее сидение и, как маленькая девочка с капризным выражением лица скуксилась вдруг, будто кто-то взял, да и обидел её.
 
            - Давайте я вам помогу! – пожалел плаксивую тётку шустрый малец.
 
            - Подсоби, подсоби, милок, а то я штой-то не могу с этим мешком управится одна! – охотно откликнулась на предложенную им помощь невысокого роста, с остроносым, как у ёжика простоватой мордашкой подсевшая пассажирка. – Вдвоём то легше нам совладать с энтим грузом моим! – подхватилась она с ладной для её непонятного возраста фигуркой, у которой жировые и прочие дамские излишки не присутствовали вовсе.  И в четыре руки не без труда они всё же закинули увесистый мешок на ни кем ещё и ни чем незанятое в их купе место. – Уфф! – отёрла задохнувшаяся клуня вспотевший лоб и скинула, развязав, на плечи свои, наехавший на глаза, цветастый полушалок. 
            
            Постояла, облокотившись одной рукой о край обшарпанного купейного столика, и, отдышавшись, сделала шажок, упав пятой точкой на нижнюю полку поближе к проходу и стала с придирчивым любопытством, разглядывать своих разных по возрасту попутчиков.   

            - Далеко едем? – наконец, развязно задала она первый вопрос.

            - Да нет! – буднично откликнулась ей приятная на вид незнакомка.

            - По делам едем, али как? – попыталась завязать разговор объявившийся эта божий одуванчик, соседка в ватной фуфайке.

            - Да вот везу внука в детдом! – обречённо призналась бабушка единственного чада.

            - Да што вы! – обрадовано вскинулась подсевшая товарка. – Так я же туда же и еду, гостинцы везу своему Колывану!

            - У вас что? – удивилась Сенькина бабуля. – Тоже внук в детском доме находится?

            - Да какой там внук? – сокрушённо махнула простоволосая баба рукой. – Я к сыну еду!  К сынку своему! – сняла она с плеч свой новенький ватник.
В шёлковой голубенькой блузке навыпуск и в клетчатой юбке она и, в самом деле,
оказалась гораздо моложе.  На тёмном от загара лице морщины немного подрасправились, а небесный цвет её короткой, прямого покроя кофточки выгодно подчеркнул былую в ней женскую привлекательность.   

            - Как к сыну? – недоверчиво осеклась её визави.

            - А та-ак! – расправила складки на юбке, садясь поудобнее, владелица неподъёмной поклажи, мотнув игриво коротко постриженной головёнкой. 

            - Да разве ж можно сына в детдом отдавать? – последовал тут же прямой вопрос.

            - Сидела я! – призналась баба. – Без меня его туды определили!  Вот и еду я к нему в детдом, везу ему и тамошним детишкам подарки! – вздохнула тяжко бывшая арестантка. – Стараюся, уж как могу!  И начальству везу, штоба побыстрее там они Котьку моего уже домой отпустили!

            - А Котька – это кто?

            - Сынуля моя, Костей зовут! – улыбнулась мамаша и продолжила. – Вот тащу я для детишков, тамошних сироток домашним лакомством побаловать, ну и, конечно же, сынку добрую посылочку сварганила на то время пока все документы оформят на него!  Забрать уже хочу его домой,  страх как я по нём сердешному то соскучилась!

            - Забрать сына – это замечательно! – одобрила поступок мамашки внукова родимая душа. – А я вот своего колывана забрать уже не смогу!

            - Пошто так? – выкатила глаза бабёнка. 

            - Да так вот, не получается! – махнула опекунша отрешённо рукой. –И везу его как барашка на заклан, и не знаю, каково там, в детском доме то житьё-бытьё!
            
            Длинный с красной звездой во весь свой лобешник труженик паровозной тяги, чадя дымами, как филин, громко ухая, тяжело наматывал на колёса затяжной подъём.  А по обе стороны от железной дороги тянулся высокий, стройный как карандаши корабельный лес.  Рыжие оголённые высоченные стволы сосновых деревьев венчали небольшие, но с густой, кустистой шапкой зелёные хвойные верхушки. 
            
