Осмысление

                Осмысление 

Вместе с Мишкой Беспаловым мы поступили в Иркутский политех учиться на инженеров-механиков по строительным и дорожным машинам и были зачислены в одну группу.  В первых числах сентября за 33 года до н.э. (1977) нас отправили в совхоз «Страна Советов» в Аларском районе с райцентром в. пос. Кутулик. Совхоз располагался в селе со странным названием «Зоны».
Это было обычной практикой того времени – отдать свой долг родине в битве за урожай.
Имя руководителя этого предприятия в анналах интернета не сохранилось, а память слишком не надежна… Но он был выдающимся человеком – героем социалистического труда, многие годы удерживающим урожайность по зерновым культурам на первом месте в Иркутской области. Я помню наилучший показатель урожайности у них был – 24 ц/га. И надо сказать, что за эти годы она не стала выше. Иногда в нашей местности она достигает 25 ц/га. Сибирь, чего от нее ждать?
Обе наши группы расположились в «Зонах» в общежитии совхоза. Мы обустроились, наладили работу кухни, повесили умывальники и уже на следующее утро приступили к уборке турнепса.
Турнепс – это огромные корнеплоды, поэтому он давал сумасшедший урожай и работать с ним было легко. Три штуки выкопал и – ведро полное. Если учесть, что его «выковыривал» из земли трактор, то работа шла споро!
Но, жаль, он скоро закончился и началась картошка.
Приноровились мы и к ней. Какое-то время мы шли за картофелекопалкой, так же, как и при сборе турнепса, только картошка была в десять раз мельче.
Через неделю нас поставили на картофелеуборочные комбайны, а это совсем другое дело. Все, что было нужно, это отбирать куски земли, «замаскировавшиеся» под картофелины, и отбрасывать их. 
Постепенно мы втянулись, наловчились, но и надоело уже это однообразие. Хотелось домой. Бани не было и мылись мы кое-как.
Обед объявляли, когда механизаторам привозили еду. Нам тоже, но с нашей кухни. У нас выпивки не было, а у них была, поэтому из обед длился часа полтора.
В один из таких хороших теплых дней, один из пообедавших отцепил свой трактор и куда-то поехал. По полю тянулась ЛЭП. Мы обратили внимание, что трактор ехал по траектории, которая вскоре должна была вывести его прямо на ближайший столб. Мы начали кричать и махать руками, но это не помогло. «Беларусь» наехал на столб и стал на дыбы – верхними колесами глядя в небо. Он не опрокинулся и некоторое время у него даже работал мотор.
Мы побежали туда. Внутри кабины было пусто, а рядом с ней с противоположной стороны лежал мужик-механизатор и спал. Перебрал с водкой, но хоть живой остался.
………………………………………………………………………………………
А вот с моим двоюродным по отцу братом Сашкой, работавшим в своем колхозе (но это в Липецкой области) водителем автомобиля случилась история похуже. Примерно в таком же состоянии он сел за руль. И как потом рассказывали родственники, стал ездить кругами. Дверь кабины открылась, он выпал и угодил головой под задние колеса.
Родной брат повесился от диких болей, о чем я уже писал, но у него был рак после облучения в Чернобыле, и случилось это в 2009 году уже н.э., когда ему было 57 лет.
А еще один мой двоюродный брат, но уже по матери – Серега, во время службы в армии оказался раздавленным ж\б плитой, которая висела на стропах автокрана, машинистом которого он сам и был. Как это могло случиться, никто нам толком не объяснил.
……………………………………………………………………………………….
Прошел месяц, но мы так и не закончили работы на отведенном нам картофельном поле. Обработали мы более 100 га, как нам говорили, но оставалось еще около тридцати. Нас не отпускали, но мы стали собираться в обратный путь: через пару дней начиналась учеба.
За день до выезда выпал обильный снег и сильно похолодало. И мы увидели, как остаток нашего поля запахивает гусеничный ДТ-75. Ясное дело, если не мы, то кто? Местные уже давно разучились работать, кроме как на своих огородах. Только машинисты, да доярки – вот и весь рабочий люд.
Наш руководитель ходил ругаться в контору и нам все же дали автобусы, чтобы доехать до Кутулика, а это километров тридцать.
На следующий день к обеду мы выехали и на выезде из «Зон» увидели еще одну позорную картину. Огромное поле, где росла пшеница, убранное лишь на две трети, было засыпано снегом и было ясно, что ее уже не уберут. И здесь работал ДТ-75, «заметая следы».
Чувство стыда, которое родилось у меня в душе из-за того, что мы удрали, не закончив дело, усилилось еще и стыдом и даже страхом за страну. Я глубоко осознал, что такие вещи не могут быть единичными случаями в нашей большой стране.
Этот пример показал, какой уровень бардака был во все нашей стране, в нашем СССР, которым мы все-таки гордились. И долго потом я не мог отойти от увиденного. Не уверен, но другие, вроде бы не переживали так. А я вот мучился от этих мыслей. Я впервые столкнулся с Советской действительностью на таком уровне. Мне все думалось, что эти брошенные урожаи – они как предсказания большой беды, надвигавшейся на всех нас, но пока еще мало заметной.
И я еще, в связи с этим, вспоминал наше путешествие с отцом на поезде летом 75-го года, когда мы возвращались в Хабаровск и была остановка – ж/д станция «Зилово» в Читинской области. Местные жители, когда остановился поезд, протягивали деньги кому-то не видимому для нас в дверях соседнего вагона-ресторана и получали в руки по три-четыре ячейки с яичками по тридцать штук в каждой. Большой красивый поселок в живописной долине с полноводной рекой среди сопок, покрытых лесом. Казалось бы, разводи коров, свиней, кур…
Почему нет? Почему они дожидались поездов, с которых можно кормиться?
