На лавке с Гавриловной

Если Вы, уважаемый читатель, прочитали рассказы «Сказочки деревни Дедово», «Собрание» и «Возвращение домой», а без них дальше никак, то теперь можете посидеть на лавке вместе с Гавриловной и услышать некоторые  животрепещущие истории.

                На лавке с Гавриловной

         Если незнакомому человеку приехать с попутным лесовозом или грузовой машиной  в деревню Дедово, то его, уже в начале деревни, водитель обязательно спросит: высадить на пятачке или дальше попутно едем?
        Дальше – это значит, ещё метров триста до конца центральной улицы, за которой начинается бывшее колхозное поле, заросшее молодыми соснами, а за ним – оживающая, благодаря приехавшим из-за границы семье староверов, деревня. Но его там никто не ждёт: люди здесь живут наособицу, молясь Богу, чтобы их помиловали, хотя, могут ли они согрешать, если с утра до вчера трудятся не покладая рук?
        А за ними – тайга и лесосеки. Дальше дороги в ту сторону нет.

        Если выехать за деревню и, немного проехав по дороге, повернуть налево, то летом по полевой дороге можно доехать до заимки – одинокой  усадьбы Фёдора.   
        Но, если человек скажет: «На пятачке» – то, тогда его высадят в цен-тральной точке посёлка, окружённой, вперемешку, как жилыми, так и уже заброшенными домами, –  у некоторых  крыши обвалились, у других заборы упали, у всех заросли травой огороды; закрытыми почтовым отделением и фельдшерским пунктом – стало нерентабельно их содержать; немного дальше ещё крепко стоящим клубом, чаще всего пустующим, но иногда, по случаю, серьёзному или весёлому, оживляющегося голосами, а иногда и плясками, оставшихся жителей деревни.

        Из всех казённых зданий больше всего повезло бывшему магазину сельпо: его подновил  и открыл заново Иван, по прозвищу Механик, ставший старостой деревни и районным депутатом. Магазин стал центральным зданием, заменив закрытое почтовое отделение. Здесь выдавали пенсию, рассчитывались с долгами магазину, брали новые, договаривались  о передаче через водителей, за умеренную плату получателем, нехитрых посылок родным и близким, проживающим в посёлке.
        Раньше на пятачке останавливался пассажирский автобус с поселка: привозил в деревню и увозил из деревни пассажиров. Теперь рейсов нет – нерентабельно, да и дорога стала не для автобусов. А привычка осталась: здесь собирались те, кому необходимо было ехать в посёлок или дальше, садились в лесовозы  или в другие автомашины, заранее договорившись с водителями.
 
       Если магазин стал как бы экономической точкой деревни Дедово, то уж духовной, если так можно выразиться, была лавка Гавриловны. Эта была «центральная» лавка деревни, так как находилась почти в её центре, на пятачке, собранная из трёх – два по бокам, один посередине –  толстых ошкуренных чурбаков, вкопанных в землю, и прибитой к ним длинной, посеревшей от давности лет, доской. Она стояла у забора дома Гавриловны, рядом с калиткой.

       Кто только на ней не сиживал! Какие только здесь животрепещущие проблемы не обсуждались! Послушаем некоторые из них? 

                Про коррупцию

        Сегодня  у деревенских стариков праздник – День выживания. Он бывает двенадцать раз в году и входит в самые почитаемые  деревенскими стариками государственные и негосударственные праздники, которые, правда, бывают только раз в году: Новый год, Рождество, Пасха, День Победы, День деревни. Другие праздники отмечают – как у кого совесть подскажет или что карман покажет.
 
       Сегодня почта старикам деревни Дедово привезла пенсии, а вместе с ними и пачки старых газет – чего добру пропадать. Само почтовое отделение закрыли - нерентабельно. Работник уволился и переехал жить в посёлок. Поэтому пенсии стали выдавать прямо в магазине, который, вместо закрывшегося сельпо, открыл Иван, по прозвищу Механик, ставший старостой деревни и районным депутатом. Для стариков это очень удобно: и долг магазину отдашь, и отоваришься чем-нибудь, и обсудишь с другими – чего это чиновники  вместе с банком гоняются за этой проклятой бабой – инфляцией, а она всё выскальзывает и выскальзывает из их рук.  Говорят, что если её придавить, то все мы заживём хорошо.
 
        Гавриловна, ритмично переваливая своё тело с правой ноги на левую и наоборот, шла от магазина, где она, после получения пенсии, отоварилась так называемыми в деревне «долгоиграющими»  продуктами:  крупами, подсолнечным маслом, сахаром и солью – в два пакета в две руки для равновесия. Всю дорогу до дома, после отоваривания  и дебатов в магазине, шла и ворчала: –  «Заживём хорошо…заживём хорошо…».

