Растратчики

  В пробивающихся сквозь высокие окна лучах солнца плясали ленивый танец многочисленные пылинки. В этом огромном бетонном строении людей, кажется, не было уже давно. Может, несколько лет. Полы, некогда выложенные коричневой кафельной плиткой, были разбиты, а кое-где провалены до земли. С потолка свисали покрытые паутиной цепи тельфера, у стен спали беспробудным сном станки и недостроенные роботы. Гулко отдавались эхом шаркающие шаги.
-Нашёл?
-Ага, - Лукьян поднял стеклышко и, восторженно улыбаясь, посмотрел через него на свет. Мутное, в грязных разводах, оно едва пропускало солнечные лучи. Еле-Елена подошла к нему.
 -Ну, пошли. Посмотрим, что Натальич скажет. Он не ушёл ещё.
  Час назад у них состоялся неприятный разговор с начальником. Он их вызвал в связи с подозрением в растратничестве. А это каралось сурово. От трёх суток в “изоляшке” до аннигиляции. “Изоляшка” - это такой гофрированный резиновый мешок, в котором влага поступает внутрь через микропоры. Внутри жарко. И чтобы не умереть от жажды, нужно постоянно лизать эту пахнущую резиной ребристую стенку. Что такое аннигиляция, думаю, объяснять не нужно. Они вошли в кабинет и побоялись присесть на стулья, на которые им указал Натальич. Широкоплечий, с крупной залысиной, он не смотрел им в глаза, только перебирал какие-то записи, перекладывал ручку и периодически выдвигал верхний ящик.
 -Слышал, вы стекло в окошке на двадцатом поменяли?
 -Поменяли, да, - Лукьян горделиво шагнул вперёд, - Я на складе был, мох там сбивал, смотрю, а в углу, где света нет, как будто блеснуло что-то, глядь - а это стекло. Не треснутое даже. Сразу вспомнил, на двадцатом-то у нас дует! Дай-ка, думаю, поменяю.
 -Это хорошо, - перебил его Натальич, положив в ящик журнал, - Вот в окошко ты новое вставил, а из окошка треснутое ты куда дел?
 -Ну, это… - Лукьян осёкся и сделал шаг назад, - Стеклорезом нужный кусок выпилил и на дымоходку поставил. Помните же… Оно там прокопчённое совсем. Что в печке творится, вообще не видно.
 -Так, допустим.
 И вдруг Натальич свирепо посмотрел прямо в глаза Лукьяну.
 -А от дымоходки стекло куда дел?!
   Лукьян сглотнул и замолчал.
 -КУДА, СПРАШИВАЮ, СТЕКЛО ОТ ДЫМОХОДКИ ДЕЛ, ШЕЛЬМЕЦ??
 -Он его мне отдал, - чуть слышно произнесла Еле-Елена. Холодно-голубые глаза начальника впились в её бледное лицо. Она продолжала ещё тише:
 -Я его чистила-чистила…
 -Ну!
 -Чистила-чистила… Только серединку смогла до прозрачности натереть. Потом  понесла на насосную станцию и заменила на манометре. Там буквально пятисантиметровое нужно было. Обрезала мутные края. Как раз впору пришлось.
 -Так! А с манометра куда дела?
 -Платон Натальич! Да куда ж его деть, - Еле-Елена начала вытирать слёзы, размазывая их грязной, дырявой перчаткой по щеке, - Куда ж его деть?! Оно малюсенькое ведь! Пять сантиметров и треснутое!
 -КУДА ДЕЛА, ШЕЛЬМА?! - заорал начальник и поднялся с места.
 -Выкинула! В печь выкинула, - после недолгого молчания ответила женщина и опустила голову. Платон Натальич тяжко рухнул  в кресло. Тон его сменился на почти ласковый:
 -Ну, дорогие мои. Я не знаю, как это назвать. Вернее, я знаю. Только боюсь это слово произнести. И за такие дела предусмотрены наказания. Времена у нас, сами понимаете, какие. Не сахар, прямо скажем. После работы стекло вернуть до утра. Иначе будем считать, что произошло … Растратничество.
 -Вернём, Платон Натальич!
 -Не сомневайтесь, найдём! - наперебой запричитали провинившиеся, - Да вот только куда его деть-то, такое маленькое?
 -А вы в Н-711 давно были? - снова забасил Натальич.
 -Года полтора назад.
 -Так вот. Там при входе в сушилку часики на стене висят. Да, они пока не ходят. В них Межногов спьяну влетел ещё в те времена. Стекло разбил, часы сломал. Как у нас механик появится, мы их отремонтируем, а пока туда можно и стекло вставить. Там оно совсем маленькое как раз.  Поняли свою ошибку?
  Лукьян закивал головой и вывел за руку свою пытавшуюся что-то возразить напарницу из кабинета.