Отец, заметив мой удивленный и взволнованный взгляд, сказал: «Это временные трудности, Толик».
Нет, Папа! Ты меня просто хотел успокоить. А сам уже понимал, что начинает происходить со страной.
Потому что нечем было кормить эту живность. Потому что не до собранные урожаи «хоронили» в холодную землю, потому что некому было их убирать. Потому-что за каждым обедом, трактористы пили водку, а потом их трактора ехали бодаться со столбами. Потому, что люди просто не хотели работать.
Что произошло?
Да, тридцать третий год до н.э. стал для меня открытием.
Мы вернулись домой, отмылись, наелись. Началась учеба.
Через неделю, как мы вышли на занятия, это был уже октябрь, умер ректор политеха Игошин. Потом оказалось, что это был самый лучший ректор ИПИ. Так, по крайней мере, все говорили.
Через два года наши ввели войска в Афганистан и началась тринадцатилетняя война, а в 1982-ом – умер Брежнев, вслед за ним Андропов, Черненко… Потом пришел «Горбач» и посыпалась страна.
Осмысление происходящего рождало предчувствие беды. И она пришла через тринадцать лет. И ее лицом была морда Ельцина… Наша страна – СССР распалась.
………………………………………………………………………………………
Первую и единственную двойку по высшей математике я получил уже в зимнюю сессию. Мне казалось, что я отлично понимал, что такое производная функция. Но доцент Кузакова, решила, что нет! Жесткая была тетка. Однако, я собрался, почитал еще раз все внимательно и понял, что все я понимаю правильно. На пересдаче она поставила мне хор.! Пятерку не стала ставить, сказала, что пересдающим она принципиально пятерок не ставит.
Еще были проблемы с химией, я ее со школы не любил. Но все же сдал благополучно. Ну, а такие дисциплины, как теоретическая механика, сопромат, детали машин, теория машин и механизмов – это все я щелкал, как орешки. Даже помогал многим другим оболтусам из группы. Мишка Беспалов разбирался еще и лучше меня. Так, что учеба давалась нам легко. Мы могли прогуливать и пьянствовать с друзьями, а потом брались и за пару недель до сессии делали все как надо. Но, все же отличниками мы не были. Учились практически без троек, но четверки были.
……………………………………………………………………………………….
Однажды весной, у меня в гостях в однокомнатной квартире брата на жиркомбинате (сам он тогда жил с женщиной во втором Иркутске), собралась веселая компания – человек пять или шесть. Что было тому поводом, не помню. Мы напились, наговорились, наслушались музыки и улеглись спать, кто как. Спальных мест не хватало для такой ватаги.
У быстро уснул, но через час или два проснулся из-за сильной боли в правом боку. Сначала я терпел, но потом начал стонать. Проснулись все. Что, да как… Никто ни хрена не понимает, чем помочь. Пьяные, глупые, сонные. Потом кто-то сообразил, что надо все же вызвать скорую. Двое отправились искать телефонную будку. А на «синюшке» их всего-то было три-четыре. Но надо еще было найти такую, в которой телефон был бы исправен.
Им (и мне) повезло. Телефон был рабочий, он проглотил двухкопеечную монетку и вызов был принят.
Еще час я мучился, а все сидели вокруг со скорбными рожами. Наконец машина приехала. Мне помогли спуститься, там я улегся на топчан, и мы поехали.
Выгрузили меня в какую-то холодную комнату, где кроме стола, стула и койки ничего больше не было. Хмель проходил, болело все сильнее…
Ждал я не долго, около часа. Пришел довольно молодой врач и стал меня пальпировать. Так больно? А так? А здесь?
Потом молча ушел. Через полчаса пришел другой, взрослый мужик. Делал он тоже самое, но как закончил, открыл дверь и крикнул. Каталку сюда и быстро в операционную.
«Господи, они будут меня вскрывать». Но эта мысль не сильно пугала. Я хотел избавления от боли любой ценой. Она становилась не выносимой.
И вот я в чистом и светлом помещении на операционном столе. Слева и справа стоят люди в белых халата, шапочках и повязках-намордниках, а сверху висит та самая лампа, которую мы все видели по телевизору, если кино было про медиков.
Мня всего обтянули белой тряпкой, в которой был вырез в том самом месте, где они собирались резать меня.
Началось.
Никелированные щипцы, обмотанные марлей, были пропитаны йодом. Врач обильно помазал все вокруг бедующей раны. Потом несколько уколов – это был местный наркоз. Уколы я даже не заметил, так болело внутри.
Потом я услышал треск – это скальпель разрезал мою кожу. Никогда раньше не думал, что такой звук бывает, когда режут человеческую плоть.
С этого момента, врач, мужчина лет тридцати пяти, время от времени смотрел на меня, как бы спрашивая: «ты как, парень»? Я молчал.
Пошло дальше. Еще несколько прорезов и все время разные звуки. Но вот они дошли до кишок. Им виден был мой аппендикс и мне тоже хотелось посмотреть. После уколов боли я уже не чувствовал, но, когда я порывался поднять голову, он прижимал ее и говорил: «лежать», словно собаке.
Далее я не понимал, что конкретно они делают, но вдруг меня пронзила дикая боль в области желудка, словно туда сунули заостренный штырь. И я заорал.
«Терпи»!
Боль отступила, но повторялась потом еще два или три раза. Очень было больно, но не там, где они орудовали, а в желудке, как будто они именно его-то и вырезали.
Когда аппендикс был «ампутирован», хирург решил показать его мне. Он видел, что я нормально справляюсь и что мне было интересно. Не зря же я поднимал голову.
«Хочешь посмотреть»?
Все вокруг было гадко, мерзко, меня подташнивало, но я кивнул. Когда еще представиться возможность увидеть себя изнутри?