        Пока дошла до лавки, её догнал Александр Степанович, бывший директор бывшей деревенской школы, недавно ставший пенсионером, но по нехватке лет, ещё не ставший дедом Александром. 
        – Ну, ты и нагрузилась, Гавриловна, – заговорил он с ней. – Что, на го -лодный год?
        – Поневоле загрузишься, – ответила Гавриловна. – Присядь, покури.
        Оба присели. Александр Степанович закурил, а Гавриловна продолжила разговор:
        – Если сейчас не наберёшь, то со следующей пенсии будешь платить дороже. Ну, ты мне ответь: почему я должна каждый месяц  платить всё дороже и дороже, а пенсию повышают только один раз в год?

        – Видишь ли, с одной стороны, власти твердят, что растет благосостояние народа, и значит, мы можем больше платить. Причем чиновники говорят, что рост благосостояния  зависит от их деятельности, а цены растут по вине народа – больше денег получают, больше приобретают, поэтому и цены растут. С другой стороны,  они говорят, что у нас все дорожает – даже бензин, хотя его у нас хоть залейся – потому, что растут мировые цены, даже у экономически сильных государств. Только я не понимаю: а чего мы к ним стремимся? Они нас в свой мир не принимают, санкционируют, а мы лезем на их цены?! Ум есть? Причём, почему-то, мы не лезем на размер их пенсий, - разложил Гавриловне  экономику страны Александр Степанович.

        – Ну, и когда мы заживём хорошо? – спросила Гавриловна.
        – А чёрт его знает! Бывший министр экономики Улюкаев все успокаивал народ: вот мы уже достигли дна, оттолкнемся и пойдем наверх. И тогда заживём хорошо. Но, видать, раньше нас туда нырнули некоторые чины, оттолкнулись и вынырнули с пачками денег, дворцами, вилами за границей и иномарками. Мы, наверное, не успели нырнуть и  нам осталось только с берега вылавливать зарплаты да пенсии.
        –  Так его, кажись, посадили из-за коррупции. По телевизору показывали. Только я не поняла, он что, тоже туда…нырнул? – спросила Гавриловна. – Он же министр!

        – Не он первый, не он последний, Гавриловна. Чины даже в космосе и то нагадили! Их столько развелось, что на Земле им мало воровать! – возмутился Александр Степанович и ударился в размышления, благо образовательная база позволяет: –  Вот, смотри, Гавриловна. Мне кажется, что для того,  чтобы  не смущать чиновников словами «воровство», «вор», заменили их словами «коррупция», «коррупционер». Как-то нежнее звучит, например, как «коллекция», «коллекционер». Вот и «коллекционируют» миллионы и миллиарды. Наверное, им название «коррупционер» даже очень нравится, всё-таки по-иностранному звучит.  Поэтому и воруют. А чтобы бороться с ними, надо, во-первых, сменить название «коррупционер» на русское – «сволочь»…

        – Ну, может быть, как-нибудь помягче…–  встряла в предложение Александра Степановича Гавриловна.
        – Нет, помягче  нельзя. Надо в корне выкорчевать эту погонь, создать нетерпимость к ним в обществе. Слушай дальше. По словарю Ожегова, это слово имеет несколько значений. Первое значение слова «свОлочь» – негодяй, мерзавец, подлый человек. Подходит? Ещё как! А вот второе значение слова  – это глагол «сволОчь»…
        – Ты мне что тут, грамматике будешь обучать? Ещё долго? – разволновалась Гавриловна, испугавшись, что Александр Степанович будет целых сорок пять минут вести ей урок. 

        – Да нет, я просто долго думал на эту тему и у меня родилось предложение. Тебе первой рассказываю, потом отправлю президенту. Так вот слово «сволОчь» означает – волоча, снять, стащить с чего нибудь. А так как они тащат всё из государственной  казны, то они и есть сволочи. Во-вторых, надо составить табель о рангах, например, сволочь министерская, сволочь губернаторская, сволочь ведомственная, сволочь муниципальная и прочая сволочь. А чтоб их снаружи отличить от честного народа, которому волочь-то нечего, кроме как волоча перетаскивать кусок хлеба с понедельника на вторник, то по примеру Петра Первого, который ввел семикилограммовые  чугунные медали за пьянство, вешать медали «сволочь» разных степеней и тяжестей на шеи казнокрадов, взяточников. Ну, как? Пройдёт? – довольный своим изобретением спросил Александр Степанович, поднялся с лавки, потушил ногой об землю окурок  и собрался идти домой.

        –  Может пройдёт, может не пройдёт…Я от этого не буду иметь ничего, к моей пенсии ничего не добавится… ни одного килограмма… хоть и чугунного, – как-то равнодушно ответила Гавриловна и тоже поднялась с лавки, подошла к калитке, чтобы зайти во двор, но остановилась. Повернулась в сторону уходящего Александра Степановича и крикнула:
        – Слышь, Степаныч! А за что ты, когда был директором, слупил с Петровны пять литров самогонки?
        – Бес попутал! – ответил Александр Степанович и добавил скорости своим  ногам.
 
