Роман. Огненная Валькирия. глава 8. -

                «Глава 8».

                «Кронштадтский лед»

                (Фото из интернета)


  Перекопско-Чонгарская операция и зимняя операция 1920–1921 года против банды
  Нестора Махно были последними боями 1-й конной армии. В мае 1921 года 1-я
  конная армия была полностью расформирована. Сохранялся только временный штаб
  армии, но и он просуществовал недолго и был в дальнейшем окончательно распущен
  в октябре 1923 года. Братоубийственная гражданская война, остановив ход
  беспощадных кровавых жерновов, наконец, закончилась полной победой Красной
  армии.
      Завершив свой славный боевой путь, кавалеры орденов Боевого Красного
  знамени, фронтовые друзья комдив Степан Климов и комдив Арнольд Краус 3 марта
  1921 года прибыли в Москву, где уже на следующий день началась регистрация
  делегатов X съезда РКП (б). Это был последний съезд гражданской войны.
  Делегатами этого съезда, среди других боевых офицеров Красной армии, были
  избраны также Степан Климов и Арнольд Краус.
      Обстановка в стране в дни созыва X съезда РКП (б) была крайне тяжелой. Всю
  Россию, от края до края, захлестнули восстания недовольных продразвёрсткой
  крестьян. Этим восстаниям невольно способствовала массовая демобилизация
  солдат с фронта. Окончив гражданскую войну, эти солдаты вернулись в свои
  деревни и застали у себя дома полное разорение и повсеместный голод, к
  которому привела тотальная и безжалостная продразвёрстка! Не желая мириться с
  таким к ним отношением тех властей, ради которых они совсем недавно воевали и
  проливали свою кровь, солдаты только в центральной части России подняли
  десятки крестьянских восстаний! Некоторые народные ополчения, такие, например, 
  как Тамбовское крестьянское восстание, собирали в свои ряды в те дни целые
  армии, численностью в 20–50 тысяч штыков! Они, захватывая власть в селах и
  городах, повсеместно убивая большевиков и их активистов. Ничуть не лучше была
  обстановка и в больших городах. Особенно бедственным было положение в
  Петрограде. Из-за нехватки топлива и рабочей силы с 1 марта в Питере было 
  закрыто 93 завода! В городе катастрофически не хватало хлеба, который из-за
  дикой и безжалостной продразверстки с каждым днем все труднее и опаснее было
  изымать у тех озлобленных крестьян, которые пока еще не примкнули к
  крестьянскому восстанию. Но даже если такой хлеб где-то и удавалось добыть, 
  доставить его в Петроград было не на чем, так как железнодорожный транспорт
  был полностью парализован. Большая часть паровозов была разбита и выведена из
  строя гражданской войной. То же самое касалось и вагонов, которые в основной 
  своей массе  были покалечены и разбиты снарядами.
      И вот, на фоне этой разрухи и возбужденного восстания крестьянских масс,
  прямо накануне X съезда РКП (б) в городе Кронштадте вспыхнуло вооруженное
  восстание! Экипажи кораблей Балтийского флота, гарнизон крепости Кронштадт и
  даже мирные жители города открыто выступили против диктатуры большевиков и
  проводимой ими политики «военного коммунизма». Все началось еще в феврале 1921
  года. Тогда собрание матросов линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» приняло
  резолюцию с политическим требованием: «Всю власть Советам, а не партиям». Это
  требование было поддержано на городском митинге в центре Кронштадта. В те же
  дни, после появления слухов о том, что большевики  намерены силовым методом
  подавить восстание, в крепости был создан временный революционный комитет
  (ВРК), который и взял всю полноту власти в городе. Возглавил ВРК генерал-майор
  императорской армии Александр Николаевич Козловский. Вся его семья и близкие
  друзья, всего 27 человек, включая 4-летнего сына и 11-летнюю дочь, были взяты
  большевиками в заложники. Так начинался знаменитый и очень печальный
  Кронштадтский мятеж.