В пинцете в его руке висела тоненькая кишка: розовенькая, свежая, как будто только родилась, вся в тонких алых артериях, мяконькая и наполненная чем-то внутри, толщиной с большой палец взрослого мужика, а длиной, как средний палец. Он покачал ею перед моим носом, посмотрел, как я это воспринимаю и потом выкинул кишку в мусорный чан.
На соседнем столе шла еще одна операция. Я спросил моего хирурга, что там?
«Удаляют желудок. Серьезная операция».
Но тот, второй не орал. У него был общий наркоз.
Слабость подавила меня, я отключился и очнулся уже в палате. Начинало болеть все сильнее, а потом усилилась и тошнота.
Я лежал такой слабый, что сумел лишь повернуть голову и блеванул желчью, залив весь пол.
Прибежали нянечки, убрали, а я опять отрубился.
Проснулся скоро, но уже дело шло к вечеру. Болело сильно и тошнило. Но внутри было пусто. Я звал на помощь, но никто не приходил.
Потом все же пришла медсестра и я попросил укол, для обезболивания. Она сказала, что доктор прописал укол только перед сном.
«Сволочь. Жалко, что ли»?
Вечером поставили укол, он подействовал, и я проспал часов десять или больше.
Утром проснулся таким здоровым, что сильно захотел есть. Боль еще была, но слабенькая.
На еду был запрет. Поесть дали только в обед, да и то, самую малость.
В палате я познакомился с интересным человеком – профессором нашего политеха, кажется с горного факультета. Мы много разговаривали, он учил меня уму разуму, как это теперь делаю я сам.
Он дал почитать книгу американского писателя Эрскина Колдуэлла. Я прочел ее всю взахлеб, но один рассказ мне запомнился особенно. Он, как я только со временем понял, показывал звериную сущность англо-саков.
На ярмарке в небольшом американском городке среди прочих, было такое развлечение. Стоял щит с отверстием под человеческое лицо. Находился желающий, разумеется, негр, который вставлял в эту дыру свою физиономию, и все другие желающие могли бросать в нее резиновым мячиком сколько угодно. За каждый бросок, желающие платили организатору аттракциона и здесь стояла очередь – многие хотели поиздеваться над человеком.
Но самое интересное, что очередь из молодых негров стояла и с другой стороны. Когда лицо одного из них превращалось в «морду» из-за синяков и кровоподтеков, его сменял другой. Они так зарабатывали на жизнь.
Если бледнолицый желал вставить себя в это отверстие, его прогоняли. Это было табу.
Что за твари были эти люди? Да и люди ли они вообще? Я не понимал тогда, что это не какие-то одиночки. Таких множество. Им доставляло кайф выразить свое превосходство, и они оттягивались от души.
Можно ли было представить себе, что в нашей стране, даже пусть в царской России, где был капитализм, вытворяли бы такое?
Это лишь маленькая зарисовка к обобщенного «портрету англо-сакса». А что они творили потом, что творят сейчас?
Как выразился Жозеп Боррель, верховный представитель Евросоюза по иностранным делам и политике безопасности: «запад – это цветущий сад, а все вокруг – джунгли».
Значит и сейчас они считают нас, славян, азиатов, арабов и все прочие расы, обезьянами? Какое самомнение.
Нашествие французов, а потом их позорное бегство из России, которую Наполеон решил завоевать. Первая мировая, в которой немцы и иже с ними, подначиваемые англичанами, решили поработить Россию. Вторая мировая, в которой Гитлер разинул пасть на нашу русскую цивилизацию, на ниши земли и был поставлен на колени со всем своим фашистским народцем. Все это их ничему не научило?
Так почему же мы должны относиться к ним иначе?
«Золотой миллиард» – так они себя называют. А мы с их точки зрения их обслуга? Они все еще думают, что могут «кидать мячики»?
Придет время, и эти твари получат по заслугам…
……………………………………………………………………………………….
Ну, ладно, это мои нынешние мысли. Тогда я так еще не видел мир. Мало жил на свете и мало что понимал. А тот самый профессор, с которым я лежал в одной палате вот именно этому меня и учил. Это были уроки умного и опытного человека к осмыслению окружающего мира.
Я выписался раньше него. У него, видимо, была более серьезная операция. И странное дело, за пять лет учебы в политехе я ни разу его не встретил. Может болезнь оказалась куда более серьезной. Жаль не запомни я его фамилии, узнать бы сейчас о нем.
……………………………………………………………………………………….
Закончился первый курс и в июне после экзаменов я познакомился с замечательной девушкой, жившей в Ангарске – Зиной Абировой. Лето 22-го года до н. э. (1978) было самым счастливым для меня, потому что я провел его с ней, потому что я ее очень любил…
Но лето прошло, просто сгорело!
Первого сентября в начале второго курса нас собрали на факультете и объявили, что две наши группы СДМ-щиков вместо «колхоза» отправляются в стройотряд. Обычно стройотрядовцы уезжали летом на все каникулы, а нас «бросили» на месяц помогать мостостроителям достраивать, как его позже назвали, «Иннокентьевский» мост через Ангару. Но сначала его называли «Жилкинским», потом «Новым», потом еще «Нижнеангарским»…
Но прижилось и утвердилось последнее.
Мост был с виду уже готов, оба берега давно соединились, но оставались всякие второстепенные работы, для которых не хватало рабочих рук.
Нас разделили на две бригады. Первая, где оказался я, выполняла наиболее ответственную работу на самом мосту. Его нужно было бетонировать продольными полосами, в которые укладывалась сетка-рябица в качестве арматуры, потом заливался слой бетона, который предварительно разравнивался лопатами. Далее по две пары ребят тянули руками виброрейку, сделанную из швеллера, и она уплотняла бетон. В некоторых местах образовывались пустоты, туда лопатами подкидывали бетонные лепешки, мы шевелили виброрейку туда-сюда и продолжали двигать. Эта работа требовали значительной силы, но оно того стоило. После того, как мы заканчивали, оставалась не идеальная, но все же очень ровная, приятная на вид бетонная полоска, служившая основой для укладки асфальтобетона.