                Про искусственный интеллект

         –  Здорово, дед! Здорово Гавриловна! – поздоровался Александр Степанович, подойдя к сидящим  на «центральной» лавке деревни дедом Степаном и Гавриловной
        – Доброе  утро, уважаемые!  – поздоровался  и  Николай, брат Александра Степановича, проживающий в посёлке, но уже три дня как гостивший в деревне Дедово. Поздоровавшись,  медленно опустил на траву рядом с лавкой набитую до отказа деревенскими продуктами сумку.
        – Здорово, здорово, - отприветствовались деревенские.
        – А это, вы что в такую рань воркуете здесь на лавке? – спросил Алек-сандр Степанович.
        – Да, вот, корову выгнала пастись, присела, а тут и дед Степан подошёл, – ответила Гавриловна. – Решил он с утра пораньше свежим воздухом.
       – Ага…подышать, – кивнув головой, подтвердил дед Степан. 
       – Что, Николай, уже нагостился?   Домой потянуло? –  спросила Гавриловна, обращаясь к Николаю.

       – Да, договорились с водителем лесовоза. Подкинет до посёлка. На работу пора выходить. Да и внуки ждут. Я к ним души не чаю – ответил он.   
       – Ой, ой, заждались. Всего три дня как не был дома. Ты знаешь, Гаври -ловна, чем у него внуки занимаются? На компьютерах всякую кибурнетику придумывают, – встрял в их разговор Александр Степанович. Хотел ещё что-то сказать, уже было открыл рот, но медленно закрыл и начал носом ловить воздух. Но всё-таки выдавил:
       – Дед, ты опять с утра пораньше сала с чесноком наелся – сидишь и пердишь.
       – А чё ему больше делать в девяносто, – зажав пальцами одной руки нос, второй, делая энергичные движения, и, смеясь, сказала Гавриловна. – С утра  пораньше наелся и разбавляет воздух.

       Братья тоже засмеялись и замахали руками. Только дед Степан, улыбаясь да кряхтя,  кивал, как бы в знак согласия, головой. Николай толи в шутку, толи всерьёз, обратился к деду Степану:   
       – Вот дед, власти хотят создать искусственный интеллект…
       – Чё-ё-ё…– прервала его Гавриловна. – Это что за хреновина? 
       – Ну-у-у, это в компьютере искусственный мозг такой, который, например, вместо тебя будет думать, считать… Внуки мне рассказывали, что…
       –  А на кой хрен он нам нужен? – опять прервала Николая Гавриловна и продолжила: –  Он нужен там, наверху, а у меня и своих мозгов хватает пенсию посчитать… И считать-то что?

      Александр Степанович с улыбкой наблюдал «научную» беседу Николая и Гавриловны. Даже дед Степан, казалось, заинтересованно ждал продолжения рассказа про этот интеллект, хотя и не понимал значения этого слова, да оно ему и до ста лет не нужно, но Николай, ведь, вначале к нему обратился.

        – Вот, не понимаешь. Наверное, власти будут им всех отслеживать: кто чем занимается, как кто себя ведёт. Как в Китае. Вот, например, дед Степан. Сидит тут на лавке и через каждых полчаса коптит воздух. А может он коптит больше нормы: воздух травит, мировой климат портит, значит, должен будет платить за то, что выше нормы напортил воздуха. Или твоя корова – тоже газует, наверное, вёдрами.  Искусственный интеллект обсчитает всё и за превышение нормы  выведет на экран наказание: штраф, или не продадут билеты на кино, на автобус, или водки не продадут, или корову отберут,– вытирая пот со лба, с облегчением закончил объяснение  Николай, думая, что выпутался из своих хитросплетений. Честно говоря, он сам мало понимал, о чем говорил: правда ли это или нет? Может быть, чего-то он и не понял из рассказов своих внуков. Просто хотел блеснуть своими знаниями перед деревенскими, благо, как в народе говорят – «нашёл уши».
   
        Ему казалось, что он закончил беседу. Но он не знал, с кем связался. Деревенским всегда интересно побеседовать с приезжими – свежими лицами,  свои-то уже приелись, да и что нового они могут знать?
        – Так у нас в деревне давно клуб не работает, кино не показывают; автобусы сюда не ходят, да и в посёлок дед не ездит, лет пять тому назад на диспансеризацию съездил – и всё; а водки он не пьёт, иногда только самогонку. И что толку этому мозгу от деда? – показала Гавриловна  бесполезность  искусственного интеллекта в отдельно взятой русской деревне.
 