            А внизу под ровными парусными мачтами пестрела увядшей листвой разноцветная поросль.  Нашли там себе место и низкорослая молодь пожелтевших берёзок, и недомерки пурпурных осинок.  Отдельно попадались ещё одинокие кустистые деревца черёмухи с их коричневым оттенком пожухлой короны и, наоборот, выпятив себя, горели ярко-красным пламенем, будто на показ тонкие кусты рябины, облепленные кистями горьковато-кислых, но очень полезных крупных ягод.   

            И Сенька вспомнил своего уличного приятеля Васятку Рябинкина.  Жёлто-рыжий и не в меру упитанный хитроватый, но незловредный и не подлый пацан имел привычку всё время чего-то жевать.  Все его, какие только были у него карманы, всегда бугрились, туго выпирая, набитые чем-то съестным.  За это он и носил вполне достойную для себя кличку «Хомяк».  И это именно он, Васька Рябинкин, Хомяк тогда, на последней их прощальной сходке дворовых друзей-приятелей перед самым отъездом Сёмки в детдом сказал, всегда и охотно работая своими челюстями.

            - Ничё, Сень!  В детдоме тоже люди живут!  Ты, главное, не давайся им там, чтобы они загнули тебя!  И всё будет нормально!

            - А ты откуль всё знаешь то? – усмехнулась в голос дружная ватага.

            - Отец мне сказывал!  А я читал! – ответил, не смущаясь, упитанный живоглот.

            - Где читал то, профессор кислых щей?

            - В книжке, конечно!

            - В какой?

            - «Флаги на башнях»!

            - И чё там написано?

            - Всё!

            - И там сказано, как надо не сдаваться? – усомнился Колька Гурьян.

            - В самую точку попал! – прожевав, ответил ему обжора.

            - И как?! – вышел из себя Сенькин друг Вовка Глушков.

            - Прочтёшь и узнаешь! – в тон ему ответил Хомяк.

            - Врёшь, Васька, врёшь! – насел на него борзый Глушак.

            - Спорим! – перестал жевать тот.

            Спорить Вовка отказался, так как не был уверен он в собственных силах познания школьной литературы, а Васька в школе учился, все знали это, очень хорошо!

            - Значит, говоришь, не сдаваться? – почесал затылок поскрёбыш дяди Андрея.

            - Ага! – сунул Рябинкин очередной кусок себе в рот.

            - Но как? – не сдержался уже и Сёмка.

            - Не знаю! – полез в карман за добавкой проглот. – Но не сдаваться, а, главное, ты не дрейфь! – подвёл он итог общему спору.

            - Легко сказать! – отложил тогда на ум сказанное будущий детдомовец.

            - В детдоме, там хорошо! – донеслось до уха, глазевшего в окно любознайки.       

            Эта подсевшая в купе баульщица, сморщившись как-то смешно и кособоко, тяжело вздохнув, доложила бабушке, перебив тем самым Сёмкины воспоминания. 

            - Ну да, ну, да! – поняв всё, согласилась с ней её попутчица.

            - Да вы не беспокойтесь, была я тама у прошлом годе! – утешила бабулю владелица объёмистого багажа. – хотела я сразу же после освобождения сынка домой забрать, да мне не отдали! – неожиданно пустила она скупую слезу.

            - А говоришь, что там хорошо! – упрекнула её сдавшаяся власти безнадёга.

            - В детдоме то, конешно, не у мамки дома за спиной – это понятно, но, ведь и не на зоне, скажу я вам! – парировала смело ещё недавняя зэчка. – Тама ка деток то и одевают, и обувают, пусть всех как заключённых одинаково, но одевают, обувают и кормят в день по три раза, включая ещё и полдник какой-то!
            
            - Какой, такой ещё полдник? – не поняла Сёмкина провожатая.
            
            - Вроде как перекус небольшой между ужином и обедом! – услыхала она.
            
            - И чё там дают? – тут же и уточнила Фома неверующий. 
            
