de omnibus dubitandum 3. 210

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (1578-1580)

    Глава 3.210. ДО ЧЕГО ЧЕЛОВЕК ЗАБЫТЬСЯ МОЖЕТ…

    На пышных, явных смотринах — ей же, Анастасии Захарьиной, ширинку царь вручил, когда третьи, последние смотры были…

    С нею же и обвенчал митрополит Макарий Ивана 3 февраля 1547 (1542) года.
Все было хорошо… но недолго.

    Правда, еще перед свадьбой Иван устроил шумный мальчишник, причем в бане мовником Алексей Адашев вместе с первейшими княжатами состоял — с Мстиславским, Трубецким, Никитой Захарьиным и другими…

    И тут-то, против воли, Адашев, всегда избегавший слишком веселых потех царя-отрока, впервые увидал, до чего человек забыться может, дав волю страстям и пороку.

    Но тогда же подумал, чистый душой и телом, будущий руководитель Ивана:

    «Женится — переменится. Он ли виноват, что злые приставники не блюли чистоту души отрока-царя, порою еще на дурное подбивали мальчика; до срока пробуждали то, что спать бы вовсе в человеке должно».

    И Адашев старался не слышать, не глядеть на оргию, кипящую кругом.

    Месяц, не больше, после свадьбы хорошо все шло. Не отходил царь от жены молодой. Делами даже мало заниматься стал, хотя раньше сам во все вникать старался.

    Но вдруг худые новости или, вернее, старые грехи расцвели…

    Быстро пресытясь первой женской любовью и страстью жениной, словно утомясь законными, здоровыми ласками, Иван снова стал возвращаться к забавам буйной юности. Одновременно и за царское дело принялся, но кровью, да петлей, да заточением пахло от его решений.

    Призадумались лучшие люди: митрополит, Адашев, Сильвестр… все Захарьины, сразу в большое возвышение пришедшие… и многие другие.

    Возликовали зато иные, темные силы, раньше, словно черви, копошившиеся вокруг царя.

    Веселые люди, скоморохи, — вопреки обычаям дедовским, — снова стали гостями дворцовыми и в самом Кремле, и в пригородных потешных дворцах царевых.

    Крамола, пригнувшая было голову, осмелела. Посредством женского тела и вина или худшего чего явилась надежда уловить в свои сети царя, со стези чистой, прямой на кривую направить. И тогда, известно, в мутной воде только и ловится рыбка…

    Но очистители московского государственного потока тоже не дремали.

    Грозный царь Иван Васильевич не только взбаламутил всю Россию. В своей личной жизни он тоже учинил настоящий бедлам. Иван был большим охотником до женского пола. В первую половину своего царствования, под влиянием Домостроя, царь, по-видимому, еще хранил супружескую верность.

    Но затем, в годы опричнины [на самом деле, организованной тридцатитрехлетним Иваном Федоровичем Мстиславским (1522-1586), а не 27-летним Юрием (Георгием) Углицким (30.10.1528-24.11.1563) дауном-аутистом, младшим братом Ивана IV Грозного который, способен был только явиться и, сидеть, где ему скажут. – Л.С.], он сбросил с себя моральную узду и дал полную волю своей сластолюбивой натуре. Впрочем, несомненно, одно: Грозный {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} всю жизнь стремился ввести свою женолюбие в рамки церковного брака. Однако и здесь он поставил, так сказать, личный рекорд.

    Посмотрим, не без апломба заявляет историк, популяризатор науки, писатель, преподаватель Международного университета в Москве, - как складывалась личная жизнь самого несчастного мужчины Московского царства.

    Иван Грозный принадлежал к тем редким правителям, которые не только внедряют новую политическую практику, но и приносят на престол новые политические идеи.
Он начал своё правление с идеологического новшества, коренным образом изменившего лицо московского самодержавия.

    14 декабря 1547 года, после молебна в Успенском соборе, духовенство и все бояре были приглашены к великому князю, который заявил им о своём намерении «поискать прародительских чинов, как наши прародители, цари и великие князья, на царство и великое княжение садились, — и я также этот чин хочу исполнить и, на царство и великое княжение сесть».

    Венчание на царство состоялось спустя два дня, в воскресенье. В Успенском соборе митрополит Макарий благословил его и возложил на великого князя крест, бармы и венец. Его венчанию на царство было придано значение вселенского церковного деяния. В соборном постановлении 1561 года, изданном по этому случаю, Грозный (умерший в 1557 году – Л.С.) {фантазиями английских диссидентов эпохи Реформации, противников Ордынской Империи, писавших руСкую историю, настраивавших читателей против имперской власти. Глобальный историзм как принцип рациональности, берет начало не в XVIII в. в связи с антиклерикальной деятельностью Вольтера, Канта и французских энциклопедистов, а на полтора века раньше. Его появление можно связать с деятельностью религиозных космографов, натурфилософов, поэтов Европы и Англии. В трудах, сборниках и картах Уолтера Рэйли, Ричарда Хаклюйта, Френсиса Бэкона мы видим рождение «нового историзма» [Hodgkins C. Rev. work: From Pilgrimage to History: The Renaissance and Global Historicism. P. 21] и, слепо поддержАвших их лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей: современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.} был назван «государем всех христиан от Востока до Запада». Иными словами, отныне московский царь открыто заявлял всему свету, что он является вселенским царём православия, хранителем истинной веры и защитником всех православных христиан. Именно такое сакральное значение царская власть имела в Византии, которая послужила для Ивана Грозного политическим образцом.