        – Это я тебе так, в общем, для примера. А может телевизор отключат, –ответил Николай. 
        – А, ну, если в общем…А вот ты мне скажи: какая норма в день этих газов? – заёрзала на лавке Гавриловна.
        «Ну, началось», – подумал Николай. И, взглянув на приседшего от смеха на лавку брата, уже с нежеланием, но с необходимостью закончить эту беседу, продолжил:
        – Врач Малышева в своей передаче по телевизору сказала, что два литра в день, – и сам присел на лавку.
        – Надо же…– после некоторой паузы только эти слова и смогла выдавить из себя Гавриловна. И глубоко задумалась: то ли об искусственном интеллекте, то ли об измерениях Малышевой.

        Вскоре  подошёл лесовоз, Николай попрощался со всеми, деревенские пожелали ему счастливой дороги и разбрелись по домам.   
        «И на кой чёрт им сдался этот искусственный интеллект? Жили не тужили, и на тебе –  подглядывать будут, измерять! Интересно, а какая норма у коровы? » – бормоча себе под носом,   и в явном расстройстве, Гавриловна зашла в дом. И тут ей на глаза попался телевизор. Она вспомнила, что Николай что-то говорил про экран. Уставилась на него, долго о чем-то думала. После подошла к комоду, достала из него небольшую скатерть и накрыла экран телевизора. Тяжело вздохнула.
       Утро явно было испорчено последними достижениями науки. 

                Про иностранные слова

        Гавриловна сидела на лавке и глубоко вдыхала утренний свежий, слегка прохладный, воздух, идущий с реки Лена. Жаркую погоду она не любила: её массивное тело от жары начинала куда-то плыть. Поэтому чаще всего в жару находилась в доме, если во дворе не было каких-либо срочных работ.
        «Хорошо!» – про себя  подумала Гавриловна, взглянула вслед уходящей пастись корову и от удовольствия стала медленно погружаться в сон.

        – Здорово, Кать! – сквозь сон она услышала громкий голос Марьи, от чего от неожиданности  еле не свалилась с лавки.
        – Чтоб тебе не ладно было! Чтоб тебя приподняло да сбросило в Лену! Ты чего, это, орёшь с самой рани, вечно ты не ко времени! Чуть с испугу не описалась! – налетела на Марью, протирая глаза, Гавриловна.
        – Ладно, ладно, запричитала тут. Ничего с тобой не случилось, ну, ма-лость, описалась бы. Подумаешь! Возле дома сидишь. А я, вот, в город собралась, – сказала Марья и показала на две сумки, стоящие возле лавки.

        – Интересно, кому ты там, в городе, решила показать свою красу? Это ты в деревне лет сорок тому назад была первой красавицей - модель, королева красоты – а теперь кому ты там нужна? – с иронией спросила Гавриловна и зевнула.
        – Я еду не показываться, а посмотреть! – отрезала Марья. – У внучки моей, Ксении, ты же её помнишь, недавно приезжала – юбилей, сорок пять лет. Вот и еду погулять! Да, её недавно перевели на иностранную должность, – с гордостью сообщила Марья.
        – Это что за должность такая, иностранная? – уже без иронии,  но с любопытством спросила Гавриловна.

        – Ой, название такое тяжёлое. Но, где-то у меня записано. А-а, искать не буду, попробую вспомнить, – нахмуривши брови, начала Марья вспоминать. – А, вот,      
вспомнила: работает ман-да-жай-зером. Красиво звучит? – И гордая опустилась на лавку рядом с Гавриловной. –  Ну, что скажешь?         
       Гавриловна, пожалуй, впервые в жизни ничего сразу сказать не могла. Только постепенно её лицо, как бы из кругловатого начало становиться  продолговатым  вверх от впервые услышанного такого мудрённого слова.

       – К-е-м? – удивлённо, и медленно поворачиваясь в сторону Марьи, спросила она.
        – Ну-у, манда-жайзером, – как-то уже без гордости повторила Марья. Взгляд Гавриловны и произнесённый ею вопрос насторожил Марью. И не зря. Гавриловна долго собиралась с мыслями и выдала:
        – Проституткой, что ли?
        Марья могла услышать всё, что угодно: что сейчас произойдёт землетрясение, потоп, что летом выпадет снег, но такое – никогда. Теперь она, услышав, хоть и не мудрённое слово, повернулась к Гавриловне и возмущённо спросила:
        – Что ты сказала?.. Какой проституткой!? Ты что, с утра напилась, не соображаешь!? – возмущённо взорвалась Марья и стала  на повышенных тонах, объяснять своей подруге: – В супермаркете работает, выставляет старый товар на перед, а свежий на зад полки, чтобы все выкупили товар, пока не испортился.*

        Гавриловна, от такой неожиданной атаки Марьи, растерянно, часто замигав глазами, и как бы оправдываясь, выдавила из себя: 
        – Так я же… и говорю, что…что… работает… Я знаю… что такое манда**… правда не знаю, что такое «жайзер»…
        – Сама ты проститутка!  – прервав лепетание Гавриловны, крикнула Марья и вскочила с лавки.
        – Так я и не против, но только никто не приглашает, – толи всерьез, толи в шутку, уже немного придя в себя, ответила Гавриловна.