            - По-разному! – последовал скупо неоднозначный ответ.

            - Ну ещё бы! – поддакнула с сарказмом увядшая внукова нянька. – С голодухи там, конечно, умереть не дадут, но и досыта вряд ли накормят!

            - Так потому я и пру эту неподъёмную торбу! – согласилась с ней отсидевшая срок мамаша. – Но ведь, что главное то? – утёрла она губы платком. –За ними там, за детками, я знаю, присмотр да догляд постоянный ведётся!  В школе учут, да и кино им по субботам тама-ка кажут!  А ещё экскурсии разные устраивают, ну, и!..

            - А сидела то за что? – перевела хвалебную тираду слушательница бестолковых по сути бабских увещеваний.      

            - Да за недостачу! – сжалась как-то сразу вся горемычная говорунья. – Торговала на базаре пивом я!  И денег казённых сроду не брала, а вот на тебе, недостача возникла!
            
            - Ну коли денег ты не брала, откуда взялась недостача то? – усомнилась бабушка.
            
            - Не знаю! – пожала плечами бывшая торговка разливным напитком.
            
            - Большая недостача то была? 
            
            - Большая!  Почитай, без малого, две тыщи рублёв, как одна копеечка!  Правда, мне сказали тогда в милиции, што ежели я верну всю сумму сразу, то ничего мне тогда и вовсе не будет, а токмо с работы снимут и всё!  Да где же мне взять то такие деньжищи?  Я ведь, и в самом деле ни рубля себе не умыкнула, вот и присудили мне в суде то три с половиной годка с конфискацией!  А Костяна, сынишку маво в детдом без меня отвезли!
            
            - Ну и как там, в тюрьме? – поинтересовалась вдруг Сенькина бабуля.
            
            - Да говорю ж я вам, што в тюрьме то я не была! – уточнила базарная торгашка. – А пока следствие то шло, я дома под подпиской находилась!
            
            - Что значит под подпиской?
            
            - Подписалась, што никуда во время следствия не сбегу, не уеду и не скроюсь!
            
            - Вот как?.. – прояснила для себя что-то пожилая незнайка обратной жизни.
            
            - А как же! – приосанилась малость шалая колываниха.
            
            - И долго обреталась так? 
            
            - Полгода, почитай, а потом уже в лагерь этапом отправили!
            
            - Ну и?..
            
            Махнув обречённо рукой, бывшая продавщица на розлив снова пустила, видно, ей привычную слезу, но скоро успокоилась.  Отёрлась снова углом платка и сказала сухо, как  будто и не ревела вовсе.
            
            - Дык и там жить тоже можно! 
            
            - Так уж и можно?
            
            - Так, ведь, пол страны, сщитай, за колючкой там находится!  Одни сидят, а другие – охраняют! – горько, сквозь сжатые зубы, усмехнулась он. – Вот и мне пришлось вместе со всеми так же там приноровляться срок коротать, освобождения дожидаться!
            
            - И то правда! – ухнуло в ответ понятливое сердце.
            
            - Вот и еду я таперя! – попыталась улыбнуться бабушкина товарка, по несчастью.
            
            - Работаешь? – прервала рассказчицу дотошная попутчица.
            
            - Работаю на бетонном заводе, раствор в кузова машин из бункера подаю! – честно призналась та.
            
            - Трудно, небось? – пожалела бабу сердобольная душа.
            
            - Дык как вам сказать?.. – пожала она худосочными плечами. – Главное, што платят мене тама чуток поболе, не как простой работяге!  Сидевших-то на работу не везде берут!
            
            - Почему? – неподдельно удивилась пожилая слушательница.
            
            - Так ведь у нас как?.. – пустилась в рассуждения котомка безлошадная.
            
            - У кого это у вас? – перебила её бабуля.
            
            - В нашей стране! – коротко ответила освобождённая из-под стражи зэчка. – Это же вечное проклятие судимость!  Отсидел – сщитай, пожизненный преступник!
            