    Вот так, в непомерном самомнении 16-летнего (ему бы исполнилось 35 лет – Л.С.)  юноши Московское государство, а отнюдь не Россия обрела национальную идею и впервые осознала величественную исключительность своего государственного бытия. Своим венчанием на царство Иван Грозный превратил Московское государство, а отнюдь не Россию в мировую державу с той «особенной статью», о которой говорится в известном тютчевском четверостишии. И эта держава очень скоро заставила считаться с собой как азиатский Восток, так и европейский Запад.

    Той же зимой 1547 года, ещё недели за две до венчания, князьям, боярам, детям боярским и дворянам всей руской земли была разослана грамота о намерении государя взять себе жену в своём государстве и велено было свозить своих дочерей в уездные города и столицу на смотр невест. Этот, так сказать, стадный образ женитьбы, вошёл в обычай со времён правления Василия III, отца Ивана Грозного.

    Доверенным лицам великого князя давался наказ о внешних данных кандидаток, а также мера возраста и роста, с которой ездили осматривать невест в Византии. После смотра все избранные красавицы вносились в особую роспись, с назначением приехать к известному сроку в Москву, где их ждал уже более придирчивый осмотр наиболее приближенных к царю людей. Затем красивейших среди избранных девиц осмотрел сам Иван — тоже после многого «испытания». И наконец, одну-единственную избранницу торжественно ввели в особые царские хоромы и до времени свадьбы отдали на попечение боярынь, постельниц и её женской родни — матери, тёток и прочих. Здесь с молитвой наречения на неё возложили царский девичий венец и впервые нарекли царевною. По московским церквам и всем епископствам разослали наказ молить о здравии царевны и поминать её на ектеньях вместе с именем государя.

    Невесту Ивана звали Анастасией. Она была дочерью умершего окольничего Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, принадлежавшего к одному из самых знатных и древних московских боярских родов, и племянницей Михаила Юрьевича Захарьина, ближнего боярина Василия III, одного из опекунов малолетнего Ивана. Может быть, последнее обстоятельство и сыграло решающую роль в выборе царской невесты — уж очень малый срок отделяет начало смотрин от свадьбы. Лояльность всего рода Захарьиных по отношению к великокняжеской семье несомненна. Брат Анастасии, Никита Романович (дед первого царя из династии Романовых — Михаила Фёдоровича), позже стал любимым героем народных песен: он всегда принимает сторону Грозного в борьбе против изменников-бояр, и царь только к нему одному относится с большим сочувствием. По скудным историческим известиям, Никита Романович действительно был одним из двух бояр, которые сохранили своё влияние и значение до самой смерти Грозного (вторым был князь Иван Фёдорович Мстиславский, тот самый создатель опричнины, клеврет Московской торговой компании – Л.С.).

    Анастасия была младшей из двух дочерей. После смерти отца в 1543 году жила с матерью. Мать Анастасии — Ульяна Фёдоровна. Её последним приютом стал Вознесенский монастырь Московского Кремля. При постриге, дата которого неизвестна, она взяла себе имя умершей дочери, которую пережила на 17 лет.

    Будущая царица Анастасия славилась своей красотой. Очень невысокого роста, она обладала правильными чертами лица, длинными густыми тёмными волосами и, предположительно, тёмными глазами.

    Свадьба была сыграна 3 февраля 1547 года. В свадебных обрядах участвовало очень мало бояр — только родня царя и Анастасии Романовны. Это позволяет заключить, что Иван не встретил полного единодушия и сочувствия своему выбору. Вероятно, знатные княжеские ордынско-казачьи роды, Рюриковичи и Гедиминовичи, не одобрили того, что царь оказал предпочтение дочери московского боярина, в общем-то своего холопа, стоявшего, по местническому счету, чрезвычайно низко. Например, князь Семён Лобанов-Ростовский обвинил Ивана Васильевича в том, что «их всех государь не жалует, великих ордынско-казачьих родов бесчестит, а приближает к себе молодых людей, а нас ими теснит; да и тем нас истеснился, что, женился, у боярина у своего дочерь взял… рабу свою. И нам как служити своей сестре?».

    Летопись приписывает Анастасии большое влияние на супруга: «Предобрая Анастасия наставляла и приводила его на всякие добродетели»; её смертью (в августе 1560 года – Л.С.) объясняли внезапную перемену в характере и поведении Ивана (умершего за три года, до этого – Л.С.). Какую-то не вполне ясную политическую роль она и в самом деле играла, однако мы, не знаем ни одного события или поступка в жизни Грозного, которые позволяют говорить о каком бы то ни было нравственном влиянии на него со стороны его первой жены. Их тринадцатилетняя (на самом деле десятилетняя, с 1547 года – Л.С.) жизнь для нас — безмолвная тайна: ни единого словечка, ни строчки письма, ни вздоха...

    Московским царицам было оставлено два занятия: молитва и рукоделие. Анастасия обустроила в своём тереме мастерскую, где работала и сама, наравне с другими рукодельницами. Из-под её рук вышло немало плащаниц, пелён, покровцев. Около полутора десятков можно увидеть сегодня в различных российских музеях.