        Неизвестно, чем закончилось бы выяснение отношений, если не подъехал  лесовоз. Марья  схватила свои сумки и подбежала к нему. Уже садясь в машину, крикнула Гавриловне:
        –  Чтоб тебя саму приподняло да сбросило в Лену!
        –  Давай, давай, дуй по холодку, пока дорога лугом! – ответила не совсем корректно подруге Гавриловна, зная, что всё-равно, после её возвращения помирятся, и глубоко задумалась: «А что такое «жайзер»?

        В это время, пока Гавриловна ломала голову над иностранным словом, мимо, вслед за коровой, проходил дед Савелий.
       – Эй, Савелий, здорово!  Ты чё-то сегодня припозднился  выгонять корову. Оставь её, сама найдёт дорогу. Иди сюда! – окрикнула его Гавриловна с уверенностью, что уж он-то объяснит ей это слово. После смерти деда Тимофея дед Савелий стал самым главным знатоком в деревне Дедово.
       – Здорово, Гавриловна! Зачем я тебе понадобился в такую рань? - подойдя к лавке и садясь, спросил дед Савелий.

       – Что означает слово «жайзер»? –  спросила Гавриловна и уставилась в деда Савелия в ожидании ответа. И зная, что он может долго объяснять, кругом да около ходить, но мало что конкретного сказать, добавила: - Ты только мне не гундось, а говори коротко и ясно.
       – Что ты мне вечно затыкаешь рот! Не даёшь сосредоточиться, определить направление…
       – Коротко и ясно, – прервала его Гавриловна.
       – Ладно,  ладно…слушай, – недовольно проворчал дед Савелий. – Это такие батарейки*** с мощной энергией. Надолго хватает заряда. Но дорого стоят. Всё. 
       Услышанное вызвало ещё больше смятения в голове Гавриловной. Она никак не могла взять в толк соединение этих двух слов. Рассказала деду Савелию о разговоре с Марьей.

        – Вот видишь, что сегодня творят с русским языком! – возмущённо вскрикнул дед Савелий, не вникнув в правильность произнесённого слова, и, как всегда, ударился в долгие рассуждения. – Вот, к нашему русскому слову присоединяют английское или вообще заменяют русское слово на английское – эта же, как говорят по телевизору, гибридная война. Поганим  свой собственный язык на радость врагам, – но, увидев удивлённое лицо Гавриловны, и, поняв, что ни то сказал, как-то стушевался и стал поправлять сказанное: – Э-Э-Э… смешанная война. В прошлом году был в посёлке, видел объявления на столбах, что приезжает цирк, «Голден цирк» называется. Вот и пойми по названию: толи это золотой цирк, толи цирк бывшей главы евреев Голды Меер****.

        – А сколько по телевизору по-ненашему мычат! И власть туда же. Скоро совсем перестанем понимать, о чем они там мелят, – внесла свой вклад в беседу о вреде русскому языку иностранных слов Гавриловна.
        – Вот, вот, бывший премьер – бренд***** да бренд, президент – хаб****** да хаб, только губернаторы, они-то ближе к земле, понимают, что Кремль им не светит, поэтому для них всё – бред, главное – хап, а там  – как кому повезёт: кто в заграницу, а кого библиотекарем в тюрьму... Надо всему, как поётся в песне, «наши звонкие дать имена», – дед Савелий, довольный , что так красиво выразился, поднялся с лавки, давая понять, что пора закончить беседу и идти домой.

        Поднялась и Гавриловна, так как скоро время завтрака и теленовостей, подошла к калитке и вдруг остановилась.   
        – Слышь, Савелий, а как будет по-русски «телевизор»? – громко обратилась она к деду Савелию, ещё не совсем далеко отошедшему от лавки. Тот остановился, немного подумал и в ответ крикнул:
        – Ящик! – и медленно зашагал в сторону своего дома. 
______________________________
*Мерчендайзер - это специалист в сфере торговли и розничной торговли, который ответ-ственен за организацию и представление товаров в магазине таким образом, чтобы при-влекать внимание покупателей. Марья просто неправильно запомнила иностранное слово.
**Манда (жаргонное) – женский половой орган.   
***Батарейки – в данном случае это элементы питания Энерджайзер.
****Голда Меир – премьер министр Израиля в 1969-1974 годы. Дед Савелий неправильно произнёс фамилию Меир. Видать, так легче произносить.      
*****Бренд – торговая марка товара или продукта
******Хаб – узел какай-то сети, распределительный центр
 
                Про жизнь и землю

        Гавриловна, ловко орудуя метлой, дошла от двери дома до калитки и от неё до дороги, очищая заметённую снегом тропинку, потом развернувшись, не спеша, пошла обратно домой. У калитки её взгляд зацепился за лавку с бугорком снега. «Быстрее бы пришла весна. Посидеть бы на лавке да поболтать с кем-нибудь. А теперь – одно скукотище!», –  сгрустнула Гавриловна и заработала метлой по лавке. Через минуту она уже сидела на промёрзшей лавке, не шевелясь, как будто отключившись от сего мира, и, растворившись в небытии.

