Просрочка

                1.
               
        Загнивала сибирская деревня, на глазах старилась, красками серела. Травой зарастая, с каждым годом уменьшаясь в людях, в размерах, в красоте…

      Жёлтый бычок пасся рядом, травку щипал, а пришлый крупный пёс блаженно мочил угол деревянного магазина, представлял случку с местной красивой сучкой, когда в окончательной торговой точке решалась её судьба.

   — Как жа мы, Михал Иваныч, без магазина-то будем? — возмущалась бабка Кабуниха, жадно выбирая «просрочку», поглядывая в окно, через которое уже было видно, как напряжённо подступал бабский народ. — Манечка, завеся мне, а то счаса набегут… да-а, щё, вот тех конфеток, килограмчика два, и яблочкав штук деся. Только без гнильцы! А то у прошлый раз ты мне три порченных подсунула.

      Хозяин товара, приезжий районный коммерсант, по фамилии Штурм, он же «Мишка-буржуй», он же «Атака», он же «Жирный капиталист», умертвляя один из своих бесперспективных магазинов, подбивая дебит-кредит, «бабки», курил, говорил:
   — Мать! Я на ваших дохлых пенсиях одни убытки несу! Если бы государство нас налогами не душило, не меняло планки по три раза в год, можно было ещё жить. А так, бухгалтерия говорит: нет резону!

      «Ага! Если б ты их нёс хитрун, ты бы себе на берегу речки хоромы не отстроил!..» — чуть не сорвалось с завистливого языка быстрой покупательницы, вспоминая бабский разговор на остановке, где одна из селянок собственными очами и языком видела этажи и размеры его кирпичного «катежа». Где есть два этажа, удобный газ, ванная и уборная с какой-то «бедой» внутри…

      Магазин поступательно заполняется селянками, их сумками, кои возбуждённо настроенными натурами увеличивают резкость в глазах, дабы считать пониженную цифру, цену, чтобы не перепрыгнуть размеры своего кошелька и утробных возможностей. Бросаются, то к промышленному товару, то продукту. Всё надо, всё пригодится, пойдёт в дело и прок. Кому тазик, кому шампунь, кому макароны, много курева с консервами. Роются, выбирают, приценяются, кряхтят, бурчат, — сетуя на такой обнищавший и обманчивый 21 век, на равнодушность центра, его забывчивого правительства.

      Квадратного размера продавщица, по имени Маня, с массивной золотой цепью на короткой шее, дорабатывала в полном душевном расстройстве. В безработной деревне, оставаясь без работы, без «левого» пищевого прибытка, для внучки — сладкой каждодневной конфетки, нервно трогала товар, дергала весы, сопела возбуждённым носом:
    — А мыло будите брать? — лицом кивает на кучку кусков «хвойного».
    — А по чёма? — слеповато низко наклонилась над изменённым ценником Кабуцская баба Люся, которую в спину все кличут Кабуниха.
    — По 50-т!
    — Не-е, дороговато!

Объёмная Маня, зная скупую натуру старухи, тотчас расщепляет рот:
    — 145-ть было дороговато! А пятьдесят — даром! Или хотите, чтобы по десять отдали?

       Кабуниха, и ещё одна пожилая женщина, плечами и взглядами трутся, шёпотом не согласны с «прейскурантом» на остаточную «химию», порошки и «мыльно-рыльное». Им наперерез звучит моложавая Светка, чуточку беременная, коя часто «лётает» в «район» и знает тамошние расценки:
    — Не скупитесь бабы! Правда, цена дармОвая! В «раёне» даже близко дешевле не купите.

       Зависнув над «хвойным», обдумав перспективы поездки в центральное село района, в уме сосчитав билеты «туды-сюды», баба Люся вспомнила свою старенькую баню, остаточные куски на полке, сломалась, — купила четыре.

       Раньше израсходованные на кошелёк россиянки, знают добрый характер «Атаки», просят под пенсию дать товару в долг.

       Мишка-буржуй, оглядев объёмы нераспроданного, даёт добро продавщице, вновь возбудить долговую книгу, которую, минутой ранее хотел уже сжечь в прощальном «мусорном» костре.

       Получив добро, воодушевлённые женщины с новой силой сблизились с товаром. Нагребая его, кто в уме, кто, на бумажке подсчитывал суммы, боясь перепрыгнуть пороговый рубеж скудных пенсий.

      Кабуниха, заполнена под завязку, как вдруг глаз завис над коробкой, остаточными сушками:
    — По чёма?

      Толстая Маня, завтра уже безработная, ещё неделю назад отговорила бы землячку — их не брать, ибо от несоответствия температур хранения, сушка взялась большой крепостью. Но сегодня другая жизнь, и расклад не в её пользу. Называет ей по меркам тётки Люси, «смешную» цену. Та любит такие ценники, поэтому просит последние, два кило завесить, никому остатком не оставить.