Так повторялось много раз, и мы уверенно продвигались вперед.
Вторая бригада заливала откосы (по-другому – конусы) в месте, где тело моста соединялось с берегом. Эти конусы были отсыпаны гравийно-песчаной смесью, на нее сначала из досок колотили и укладывали доски в виде расходящихся к низу трапеций. Потом из арматуры, которую наши студенты-труженики укладывали в них и связывали проволокой, собирали решетку, а уже потом шла укладка бетона.
Я и наша бригада поработали и там, и там. Нас меняли, наверное, что бы было меньше однообразия в работе. Не могу сказать, где было проще. Стоять на наклонной поверхности было само по себе тяжело.
В субботу мы работали, но нас отпускали пораньше, и мы с Мишкой Беспаловым мчались в Ангарск, я к Зине, а он к своей Светке.
Ночевать приходилось у Юрки Чернышова, зато с утра и весь день мы были с ней вместе. Какое это было счастье. Я бы продал душу дьяволу, если бы можно было вернуться в те дни. Никогда в жизни я не любил сильнее!
В воскресение я возвращался, чтобы рано утром успеть к проверке, которую проводил куратор от военной кафедры.
Вкалывали мы добросовестно и старательно, но поскольку все были маменькиными сынами, очень сильно уставали. Приходили в лагерь и валились с ног. Потом, когда была готова еда, с трудом разгибаясь, шли в столовую.
Потом опять по нарам, чтобы отлежаться, а через часок все выходили на воздух для разговоров, анекдотов, песен под гитару и т. д.
Ночевали в военных старых палатках-шатрах, рассчитанных человек на двадцать, расположенных рядом с мостом на небольшом каменистом островке с мелкими озерцами-лужами с чистейшей водой. В каждой палатке стояла печка и вечером по двое дежурных топили ее, так как ночи в сентябре были уже прохладные, а рядом текла Ангара с очень холодной водой.
Для тепла, те, кто жил там раньше нас, обложили дерном низ палаток по периметру. Сделано это было несколько лет назад, так как мост строился уже давно. Дерн сросся корнями с остальной землей и если бы его попробовать оторвать, то было бы не просто, в чем мы скоро и убедились…
В двух соседних палатках жили все наши студенты, а еще в одной, стоявшей рядом, трое парней постарше. Они тоже были политеховцы, но мастера или лаборанты с кафедры сварочного производства и работали на мосту сварщиками для заработка.
В один из вечеров ребята забухали по поводу окончания своей «шабашки». Повар из столовой, тоже был с ними, но он ушел спать в кухню, двое уехали вечером домой, а третий остался. По-видимому, сильно был пьян.
Палатки из-за холода на ночь зашнуровывались – палочки вместо пуговиц, вставлялись в петли.
Я проснулся от бешенного, панического крика одного их наших истопников-дежурных. Через щели было видно, что что-то сильно горит и слышно, как кричал человек. Все метнулись к выходу, перепуганные, еще не проснувшиеся и решившие, что пожар у нас. Застежки разлетелись мгновенно и мы, толпясь, кто на ногах, кто на карачках, вылезли на улицу.
Горела третья палатка, та, где остался один человек, но мы об этом узнали только потом! В передней части вход был зашнурован и его пытался распутать дежурный по лагерю. Он точно не спал и начал действовать, как только увидел огонь. Палатка загорелась с тыльной части, но пламя разгоралось стремительно. Когда мы оказались на улице, половина тента с утеплительной подкладкой горела высоким пламенем и на расстоянии уже метров десять от огня чувствовался сильный жар.
Дежурный схватил какую-то палку и сбоку от входа, который он не сумел распутать, начал выковыривать дерн. Он услышал, что кто-то внутри бился и безумно орал именно в этом месте, самом дальнем от огня.
Дерн наконец подался, и парень снаружи начал его откидывать. К нему побежали на помощь еще двое-трое и наконец, они разворошили проход и приподняли тент. В мгновение ока оттуда выскочил человек весь объятый пламенем. Это был тот парень, который оставался там ночевать.
Я видел такое, но только по телевизору. Здесь, вживую, это вызывало ужас, я просто не верил, что это происходит у нас на глазах.
Человек бежит, а встречный ветер оставляет пламя от головы до пяток сзади него. Он добежал до ближайшей лужи и упал в нее. Пламя сразу погасло, и он замер. Но рядом были те, кто бросился помогать. Они его вытащили, кто-то принес одеяло, его положили и понесли к лампе, висевшей на столбе. Но он не лежал прямо, а был скрючен, лежал на боку и выл от боли. Такими делаются сильно обгорелые люди – невольно принимают позу зародыша.
Мы все подошли ближе, и я сразу понял, что он не жилец, и слушать эти вопли и смотреть на страдания я не мог. Меня уже начало потряхивать.
Палатка догорела, а там, как нам многим показалось, лежали еще несколько таких же… Но это нам почудилось – у страха глаза велики. Это тлели и выпускали язычки пламени свернутые матрасы.
На берегу находилась сторожка мостостроителей, а рядом стоял самосвал ЗИЛ-130. Мы побежали с ребятами туда по мостику. Там тоже был дежурный и он все видел. Водитель спал, но тот его уже разбудил, и машина сразу поехала к нам. Мы бегом за ней.
Когда мы вернулись, несчастного уже погрузили в кабину.
Все закончилось, как только машина ушла.