        Вдруг, как будто сквозь сон, где-то вдалеке, послышалось какое-то жжужание, которое вскоре стало перерастать в гудение, тарахтение, дребезжание. «Господи, показалось, что ли? Неужели вчера перепила с Марьей самогонки?» - подумала, открыв глаза, Гавриловна. Но тут из-за поворота улицы с шумом выскочил снегоход «Буран», которым лихо управлял старый  добрый знакомый Гавриловны Фёдор, по прозвищу Баран. Нет, это был умный мужик.   
        Снегоход пробрался через снег к лавке и остановился, вернув на прежнее место тишину.

        – Привет, Гавриловна! – поздоровался Фёдор, соскакивая со снегохода. – Как жизнь молодая?
        – Привет, привет…А за молодую – тебе спасибо, – ответила Гавриловна, подымаясь с лавки. – Опять за продуктами приехал? 
        – За ними. Соль, сахар, спички ещё не научился делать, и фигурные ма -кароны  крутить – тоже, – отшутился Фёдор.
        – Ну, заходи. Горячим чаем для согрева напою. Наверное, промёрз до костей, пока на своей тарахтелке до деревни докатился, – предложила Гавриловна и пошла к дому.
         Фёдор засмеялся и последовал за ней.   
 
         …– Подсудимый, расскажите, как всё произошло? – полистав перед ним лежащие бумаги, спросил без всякого интереса мировой  судья  у Фёдора.
         – Гражданин судья! – начал, волнуясь, Фёдор, но его тут же перебила секретарь:
        – Не «Гражданин судья», а «Ваша честь».
        Фёдор ещё больше разволновался:
        – Хорошо…хорошо…наша честь…– снова он начал обращение к судье. Но его опять перебила секретарь:
        – Не «наша честь», а «Ваша честь».
        Тут Фёдор вообще запутался и никак не мог взять в толк – так чей же честью является судья: нашей или вашей? Сам судья как-то безразлично – наша или ваша честь – наблюдал за ситуацией. Секретарь, быстро поняв, что Фёдор сам не выпутается из создавшегося  положения, пришла ему на помощь:
         – Повторите только то, что я вам скажу: «Ваша честь». Повторите только эти слова.

         – А-а, ясно… Ваша честь! – уже немного успокоившись, начал рассказывать Фёдор. – Дело было в воскресенье. Был в гостях у кума, в соседней деревне, хорошо выпили. А был я там дня три.
        – И все три дня вы пили? – спросил судья.
        – Нет, я помогал ему новую баню строить. Ну, по вечерам после работы за ужином по пару рюмочек выпивали, но не больше, потому как на следующий день работать надо. А посидели хорошо только в воскресенье, когда закончили работу, и я собрался идти домой в свою деревню. Кум в сумку положил ещё бутылку самогонки, кусок сала и хлеб. И я пошёл…
        – И вы в таком состоянии собрались идти  пешком в свою деревню Дедово,  до которой  почти десять километров? – прервал рассказ Фёдора судья.

        – Ну, да. Не первый раз, дело привычное, – стал объяснять Фёдор. – Главное – дойти до Мельничного ручья, там можно и…и перекусить, а если надо – и поспать. И вечером  или в полночь быть дома. А если по дороге попадётся лесовоз или грузовая машина, можно и быстрее попасть домой. Так вот, только вышел из деревни, гляжу на поляне на привязи пасутся два барана. Натянув верёвки, которыми были привязаны к колышкам, отвернувшись от своей деревни, они жалобно смотрели в сторону деревни Дедово. В глазах их были тоска и боль.