       Кабуниха, законопослушная россиянка, гружёной выползая из магазина, уже не слышала, как внутри «схлестнулись» две скупщицы, не поделив просроченную палку дешевой колбасы. Отменно ругались, без стеснения, с точечным адресом мест, куда легко посылали друг дружку, словно и не живут домами напротив, и не работали вместе в колхозе больше сорока лет, в ожидании коммунистических благ и всеобщего равенства и счастья.

        Сивый беглый кабель, с подругой-сучкой, всякого с надеждой встречал, в ожидании спасительного «подкорма». По жизни, прижимистая Кабуниха, сжалилась, полезла в сумку. Радостное зверьё, бросилась к продукту, обнюхало, опечалилось, интересом остыло, вновь погрузив свои голодные желудки в режим ожидания, глазами в железную дверь, где уже был сорван «распорядок работы» и главная вывеска.
               
                2.               

         Товар давно разложен, кошка спит, бабка Люся тоже, связанными носочками к тёплой печи, к покою и умиротворению. Хотя бы пару часов должна поспать, чтобы бодрой прильнуть к любимому вечернему телевизору, к правде современной жизни из уст любимого ведущего Вовочки Соловьёва. Который давно её направил на правильный ход мыслей и нервов, закостенело напитал злобной ненавистью к коварным врагам её несчастной родины.

        По делу пришла нелюбимая невестка, мать троих детей. Хозяйка, знает: Танька не умеет экономить, «рулить» семейным бюджетом, к двадцатым числам уже «пустая», за что от сына постоянно получает закономерные тумаки-упрёки и запой.

        Сын, Федька, месяцами не бывает дома. Он на Севере работает, гнёт спину на богатого капиталиста, у которого семья живёт давно во вражьем стане, той обманчивой и злобной заграницей. Тянет вахту, не видя и не чуя, как сыны в небо растут, учатся, от рук отбиваются, курят, матерятся, уже многое желают и хотят..

        Свекровь не любит невестку за то, как воспитывает пацанов, кои растут вороватыми врунишками. Шарятся по чужим огородам, у бабушки в гостях, без спросу лазят по тайным закуткам, шкафам и холодильнику. Старуха детством голод пережила, в многодетной семье родителей двоих от него похоронила, поэтому знает цену хлебу и мелким крошкам. Её нервы стонут и ревут, когда видит, как внуки за столом играются хлебом, шариками из мякиша друг в друга бросаются, никогда после себя со стола не уберут, посуду не помоют, старухе спасибо не скажут…

         Давно набита Танькина дорожка «побирания». Сначала идёт деньги занимать к свекрови. Если получит «пустоту», устремляется к своей матери. Там будет жалобно ныть-«цыганить», по-всякому обзывая свою жадную и вредную свекруху, и её нерадивого сына, который после вахты, обязательно в запой уйдёт, на «палёнку» тратя трудно зарабатываемые тысячки.

         Не интересуясь здоровьем свекрови, издалека, с пустого начинает разговор, видит «хвойное» мыло. Услышав цену, с упрёком, вспыхнула, возмущённо встрепенулась, удивившись его такому малому количеству за такую мизерную цену, когда могли набрать и для себя, и своего любимого сына Феди, внуков, ей…

       Бабка Люся сегодня не в настроении зубы скалить, обливать и отбиваться, поэтому терпит обидные Танькины выходки, уже жалеет, что людей не послушала, «боле» не набрала! Глядит на часы-ходики, начинает собираться в магазин, вспоминает остатки рублей и копеек в худом кошельке, всем видом показывая гостье: С глаз долой! Приём окончен!

       Танька, знает: скупая старуха за иконой копит пенсионные накопления, видно хочет с собой в могилу забрать, на том свете за грехи с чертями расплачиваться. Несчастная невестка, вновь себя корит: за несдержанность, за психоэмоциональный срыв, за неудачу, карманную пустоту...

       В запале сердечного недовольства хватает сушку, пихает в рот, гневно кусает. С жутким хрустом «деревянного» продукта, ломается Танькин зуб, его «обличительная» коронка, тотчас оживив искривлённый рот, из которого посыпались матерные вставочки-упрёки. Вкратце, сводившиеся к тому, что вместо дешевого мыла, вы, мама, — любительница «просрочки», набрали уже «каменного» говна! Коим даже свиней опасно кормить!.. По которому, точно, бегали Манькины крысы, явно на него срали!..   

       Ушла Танька, обидевшись на жизнь, на сломанный зуб, на свекрови — «бетонную» сушку. Тётка Люся, пряча звонкие баранки в льняной мешочек, в сердцах,  возмущалась: «Ну, Манька… ну, стервоза! Знала ведь, что сушки уже камень… а всё равно старухе подсунула… торгашка бессовестная!..» Выбрасывая из памяти, из ума лживую продавщицу, её квадратный вид, в сознании воскресила неблагодарную невестку, вздыхая, подумала: « Ишь, навалилась!.. Не надо было зубами, как щипцами хватать!.. Опыту голодной жизни нема… аккуратненько помочила бы в чаёк… с вареньицем… осторожненько надкусить… мягонькими станут…»
               
                3.               