Всю ночь мы не сомкнули глаз, а все слушали того самого повара. Он рассказывал, как и что было и предполагал, что, наверное, палатка загорелась от тлеющей сигареты.
Утром приехали люди из политеха во главе с майором Федотко с военной кафедры. Это им было поручено следить за нами. Но, увы, не уследили.
Нас построили и начали проводить воспитательную работу.
А к обеду мы узнали, что парнишка умер. Восемьдесят процентов тела было обожжено.
Тошно было всем и никому не хотелось оставаться. Мы только и думали, хоть бы нас отправили по домам. А еще я так захотел к Зине, что даже молился, что бы этот несчастный случай послужил поводом. Мне надо было быть с ней, что бы щемящая душу тревога меня отпустила.
Но, нет. Видимо был договор политеха с мостоотрядом и сроки следовало соблюсти.
В этот день мы не вышли на работу, а ночью мало спали, так были все напуганы. Но через пару дней все вошло в прежнее русло, ну или почти вошло. Оставалось нам всего неделю, срок скоро закончился, надо было начинать учиться.
Нам через пару недель нам хорошо заплатили…
Движение по мосту запустили, кажется, в ноябре 1978 года и с тех пор оно не останавливается. И Зина уже осталась в прошлом, учеба – в прошлом, появилась семья и дети, все поперло и перло, и перло, и вот уже сама жизнь почти прошла, а машины по этому мосту все едут и едут.
И сам я, когда по нему проезжаю, то всегда смотрю на этот каменистый островок с озерцами и на то место на нем, где все это произошло и так страшно закончилась человеческая жизнь.
Многие годы я вспоминал и думал о тех событиях, осмысливая беспечность и бездумность людей при совершении поступков.
…………………………………………………………………………………….
На втором курсе я только учился. Девушки у меня не было, зато я «поженил» двух своих друзей – Костю Машарова и Мишу Беспалова. Костя был третьекурсником строительного факультета и учился в Ангарском филиале нашего политеха. А Миха учился со мной в одной группе. Свадьбы у них произошли зимой 21-го года до н. э. А я только а июле 1979-го познакомился со своей будущей женой Татьяной.
Жена Кости – Ольга, было умной и очень красивой девушкой, а самое главное, покладистой. Поэтому мы впоследствии всю жизнь дружили еще и семьями. А Мишкина жена – Света, по фамилии Пахно, ничем таким не отличалась. Миша любил ее сильно, и она это использовала так: он стал подкаблучником на все сто! И постепенно стал изменяться. Что бы забухать с друзьями он «отпрашивался» у нее. Ну, а во что он превратился с ней потом, это я уже рассказывал. В сущности, он предал нашу дружбу из-за нее.
В конце второго курса в нашей жизни появился «судьбоносный» человек Перелыгин Алексей Иванович. Он работал на кафедре теоретической механики ассистентом, которой руководил сорокалетний доктор, профессор Елисеев Сергей Викторович.
Перелыгин призвал нас заниматься научной работой, хотя сам еще не имел кандидатской степени (и никогда ее не поимел), но ему уже хотелось иметь учеников.
Это был бесполезный и совершенно пустой человек, нахватавшийся поверхностных знаний и терминологии, и все, чем он занимался – это стремился занять какую-нибудь должность в системе управления института.
Мы постоянно его искали, чтобы сесть и, наконец, поговорить о теме нашей научной работой. Но ни на втором, ни на третьем, ни на четвертом курсах, нам это так и не удалось. В договоренное время и место он никогда не приходил.
На четвертом курсе мы его искать перестали, потому что поняли, кто он есть. Он стал не нужным. Как-то сами выбрали себе темы и начали помаленьку собирать материалы, чертить, делать расчеты. К пятому курсу у нас обоих уже были готовы дипломные проекты, которые мы потом и защитили на отлично, когда пришло время. Это не удивительно. Мы обошлись без руководителей, потому что оба прошли техникум.
Впрочем, руководителей нам все-таки формально потом назначили.
Перед третьим курсом у нас было практика, которая проходила в пос. Ханчин рядом с Большим Лугом (не далеко от г. Шелехов), где располагалось с\х училище. Там был небольшой парк техники, и мы два месяца изучали мат. часть автомобилей и сельскохозяйственных тракторов. Но не только. Здесь нас научили управлять гусеничным трактором ДТ-75, причем так умело, что потом мы даже получили соответствующие удостоверения. Но этот навык пригодился только на военных сборах.
Потом мы учились управлять грузовиком. Это был трехосный ЗИЛ-131. На машине я уже давно умел ездить, но то был отцовский служебный УАЗ-69. А это все же тяжелый грузовик. Но и с ним я справился довольно быстро. Правда на права мы не сдавали. Это не предусматривалось.
Третий курс, 79…80 годы, я дружил с Таней, а 25 сентября уже и женился.
Сначала мы жили на квартире деревянного дома ее тетки, а уже весной отец устроил мне в микрорайоне Юбилейный однокомнатную квартиру на пятом этаже.
Еще когда я жил в Хабаровске отцу дали трехкомнатную квартиру в сталинском доме с высокими потолками. Но я уехал.
И вот он, понимая, каково это без квартиры заводить семью, сделал такой фокус. Он сдал своей воинской части в Хабаровске трешку, получил двушку, но уже в панельном доме, а мне в Иркутске (Иркутская дивизия ВВ МВД СССР подчинялась Хабаровскому управлению), выдали однокомнатную квартиру.
Как только я получил ключи, мы с Таней отправились туда. Этот микрорайон мне ужасно не нравился, но дареному коню в зубы не смотрят.
Какая-то тетка вывозила оттуда последние вещи, мы дождались и поднялись смотреть. Срач там стоял неописуемый. Но, Таня решила заглянуть и в туалет (слава богу он был раздельным с ванной) и тут раздался визг омерзения…
Она отскочила в сторону, и я тоже заглянул. Весть потолок и две стены от потолка и чуть не до пола были покрыты тараканами. Впечатление, что они роились, как пчелы.