            - Как звать то тебя, преступное проклятие? – улыбнулась благодарно пассажирка с её притихшим внуком, ободрив рассказчицу о криминальной жизни в государстве.
            
            - Колывановы мы! – доложила чистосердечно девонька. – Евдокия Анисимовна! 
            
            - И что ж было дальше, Евдокия Анисимовна? – не дал бабе роздыху вопрос.
          
            - Судимость то – клеймо на всю твою жизнь! – засобиралась она, причесав гребнем на затылке прямую, непонятного цвета, короткую причёску, расправив на щуплых плечах свой цветастый полушалок. – Раз отсидел человек, значит, ненадёжный!
            
            - И как долго ты в лагере находилась?
            
            - Два года и вышла по удо!
            
            - А это что ещё за чудо такое удо?
            
            - Условно досрочное освобождение!
            
            - Это как так условно?
            
            - Условно – это, означает, што надо мене ходить да отмечаться в милицию кажный день по месту жительства до окончания срока положенного по суду!
            
            - Отмечать то чего?
            
            - Што у мене всё нормально и без происшествий!
            
            - Можно, ласточка, я буду называть тебя между нами по-свойски Дусей? – вежливо перешла на доверительные отношения в общении с попутчицей пенсионерка.
            
            - Я привыкшая!  Зови! – согласилась та.
            
            - Так, что с работой то было, Анисимовна? – подтолкнула к дальнейшей исповеди свою соседку по вагону Сенькина пока ещё опекунша.
            
            - Сама знашь! – продолжила о своих житейских перипетиях рассказывать бывшая в прошлом ушлая продавщица. – ежели нет доверия, то никуда не возьмут тебя на работу, а  меня вот, не поверишь, взяли!
            
            - Ну почему же не поверю? – призналась интересант чужой жизнью. – Поверю!  Ты  сама ходила, устраивалась или кто помогал тебе?
            
            - Нет! – исказила лицо бабёнки кукольная усмешка. – Ежели бы сама, нигде бы и не взяли меня, разве што уборщицей куды-нить в захудалую контору за гроши!  Нет!  Мене в милиции подсобили! – призналась отсидевшая торгашка. – Потому как я вовсе не пьющая, вот тама и предложили в райотделе то мене пойти на бетонный завод работать.  Таперь уж поболе года будет, как на энтом заводе работаю я без всяких замечаний от начальства!
            
            - Ну то, что ты, Дуся, не пьёшь – это ты, девонька, молодчина! – похвалила мудрая голова добросовестную работницу. – А как у тебя в остальном?
            
            - И в остальном у мене всё, вроде как, ладно! – откликнулась на похвалу одинокая женщина. – На работе я на хорошем щету, не пьющая и табак не курящая, но директор то завода всё равно на всякий случай, отпуская меня в отпуск к сынку, предупредил штоба я нищаво такова по дороге не натворила, потому как он за меня перед законом в ответе!
            
            - Ну то, что директор, Дуся, за тебя в ответе – это понятно! – соглашаясь, склонила голову Сёмкина бабуся. – Но вот ничего такого – это как, прикажешь, понимать? – тихо и ласково улыбнулась она, поощряя к дальнейшему разговору рассказчицу. 
            
            - А так и понимать, што не пить, не курить, и не куролесить нигде спьяну по дороге я не буду!
            
            - А могла бы? – резанул бабёнке ухо острый вопрос.
            
            - Не затем я еду штоба кренделя выписывать! – последовал коротко жёсткий ответ.
            
            - И это правильно! – поддержала директорский наказ новая Дунина знакомая. 
            
            - А я ему и говорю в кабинете то!..
            
            - Ему – это кому? – не дала договорить бабуля. 
            
            - Директору нашему, значит!
            
            - И чё ж ты ему, душа моя, говоришь?
            
            - Не могу я энтова допустить, Егор Иваныч, коли я за своим сынишкой еду?  Ну на ко мне всё энто?  Тут он и сдал малехо!
            
            - То есть?.. 
            