        После этих слов судья, пожалуй, впервые с интересом посмотрел на Фёдора, а секретарь тихо хихикнула в ладонь. Но Фёдор, уже полностью совладевший собою, не обращая внимания на судью и секретаря, продолжил свой рассказ: 
        – Я понял: они не хотят жить в этой деревне. И мне стало их жалко. Я присел недалеко от них, вытащил из сумки бутылку, стакан, еду. Выпил и подумал: раз они не хотят жить в этой деревне – отпущу их на волю. А там – пусть идут туда, куда хотят. Отвязал их, а они никуда не пошли. Дал по кусочку хлеба – съели, но и дальше стоят на месте и глядят на меня. Я всё собрал обратно в сумку, вышел на дорогу и пошёл в сторону своей деревни. Думал, что отвяжусь от них. Они – за мной. Я их отгонял – а они за мной. Так мы все втроём вечером и пришли в деревню. Закрыл я их в стайке, накормил. За ужином с женой выпили остатки самогонки и задумались: а что же делать дальше с этими баранами? Жена и посоветовала: сами не признаемся; если сам найдётся хозяин, отдадим баранов; если не найдётся – оставим себе, разведём их, создадим ферму, будем их выращивать, а мясо продавать в город. Заживём. Но через неделю нас нашёл не хозяин баранов, а участковый. Приехал на грузовой машине, загрузили мы баранов, увезли их и меня в посёлок. Вот и всё. Гражданин…э-э-э…Ваша честь…судья…– растерялся  опять с обращением Фёдор и попросил: – Прошу вас… много не давать мне…я сам помог их загружать в машину.

       Дали Фёдору год колонии поселения, несмотря на то, что с хозяином баранов помирились и даже договорились после суда распить бутылочку на месте, где Фёдор повстречал баранов. Не вышло.
       А в Москве до этого судили одного высокого ранга чиновника за хищение во время приватизации земельных участков на пятнадцать миллиардов рублей и уклонении от уплаты налогов на сумму сорок восемь миллионов рублей. Дали шесть лет лишения свободы  условно и штраф в один миллион рублей.
        Как говорил дед Тимофей (Царствие ему Небесное): не дай Бог в нищем государстве  нищему попасть в руки правосудия: «права» не будет (права для богатых), будет только «судие».

       Через год Фёдор вернулся в родную деревню, а там у него не осталось, как в народе говорят – ни кола и ни двора: дом с постройками, оставшиеся без хозяина, сгорели; жена с кем-то уехала жить в Крым, сказав деревенским, что не хочет жить под одной крышей с «криминальным элементом». Оба были не расписаны, детей Господь Бог не дал. «Оно, может, всё и к лучшему» - подумал Фёдор, глядя на выгоревший участок, где когда-то стоял их небольшой дом.
        С неделю пожил у Гавриловны, пока не нашёл за деревней Дедово недавно заброшенный, никому не нужный, дом с заросшим земельным участком – старики ушли в мир иной, а молодёжь давно уже жила в городе.

        Фёдор был мастером на все руки. Обновил дом: очистил, побелил, заменил разбитые стекла, подремонтировал печь. Построил баню. Отремонтировал обвалившийся забор. Всё успел сделать до первого снега.
        На первых порах с продуктами  помогала Гавриловна, да и старые друзья не бросили. В сибирской  деревне не важно: сидел ты или не сидел, главное – каким ты был, когда тебя забрали, и каким ты вернулся. Тем более деревенские знали, что Фёдор сел по глупости своей – ну, не вор он!

        В первое время в деревню за продуктами ходил пешком, когда наступила зима –  на охотничьих лыжах: дороги до его отдельно стоящей  усадьбы  не было. Потом приобрёл не новый, но в хорошем состоянии снегоход "Буран", на котором и приехал в деревню. Здесь же, у бывшего директора бывшей лесопилки Николая Васильевича, приглядел старый повышенной проходимости машину ГАЗ-66 – не на ходу, но отремонтировать можно. Договорились, что Фёдор построит ему новую баню, а он отдаст ему машину – всё равно без надобности стоит, гниёт. Тогда круглый год на ней можно будет ездить в деревню, да и в тайгу тоже.
 
        С наступлением зимы часто уходил в тайгу на охоту: за соболем, белкой, иногда за козой*. Ставил на зайцев петли. Благо, коопзверопромхоз  сохранил за ним охотничий участок. А в реке рыбы всегда хватало: что зимой, что летом.
        Вот так он и выжил. Уже подумывает о разведении хозяйства.  После возвращения не выпил ни одной рюмки, как его иногда не уговаривали друзья. Но прозвище «баран» деревенские ему всё-таки прилепили. А кто в деревне без «этикетки»? Главное – с какой тональностью оно произносится  и как часто. Фёдор всегда с улыбкой отвечал: – «Ну, что поделаешь, если я тогда был третьим бараном. Имею то, что заработал». 

        …– Вот тебе рюкзак, Гавриловна, там ножка козы, зайчишка и замороженные налимы. Определи куда-нибудь, – сказал Фёдор и положил у стола кухни рюкзак. – А я съезжу пока в магазин, накуплю продуктов и ещё что-нибудь по мелочам, что в хозяйстве пригодится. 
        – Езжай, езжай, только надолго не задерживайся. Я что-нибудь на скорую руку набросаю на стол. Ты вечно подъезжаешь ни ко времени: ни к завтраку и ни к обеду, – ответила Гавриловна и стала выгружать рюкзак.   
        – Не суетись, я из дома сытый. А от чая не откажусь, – ответил на вор -чание Гавриловны Фёдор и вышел из избы.
        Через час снегоход вновь припарковался у дома Гавриловны.
 