От этого кошмара у меня мурашки забегали по спине.
Тараканы, тем не менее, сидели, не разбегались. Что-то у них происходило, но интересоваться не было времени и желания.
Я видел один раз такое в лесу, но с муравьями. На пне, как зимней шапкой покрытом муравьями, сидело в несколько рядов несколько тысяч особей. Они не шевелились. Я долго наблюдал, а потом тонкой соломинкой тронул их. И сразу между ними прошел какой-то сигнал: сначала медленно, а потом все быстрее, они начали расползаться. Чувство отвращения возникло и тогда. Но это были муравьи. А тут…
Радом среди прочего хлама под унитазом стоял баллончик с черной краской. Ничего другого не было. Поэтому я медленно протянул к нему руку, он слава богу оказался полным, прицелился и пустил струю в это тараканье кубло. Их реакция была мгновенной. Я прикрыл дверь, опасаясь, что они начнут падать на меня и через щель полевал их, словно из огнемета. Они разбегались, падали, выползали наружу. Уже все стены были черными, когда я решил отступить.
Они дохли от краски, но не сразу и нам пришлось отходить. Но мотом я пошел в атаку и стал их давить ногами.
Битва продолжалась минут пятнадцать и, надо сказать, уничтожить всех не удалось. Те, которые уцелели, уползали во всевозможные щели. Потом все стихло.
Мурашки бегали по всему телу, и мы ушли. Настроение было поганым.
Но на другой день, мы взяли ведро, веники и прочие полезные для уборки предметы и поехали наводить порядок.
Потом мы сделали с помощью тестя ремонт и зажили там.
Но тараканы, видимо, привыкли жить в этой квартире, и мы вели с ними борьбу все время.
А потом я поменял ее на такую-же одиночку, но на «синюшке», там нам нравилось больше. И там жили ее родители.
……………………………………………………………………………………….
После третьего курса началась производственная практика на Шелеховском ремонтно-механическом заводе, где ремонтировали бульдозеры и еще какую-то землеройную технику.
К железу я был приучен, когда был на восьмимесячной практике еще от техникума на Ангарском керамическом заводе. Но там было интереснее, я работал сменами и отвечал за все оборудование цеха. А здесь меня поставили на пост по ремонту бортовых фрикционов. И так все два месяца. Я, конечно, научился работать и с фрикционами, но надоели они мне безмерно.
Но все кончается, как учил нас Экклезиаст…
Закончилось и это. И многое другое тоже…
………………………………………………………………………………………
Среди многих идей, которые роились в наших с Мишкой головах, когда мы «завелись» на студенческую научную работу (НИРС), у него родилась одна очень смелая, оригинальная и даже радикальная идея.
Он придумал построить ядерный реактор в месте выхода Ангары из Байкала, там, где стоял Шаман-камень. Тогда бы теплые воды этой могучей реки могли бы обогревать всю прилегающую территорию и сделать климат Иркутска как на Земле Санникова, затерянной где-то в Северном ледовитом океане. Вокруг была бы зелень, деревья, которые цвели бы круглый год, экзотические фрукты на них, экзотические птицы, животные и все жители, как у Остапа Бендера ходили бы в белых штанах и всегда были бы счастливы. Не нужны были бы нам ни Сочи, ни Крым, и не было бы лучшего места на Земле. Локальный рай в Сибири близ Иркутска.
Увы, эту идею нам не удалось воплотить в жизнь…
Но зато другие, попроще, удавалось.
……………………………………………………………………………………….
Со второго курса каждый четверг нас забирала в свое лоно военная кафедра, где из нас готовили лейтенантов запаса инженерных войск.
Инженерные войска занимаются много чем, но мы изучали саперное дело и инженерные машины, а именно – инженерная машина разграждений, котлованная машина, траншейная машина, путепрокладчики разных модификаций, тягачи, для вытягивания подбитых танков или бронетранспортеров и машины для наведения понтонных мостов. И надо сказать, что все это было интересно, если бы не постоянные построения и муштра. Ходить строем, стоять смирно и т. д.
Но важно и то, что именно на военной кафедре нам очень хорошо преподавали гидропривод инженерных машин, и если бы не так, то я бы не знал гидропривода вообще. На гидравлике мы немного изучали насосы, да и то динамического действия, которые в гидроприводах машин и станков вообще не применяются. А по специальным дисциплинам о гидроприводе никто из преподавателей практически ничего не говорил. Уверен, что они просто сами не знали эту дисциплину, которую в обязательном порядке должны изучать студенты нашей специальности, так как все наши машины гидрофицированы. Так что спасибо военной кафедре, что там нас этому научили. И эти знания в последствии лично мне очень пригодились. Я профессионально занимался гидросистемами разных машин, станков, прессов и другого оборудования и даже не плохо зарабатывал на ремонте и пуско-наладке, потому что свои инженеры ни хрена не соображали в этом не простом деле.
Про мины мы узнали не много. Один дебильный офицер научил нас только, что мины бывают круглые и деревянные…
Я, конечно, утрирую, но бестолковый преподаватель – это катастрофа.
Про него среди студентов много лет ходила побасенка. Как-то на одном из занятий, он произнес гениальную фразу: «я академиев не кончал, но знания я вам даду»! Не знаю, правда это или нет, но все его называли «майор Даду».
У нас и на выпускающей кафедре был такой доцент Баранов. Как он защитил кандидатскую, это просто одному богу известно. Говорить не умел, мысли не формулировал. Не владел и рукой, то есть рисовать на доске схемы он просто не мог. Мы называли его кандидатом тракторных наук.
Мне было его даже жалко, потому что он сам был жалок. Увы, человек не может изменить себя.