            - Выдал мне хорошую характеристику, штоба я смогла уже сынишку то ноне домой забрать, а завком по моему заявлению и деньжатами в дорогу подсобил малость, помощь в дорогу, так сказать, оказал маненько!  Выделил из общей то кассы под расписку с отдачей посля возвращения! 
            
            - Стосковалась никак? – прервала затянувшийся монолог, подуставшая от бабской трескотни, терпеливая собеседница. – По сынишке то? 
            
            - Жуть, как обнять и прижать к груди хочется, не высказать! – расплылась в улыбке мешочница. – Костик-то мой мальчонка тихий, смирный и характером весь в меня! – так и застыла на её лице светящейся маской подлинная материнская любовь.
            
            И в эту краткую минуту молчания в плацкартном купе старенького вагона повисла звенящая пустота радостной надежды на лучшее будущее в жизни этой оступившейся или обманутой кем-то гражданки. 
            
            
            - Одна живёшь то, Евдокия Анисимовна? – последовал вдруг в тишине простой, но наводящий вопрос, нарушив затянувшуюся в разговоре передышку. – Или уже кто-то есть у тебя на примете?    
            
            - Так-то одна! – нехотя отозвалась незамужняя баба. – Но есть у меня один ухажёр,  такой же, как и я в прошлом сиделец!  Вместе работаем!  Мужик работящий!  Бобыль!  Но постарше меня будет годами то!..
            
            - А самой то сколько тебе?
            
            - Тридцать три по весне уже минуло! 
            
            - А дружку?
            
            - За сорок, но с вином мужик, похоже, не дружит, а как уж на самом деле, пока я не знаю! – развела руками мать-одиночка. – Кажись, нравлюся я яму!  Я ведь, ещё не совсем старая!  Это зона меня раньше времени морщинами то наградила, а в девках-то я была не за просто так, очень даже говорили смазливая!
            
            - Кто говорил? – ощерилась душевно пожилая мадам Щёкина.
            
            - Люди! – пожала плечами довольная собою Дуська.
            
            - Какие люди?
            
            - Так те, кто раньше знавали меня!
            
            - Ну то, что ты была симпатичной в юности – это и сейчас заметно! – согласилась с ней такая же незамужняя вдова. – Замужем то была?
            
            - Не! – кисло сморщилась несостоявшаяся жена. – Бросил меня мой миленький, как тольки узнал, што я забеременела от няво!
            
            - Вот подлец! – сокрушённо вздохнула вящая душа.
            
            - Да ну яво! – махнула рукой дерзкая.– сказал он мене тогда, ежели сделаю я оборт, тадыть он до мане вернётся!  А я оборт делать отказалася и послала яво, энтого засранца!
            
            - Куда послала то? – вздрогнула, всхохотнув, Сёмкина бабушка.
            
            - Куда подале, назвав козлом! – оправила на голове полушалок колываниха.
            
            - Понятно! – убрала улыбку с лица в детдом провожающая внука.
            
            - Пошёл он! – зарделась Евдоха. – Век бы энтова козла не видеть!
            
            - Так, выходит, что замуж ты, Дусенька, собралась?
            
            - Выходит! – вздохнула, что-то вспомнив, она. 
            
            - А парень-то как же?  Сынишка то твой знает об этом?   
            
            - Не сказала я яму об ентом пока! – сокрушённо отозвалась невеста. – Но жить мы с Костиком будем одни, да и где нам втроем поместиться то? – развела руками мамка его, – прежнюю то комнату мою в старом бараке покамест сидела я, снесли давно.  Тама уж дом новый кирпичный построили.  Так што некуды было мене домой возвращаться, поэнтому и жила я на первых парах у нас в заводском общежитии!
            
            - Одна жила в комнате?
            
            - Какой там, одна! – усмехнулась общежитская проживалка. – Семеро, вечно злых и косящихся на мене, потому как я сидела, перезрелых молодух соседок, к которым я была подселена в добавок!  И всё энто время энти семь деревенских девок вечно боялись, што я у них чё-нить да обязательно украду!
            
            - Не уж то так? – удивилась изрядно поседевшая голова.
            