        Торопилась Кабуниха, приближая магазин, тормозя стрелку на часах, боясь его закрытия. В нём было пусто, грязно, разбросано, уже не по торговому. Мишка-буржуй, затаривал остаточным добром машину, привычно шутил, матерился, дымил...

    — Недобрали что? — устало спросила продавщица, выбрасывая пустую тару во двор.
    — Манечка… а мыльцо-то, за пятьдесят рубликов щё осталось?

Маня рассмеялась:
    — А-а, а я что тебе, Василевна говорила: даром! Нет, конечно! Умные люди сразу расхватали…

       Баба Люся, расстраиваясь, хотела напомнить о «деревянных» сушках, о сытых крысах, их помёте. Но печально оглядев разбитый магазин, жалея уже безработную Маню, её неудачную семейную жизнь, смолчала, подошла к прилавку, ящику, до краёв заполненному подгнившими «цитрусовыми». Оценив состояние, объём вырезок, спросила у хозяина:
    — Михал Иваныч, а куды это денешь, а?
    — Хотите, забирайте! — снимая люстру, пыхнув седым дымом, отозвался хозяин, — только всё… и без моего ящика.

       Бывшая колхозница-телятница, при СССР, передовик неоднократного социалистического соревнования, мать пятерых детей, и семерых внуков, давно вдова, ссыпала гниль в картонную коробку, перехватила её липким скотчем. Зарадовалась душа, представляя, сколько из «вырезок» наварит для внучков варенья. Тяжела была коробка, но на посторонний взгляд выносила легко, без надрыва.

     Из подсобки вышла уработанная Маня, крикнула:
    — Василевна!.. Есть за семьдесят… крем-мыло Алоэ… очень полезное…

Покупательница остановилась, жалея бумажки, полезла за мелочью, взяла кусок.

    — Пожалеете, берите больше! — отозвалась торгашка, сетуя на больную спину, на нескончаемый сумасшедший день.
    — А-й, больно дорого, Манечка!

      Пожелав великодушному Михаилу Ивановичу, доброй дороги и надёжного прибытка в бизнесе, жене здоровья, деткам удачи по жизни, покупательница потянулась до своей хаты.   

      Усталость брала своё, давая рукам и ногам перерыв. В один из таких минуток отдыха, к старухе подошла давнишняя учительница. Заговорили об общем состоянии дел и тел, о положении отбивающейся России, последних сплетнях-новостях, не представляя, как будут жить при автолавке, — один раз в неделю. Увидев кусок «Алоэ», рассказала, как оно хорошо чистит кожу, заживляет ранки, убирает от гнуса зуд. Узнала цену, удивилась, сказала: «Повезло, Людмила Васильевна! Прямо даром!»

       Как только отделилась седая женщина, баба Люся, бросилась к соседнему дому, к двум парням на лавочке, готовившимся на рыбалку. Был уже вечер, грустное закругление дня, притухание небесного света. Попросив ребят постеречь «добро», старушка устремилась к магазину, к очень ценному мылу Алоэ, оказывается, — такому полезному и выходит, — дармовому!

       Торопливо вылетев из проулка, глянув на потухающие горизонты, на часы, потом на одинокий дом, женщина обмякла, остановилась. Нет больше, ни машины, ни Мани, ни вывесок, ни штор, ни сигнализации, ни крем-мыла Алоэ, которое было бы так полезно для ручек болезненного внука младшей дочки.
               
                4.               

        Опустилась чёрная мгла на худую деревню, на остаточную её жизнь. Тёмная хата, худая антенна в звёздное небо, в окно виден дешёвого телевизора, — «синий огонёк». Из самой Москвы, точечно нацелен сигнал в мозг нашей старушки. Он беспроигрышно бьёт, с задуманными смыслами, с перспективой…

        Протоплена печь, закрыты юшки. Перед голубым экраном многолетний уют и наша неравнодушная бабулька, стоптанные тапочки, на крючок закрытые двери, остывающий пол. Пред этим, чтобы утром встать, ночью не помереть, она напилась таблеток и капель. Эти лекарства сберегут её подбитый организм и при просмотре крикливой и напористой передачи. Хоть и расшатывает экран ей последние нервы, принимая доверчивым сердцем всё на веру, а не может старушечий мозг оторваться, усомниться, глаз отвезти. Она знает: оную передачу вся деревня любит смотреть, потом на ходу и лавочках обсуждать, желая проклятья и смерти многочисленным недругам и врагам. Баба Люся, никогда не выезжавшая дальше своего района, уже жизнь прожившая — совсем не помнит, чтобы её страна, деревня, и она жила не в окружении их...

        Ножичком, срезая гниль, как заворожённая слушает и впитывает очень умного человека, своего любимого артиста, оратора, шоумена, — кто любого врага выведет на чистую воду, всякому укажет своё место! Научит любить свою родину, в яростном крике, языком и пальцем укажет на конкретные персоналии, — виновников в том, почему бабушке Кабуцкой Людмиле Васильевне, на краю её остаточной жизни, пришлось полюбить «просрочку».


                18 февраля 2024 г.