Ну, бог с ним, дураки есть и в Армии, и на гражданке. Дураки вообще есть, но и они должны жить, они люди…
……………………………………………………………………………………….
После четвертого курса (1981) нас отправили на месячные военные сборы в военный поселок неподалеку от г. Гусиноозерск в Бурятии не далеко от Кяхты.
Ехали поездом в плацкартном вагоне и у нас с собой была водка. Мне досталась верхняя полка. Ели, пили, травили анекдоты, чтобы спастись от скуки, а потом начали отпадать. Я уже засыпал, а тут станция. В вагоне было душно, поэтому окна были приоткрыты.
Кто-то из наших, но не из моих друзей, высунулся в окно: «Эй, мужик, это че за дыра»?
«Дебил», подумал я: «Это же оскорбление людей. Ну, зачем?».
И я не удивился бы, если бы в окно вагона прилетел камень. Там, на улице, были и другие люди.
В ответ я услышал спокойный ответ: Станция такая-то».
Ну, как Вам?
Да, в захолустье тоже живут люди. А то, что ты из Иркутска – столицы Восточной Сибири, тебе не дает права оскорблять людей.
Кто-то в Питере или еще где-то, например в Москве, другой дебил, вроде тебя скажет: «Иркутск? А где это? Что за «Мухосранск»?
  ……………………………………………………………………………………….
К полудню мы приехали. Шли пешком километров десять. Жарко, солнце палило, мы все почти с похмелья, а воды нет.
Но мы справились…
Здесь было много инженерной техники, но рядом располагалась и танковая часть. Обе части были «кадрированные, то есть в них только были те службисты, которые поддерживали в исправности технику и проводили военные сборы, с такими, как мы или со взрослыми мужиками – «партизанами», так называли тех, кто уже отслужил в Армии.
Жили мы в двух очень длинных землянках, имевших по два выхода. Перед сном двери открывали, чтобы проветрить, но потом все. Так что за ночь атмосфера в землянке от пердежа и дыхания становилась такой спертой, хоть святых выноси… Но мы терпели.
Все здесь было интересно, но. Если построения на военной кафедре и были мучением, то здесь, их было в десять раз больше и, что хуже всего, кругом и всегда была мошка. Стоим строем на вытяжку, все в поту, потому что разгар лета, а мушки жалят куда ни попадя. Это была пытка. И сам лейтенант, приставленный к нам, стоял, потел и его тоже кусали. Какого хрена? Дал бы нам задание и шел в тенечек отдыхать.
Он, кстати, успел послужить в Афгане и рассказывал нам много историй, смерть видел наших ребят, но самого бог миловал. Хороший был мужик.
Здесь мы на практике работали с теми машинами, которые изучали на кафедре. Все они были гусеничные, но не все на ходу.
Мне довелось покататься, для обучения управления боевой машиной, на ИМР-2. Это машина для инженерных разграждений и она было моя любимая.
Она сделана на базе танка Т-55, того самого, который стоял в нашей «фазанке» в 58 квартале в Ангарске. Но в танке было намного просторней, чем в этой машине, хотя экипаж танка – 4 человека, в экипаж ИМР-2, всего два. И все равно, сидеть в ней было даже страшно, но это по началу. Влево, вправо, вперед или назад на 20 сантиметров, и ты упирался в броню. Но клаустрофобии у меня не было.
Рядом сидел наставник и контролировал мои действия. Я сам должен был запустить двигатель, включить передачу и начать движение. Это для начала.
Полигон был специально сделан так, что из земли торчали ж/б плиты и блоки высотой до метра. Их надо было объезжать, что требовало умения, которого у меня еще не было. Практика управления трактором ДТ-75 таких препятствий не предусматривала.
Поэтому я несколько раз наезжал одной из гусениц на такие препятствия и к моему величайшему удивлению, машина лишь немного и плавно наклонялась. И вообще, ход этой машины был мягкий, словно ты в легковом автомобиле.
У военной техники на гусеничном ходу нет подпружиненных катков, упругость подвески дают торсионные валы. Их применяют из-за огромного веса таких машин, но именно сочетание большого веса и торсионов, это я как механик теперь понимаю, и дает этот эффект.
Катание не ИМР-2 доставляло удовольствие.
Однако нас ограничили только управлением движения, рабочий орган нам не давали. Может, что-то просто не было исправно.
Мишка Беспалов за этот месяц сборов так исхудал, что смотреть было страшно. Дело в том, что у него было какое-то почти на генетическом уровне, отвращение ко всем крупам. Он их называл «кашами». Его бы вырвало, если бы кто заставил его съесть хоть ложку. И еще он не выносил жир на мясе. Мясо он ел, но каждый кусок тщательно осматривал и отделял мясо от жира. Если съесть такое, эффект был бы, как от каши.
Это был странный человек, ни одного такого я в жизни больше не встречал.
Ну, мясо нам никто и не давал, а только рыбные консервы. А вот кашами кормили постоянно. Картошки мы поели за все время три-четыре раза.
Да если бы хоть разные каши, а то практически одна перловка. Изредка – гречка, так-то был праздник. Хлеб и подслащенный чай.
Даже если кто и любил перловку, то со временем она так всем опротивела, что выходила наружу почти без изменений. Когда мы сидели на «очке», то, что было внизу мы отлично видели. Одна перловка!
Мы отдавали Мишке консервы, хлеба и так хватало. Но за месяц такого питания он сдал.
В конце сборов нам надо было бежать кросс, слава богу, без автоматов.
Хоть мы и тренировались по утрам, а все же кросс 20 километров – это многовато. Тем не мнее мы выдержали. Прибежали к конечной точке и попадали чуть на замертво. Чуть позже доковылял и Мишка Беспалов. По его бледному лицу было видно, что ему серьезно плохо. И точно, он остановился, встал на колени и его начало выворачивать. Он блевал до желчи…
Но обошлось, выжил.