            - Так.  Так! – победно оскалилась шалая подавальщица бетона.
            
            - И что потом? – пошёл уже разговор откровенно.
            
            - Местная я, городская в отличие от них!
            
            - Ну и как же ты с ними городская уживалась?
            
            - Молча-ала! – честно, как на духу, отчиталась Дуська. – и энто было хуже всего в молчанку то терпеть бабское перезревшее пыхтенье!
            
            - Да-а! – вздохнула бабушка Семёна. – Тебе не позавидуешь!
            
            - Если бы не срок, я бы им показала Кузькину мать! – жёстко, по лагерному вдруг выругалась Колываниха. – Они бы у меня по одной половице, мерзавки, ходили!  А так не моги!  Вот я и помалкивала!  Только недавно, месяц как назад мне всё же дали, штоба уже было куда сынишку сваво забрать, небольшую комнатёнку в двухэтажном бараке, а туды, как не крути, а ухажёра то уже не приведёшь!
          
            - Это почему же?
          
            - Места мало, да и соседи будут шибко недовольны!
          
            - С какой это стати соседи будут возражать? – не поняла суть бетонной логики уже проникшаяся к словоохотливой соседке по плацкарту её отогревшаяся душой попутчица.
          
            - Не расписаны мы! – уточнила для непонятливых бывшая зэчка. – А квартирка-то в доме на двух хозяев заселена!  Не! – решительно заявила она. – Покуда мы будем с нём по выходным тольки встречаться!  У него, у мужика то моего, тоже своя комнатёнка имеется!  Ну, а дальше, как Бог решит! – потеплела взглядом бывшая торгашка с недостачей. – Куда нам спешить – видно будет!  Сойдёмся, если сынишка примет его, тогда и обмен сделаем!  А ежели нет, так на нет и суда нет! – вздохнула с сожалением тётка. – А сынка я таперячи ни на што и ни на каво не променяю!  Да и большенький он уже у меня, семь классов паря мой с грехом пополам, но осилил!
            
            - То есть хорошо? – уточнила для проформы бабуля. 
            
            - Да какой там хорошо? – вздохнула вертлявая мамашка. – Так сабе!  Успевает!  Ну и ладно!  Другие то детдомовцы по два, а то и по три года в одном классе прохлаждаются, а мой, хоть и не отличник, но ни разу и нигде на второй год не оставался! – с гордостью в душе заключила счастливая Дуська. – А ваш то внук сиротой ли чё ли остался, али как? – с лёгкостью перевела вдруг она стрелки в затянувшемся диалоге.
            
            И пока ещё опекунша молча, соглашаясь, покачала головой.
            
            - Сирота!
            
            - Худо это! – посочувствовала, какая бы не была, но мать по отчеству Анисимовна и посмотрела на Сеньку жалостливыми глазами. 
            
            А он, повернувшись лицом к окну, и не заметил даже этого скорбного взгляда.  Не любил уличный Шишак, когда его жалели даже за глаза, а тут в упор и напрямую. 
            
            - Лезет, дура, куда её не просят! – заклокотала в его душе подспудная неприязнь.
            
            Почувствовав ощетинившееся нутро обиженного внука, бабушка тут же перевела в нужное русло продолжавшийся разговор.
            
            - Так как там, Дуся, ты говоришь в детском то доме житьё-бытьё?
            
            - Да кто ж яво знает, как?  Может, и хорошо? – ворохнулась та неуклюже.
            
            - И всё же?
            
            - Костян то не жаловался! – вспомнила что-то его повидавшая жизнь мамашка. – Да и то, сказать, директор там мужщина строгай, и у няво не забалуешь особо!  В детдоме то у няво порядок, любит дядька, штоба чисто было везде и всё по его расписанию так, как в казарме  Сразу видно, штоаэ бывший военный!
            
            - А ты откуда знаешь как в казарме должно быть? – удивилась бабушка.
            
            - Приходилося мане у вертухаев в ихнем то бараке убираться! – призналась честно бывшая зэчка.
            