        – Вот, гляжу я на тебя, любуюсь и удивляюсь. Но ни как не могу взять в толк: ума не занимать, руки золотые – и чего ты там, на отшибе живёшь? – попивая с Фёдором чай с домашними печеньями и пирожками, завела речь Гавриловна. – В городе или в посёлке тебя с руками и ногами в любое предприятие заберут. Зарабатывать будешь хорошо. Купишь квартиру, машину – заживёшь хорошо! А ты здесь торчишь! Мечтаешь завести коров, коз, что там ещё – свиней, коней. Будешь ходить по колено в навозе. Это лучше?

        Фёдор поставил на стол недопитый стакан с чаем, задумался, покрутил на столе стаканом, потом свободной рукой прикрыл рот, кашлянул и спокойным, негромким голосом начал рассуждать:
 
        – Знаешь, Гавриловна, у меня нет больших желаний и я всему доволен. Так зачем мне гнаться за какими там большими целями.  Со школы нам долбят, вот будете хорошо учиться, станете министрами, космонавтами, чиновниками, компьютерщиками и ещё кем-нибудь в костюмах и галстуках. Приобретайте знания! И тащат всех до окончания  школы  –  можешь не можешь, хочешь не хочешь, надо не надо. А всем ли это надо? Мне много знаний для такой жизни, которая мне нравится,  не надо, а что мне надо – я получил от своих родителей, дедов, деревенских мастеров. Все эти знания: строительство дома, бани, ремонт техники, подшивать валенки, ремонтировать обувь, пахать землю, –  полученные от них и от других  мастеровых людей, мне и пригодились в тайге, на земле. С ними в жизни я не пропаду. Не то, что эти «лютики» – придатки к компьютерам. Отними компьютеры у них, и они без них «увянут», пропадут. Если честно, то мне хватило бы и каких-нибудь шести классов! Пришло время  –   и Я сам прочитал много книг, и даже Библию. «Всему своё время» –  как сказано в ней. Теперь я попал в свою колею. Так зачем мне все эти лишние премудрости, типа бензолов и другой чуши? Мне не интересно! Учить до конца надо тех, кому дано лететь высоко и у кого к этому есть стремление, и от них будет польза людям. А так,  вон, протащили многих за уши в школе, институте, тем самым  наплодили чиновников, и почти опустели от их циркуляров да махинаций деревни. Деревенская молодёжь подалась в города, соблазнов  полные, и пошла охота за деньгами. Для них наше телевидение, да и Интернет, стали маяками, указывающими дорогу к сладкой жизни. Но, кому повезло, а кому и нет – сгорели как бабочки в огне. Хотя, мне кажется, не повезло никому из них: и потерявшим, и нашедшим. Раньше или позже за это придётся платить, потому что, где соблазны, там и грехи. Так лучше я буду по колено в навозе, чем по горло, хоть и в сладких, но грехах.
 
       – Ну, ты мне тут целую проповедь прочитал, наболело? – спросила Гав-риловна, воспользовавшись моментом, что Фёдор приумолк.
       – Да не то, чтобы  наболело, сколько жалко уезжающих от земли, – допив уже немного остывший чай, ответил Фёдор. – Для многих ведь не город место для жизни. Люди, которые не уезжают в другие места, то есть не ищут какого-то липового блеска, у них маленькие желания, поэтому они душою чище. А там, где не их место – и гибнут души.
   
        – Ох, и заболтался я с тобою! Спасибо за чай! Пора в дорогу, – поднялся Фёдор и стал собираться.
        – Да куда торопишься, ещё светло, - сказала Гавриловна, но не стала сильно отговаривать Фёдора, зная, что у него дома работы много, да и в тайгу собирался  выскочить. – Ну, ладно, заскакивай, когда будешь в деревне. Ах, да, вот  возьми  печенья и пирожки, дома попьёшь чай с ними.
        – Спасибо, Гавриловна, – попрощался Фёдор и вышел из дома. Завёл снегоход, уселся и сквозь шум работающего двигателя крикнул: – Пока! Не болей!
 
        – И тебе не хворать! Да хранит тебя Бог,– прошептала Гавриловна и осенила крестом отъезжающего Фёдора.
       Снегоход  исчез за поворотом  улицы,  а она всё стояла у калитки и шептала как заклинание: «Живи долго. Мы уйдём, а ты живи. Пока ты живёшь – жить будет и земля».      
______________________________
*Коза – так в Сибири называют косуль из рода оленевых.