Сборы подходили к концу, оставалось два-три дня, командиры наши как-то позабыли про нас. Дисциплина резко упала…
В один из вечеров человек шесть из наших, а всего нас было четыре группы, решили свалить. Надоело, будь что будет.
Обошлось. На утреннем построении этот факт был назван дезертирством, наш лейтенант сказал, что это подсудное дело, но сказал как-то вяло, без энтузиазма, как будто и сам в это не верил. Ему похоже тоже все здесь обрыдло.
Вечером этого дня мы тоже решили свалить. Ну, что там? Оставался один день, не расстреляют же. Но даже и на день не хотелось оставаться. Опять в эту землянку на ночь. Уже просто тошнило.
В нашей группе было пятеро, мы все были друзьями, потому мы и тронулись в путь одни. Но за нами пошли и другие, их было больше, но они были из групп другой специальности, хоть и с нашего факультета.  Как ни странно, но, когда мы добрались до станции, ту, вторую группу мы так и не увидели. Может они вернулись?
Ждать поезда было слишком долго. Мы приметили товарняк с пустыми вагонами и открытыми дверями. Ясно – это порожняк. Повезло. Но мы не знали, куда он пойдет и стали ждать. Как только он тронулся, мы быстро запрыгнули в вагон и поехали! Ура! Свобода, воля и гражданка. Все эти сапоги, гимнастерки, пилотки… Надоело!
Выпивки взять было негде, но все равно, было и так весело.
Еще было светло. Наш поезд остановился на полустанке, и в наш вагон запрыгнули два мужика лет по тридцать. Оба выпившие, но не сильно, и у них с собой была водка, чего нам не хватало.
Парни оказались нормальные. Мы познакомились, рассказали, что едем с военных сборов, а они здесь работали на какой-то стройке – шабашники. Все достали все, что у нас было, они достали водку, мы выпили, разговорились.
Постепенно из низ поперло. Начали хвастаться заработками. Один достал из кармана пачку десяток (тех самых, что с Лениным), толстую, похожую на банковскую, но уже открытую упаковку. Значит там было около тысячи рублей!
Он вылез в дверной проем, оперся на горизонтальную палку и начал закуривать… А деньги держал в руке.
Поезд начал притормаживать, замаячила какая-то маленькая станция и в этот момент деньги из его рук вылетели и их понесло встречным потоком в обратном направление, как будто они были чужими и хозяин востребовал их.
«****ский рот!!!» – выругался он. «Тормози скорее»!
 Мат за матом. Его товарищ тоже матерился без перерыва, похоже, что деньги то были общие.
Остановка.
«Ребята, помогите собрать»!
 Все кинулись вниз и побежали во весь дух к тому месту, куда должны были упасть деньги. Но там трава, кусты, деревья…
Поезд стоял минут десять или пятнадцать и все это время мы бегали кругами и искали красные десятки. Да, удалось найти, но, кажется, не более трети того, что мы видели у него в руке. Найденное отдали парням. Они остались, а мы пошли, а потом и побежали к вагону, потому что уже были слышны гудки тепловоза. Добежали, залезли и поехали домой.
Никто из наших не припрятал ни одной десятки, мы были не такими, но нам почему-то и не было их жаль. Чего было хвастаться? Дураки…
Поезд вез нас домой, туда, где мы могли пересесть в нормальный пассажирский поезд. После них остались какие-то вещи и не допитая водка. Ее мы допили и долго еще обсуждали случившееся.
……………………………………………………………………………………….
Когда вернулись в политех, побаивались, что нам попадет за это дезертирство. Но ничего не было. Мы же сдали все нормативы, пока были там. Военная кафедра выставила нам оценки и подготовила военные билеты. Но их нам выдали через год, после защиты дипломных проектов.
Мы получали дипломы и военные билеты в июне 1982. Дальше нас ждала работа на гражданке.
А в это время в Афгане уже два с половиной года шла война и погибали наши ровесники…
……………………………………………………………………………………….
Там, где мы были на сборах, стояли две кадрированные дивизии, стояли в запасе. А сколько их было по всей стране? И не кадрированных, а действующих, способных к немедленным боевым действиям. Мы жили во вражеском окружении и вынуждены были содержать огромную армию, поэтому долгие годы жили плохо, многие даже бедно…
Но армия была хоть и большая, но плохо подготовленная. Бардак был везде. В колхозах, на предприятиях, и в армии тоже.
Наш командир, лейтенант, хороший и спокойный мужик, одним из первых оказался в Афгане со своим отрядом рядовых солдат, плохо обученных, расхлябанных и не терпящих дисциплины восемнадцатилетних балбесов. Молодым офицерам, еще не очерствевшим, с ними было трудно, но лишь до первого боя.
Лейтенант рассказывал нам, как их колонна попала под шквальный обстрел моджахедов. Стреляли они с гор, сверху вниз, по тем, кто был в ущелье, фактически находился в ловушке. Это и была ловушка. Они перебили почти половину его бойцов, сожгли несколько грузовиков и бронетранспортеров. Наши попрятались и почти не отбивались. Неожиданная атака и массовые смерти вокруг парализовали волю солдат.
Но их спасли наши вертолеты. Из вызвали на помощь, и вертолетчики, заходя круг за кругом подавили афганских партизан залпами, впервые применявшимися тогда для войны в горах аэрозольными зарядами объемного взрыва, которые теперь вовсю применяются на Украине.
После этого дисциплина стала идеальной, исполнение приказов – безупречным. Осмысление хрупкости собственной жизни, трупы друзей и истерзанные тела раненых своих солдат – мгновенно изменило всех.
Им предстояла война.