            - А вертухаи это кто же такие? – последовал сразу прямой вопрос.
          
            - Охранники на вышках! – пояснила, топтавшая зону, бабёнка.
            
            - А в казарме разве можно жить хорошо? – усомнилось бабулино сердце.
            
            - Но уж и не хужее, чем по улицам холодными да голодными скитаться, ночуя, где попало без крыши над головой! – сплюнула в сердцах, припомнив что-то, Колываниха. 
            
            - Если ба в казённых то домах всё было так хорошо, как ты, Дуся, нам говоришь, то все, как один состоятельные люди, давным-давно бы отдали бы своих детей туда, в этот на попечение казённый дом! – смахнула непрошенную слезу растроганно болящая душа.
            
            - А по миру шататься, попрошайничать и воровать лучше чё ли без присмотра отца с матерью? – утёрла слёзы ей соседка по плацкарту. – Пусть и не свой энто дом, но все же крыша над головой!  А там тепло!  Там кормят, поют, одевают и обувают!  Чё ещё надоть?  А на улице чё? – задалась вдруг вопросом осмелевшая защитница сирот и сама же на него ответила. – Окромя тумаков да обидных подзатыльников нищево другого ребёнок, один в жизни оставшись, без родителев своих, не получит!  Разе энто справедливо?
            
            - Ты о какой это справедливости, девонька молвишь? – издевательски уточнила тут же вслед ей несостоявшаяся опекунша.
            
            - О защите сирот горемычных!
            
            - Ну-ну! – только и смогла выдавить бабушка из себя.  Кому же как не ей знать, что такое государственная справедливость.
            
            - А чё я не права, по-вашему, што ля? – оскорбилась лагерное проклятие.
            
            - Да как сказать?.. – ушла от ответа Фома неверующая. 
            - Ну, честно! – пошла в наступление бывшая продавщица пивом. – Мой, ведь Котя, пока я неделю обживала сизо, ох как намаялся, сидя дома один!  И наголодался мальчонка сердешный всласть, так што, когда я вернулась домой под подписку, радости то его конца и краю не было!  Мал он был тогда, но никто о нём не позаботился, даже из органов опеки и пальцем о палец нихто не постучал!  А когда его, Костяна то маво привезли в детский то дом да обогрели тама-ка, накормили, напоили и одели, обули, написал он мне на зону то, в лагерь письмишко, што живётся ему здеся в новом доме хорошо!  И друзей у него таперя в детдоме много, и што весело там у них, но скучает он по мне, по мамке своей!  А я ведь, баловала раньше его!  Не Бог весть как, но баловала! 
            
            - Может быть ты и права!– последовал всё же уклончивый ответ.
            
            - А то как же! – уверенно заключила, познавшая на себе сиротскую нужду, мать, да и, просто, одинокая душа.
            
            - Но всё равно! – не поверило ей любящее сердце. – Как бы ни было хорошо жить у государства под надзором на его попечении, а с родной то бабушкой всё же лучше детство коротать под одной с ней крышей! – поставила окончательно точку Надежда Матвеевна.
            
            - Так то оно, конечно! – согласилась работница бетонного завода. – Возля роднова то плеча полегше живётся!  И всё же!.. – упрямо гнула своё бабёнка. – Я это точно знаю! – пыталась она оправдать себя в глазах чужого ей человека и свою по глупости изломанную жизнь, и судьбу её же неприкаянного чада. – Лучшее уж в детдоме, чем голому да босому
по улице то голодному болтаться, и спать, где придётся!
            
            - Может быть, может быть!.. –  и затих диалог.
            
            Поезд, притормаживая, приближался к очередной в пути следования обозначенной станции и почти до минимума сбавил свой ход, как вдруг резко дал по тормозам, и вся эта сцепленная в растянувшийся хвост сочленённая махина судорожно дёрнулась всем своим
телом-составом и, скрежеща колёсами, замерла, как вкопанная, остановившись.
            
            - За-да-ви-ли! – донёсся с улицы истошный женский вопль. – За-да-ви-ли-и!..