      Холодный плацкартный вагон железнодорожного состава непрестанно  и
  монотонно, словно большая колыбельная люлька, покачивался на ходу и
  приглушенно  гремел своими стальными колесами  по бесконечной железной дороге.
  Слабо освещенный кое-где керосиновыми лампами, этот вагон находился в
  полудрёмном состоянии. Одни из его пассажиров курили и о чем-то говорили между
  собой, другие играли в карты, а третьи, покачиваясь на ходу, спали на своих
  полках. За окнами этих вагонов, в белой дымке серебряного лунного света,
  быстро пролетали мимо заснеженные леса, поля и похороненные под снежными
  сугробами деревенские хаты.
      Пассажирами этого летящего вдаль состава были делегаты того самого X
  съезда РКП (б), командиры высшего и среднего комсостава РККА, численностью
  более двухсот человек, во главе с К. Е. Ворошиловым. Все они  спешили в
  Петроград на подавление Кронштадтского мятежа. Ехали среди этих офицеров и
  комдивы Арнольд Краус и Степан Климов. Не успев пробыть в Москве и суток, они
  в числе других высших офицеров (РККА) были избраны командирами красных частей,
  которые в это время формировались и ждали их в Петрограде.
    - Ну и что ты думаешь об этой Кронштадтской операции, Степан? – посмотрел на
  своего друга Арнольд Краус.
      Климов сразу не ответил, он молча сидел на нижней полке, напротив полки
  Арнольда, и набивал длинную самокрутку табаком из кисета. В качестве бумаги 
  для самокрутки Степан Иванович использовал знаменитую белогвардейскую листовку
  «Отчего вы не в армии». На этой листовке, которая была антиподом более 
  дерзкой советской листовки «Ты записался добровольцем», вместо красноармейца
  был изображен белогвардейский солдат с винтовкой. Солдат этот  также тыкал
  пальцем в обывателя, который смотрел на эту листовку и призывал его на фронт.
  Этими листовками Климов удачно разжился в одной из разоренных типографий
  Крыма и набрал их там, на самокрутки почти пол рюкзака.
    - Не знаю. - не отрывая взгляда от своего дела, ответил, наконец, своему
  другу Климов. Он закончил забивать самосад, подкрутил фитиль керосиновой лампы
  на столике, прикурил от нее свое уродливое табачное изделие и, пустив
  прозрачное облако дыма, посмотрел на Арнольда.
    - Ты же знаешь, матросы ребята серьезные. - Особенно балтийцы! - Они воевать
  умеют.
    - Да. Ты прав. – Знаю! Вздохнул Краус. - Многих помню по Сивашу! - Храбрые
  ребята.
    - Вот. Вот. И я о том. А каких нам бойцов дадут? Неизвестно. - Хорошо, если
  обстрелянных - А если студентов сопляков и мамкиных сынков! - Много мы с ними
  навоюем?! - Эх, где моя дивизия?! - Боюсь я, достанется нам от балтийцев!
    - Да. Согласился Краус и неожиданно улыбнулся. - Одно меня во всей этой
  поездке радует.
    - Что? Посмотрел на друга Климов.
    - То, что я наконец-то увижу и обниму свою Берту и детей!
    - Это же, сколько вы не виделись? Пустил очередное облако терпкого дыма
  Климов.
    - Много! С семнадцатого года!
    - Да! - Не мало! - Четыре года. Покачал головой Степан Иванович. - Я своих
  тоже пять лет не видел! - С 1917 года, с фронта сразу в Петроград. - Так и
  мыкаюсь  с тех пор!
    - Нечего, Степан, немного осталось! Начал приподниматься на своей полке 
  Арнольд. – Гражданская война закончилась, а значит скоро д… - А - А!! Не
  договорив до конца, неожиданно громко вскрикнул Краус и, перекосив лицо
  ужасной гримасой, откинулся назад  на свою полку.
    - Что с тобой! Наклонился к немцу Климов. - Опять спина?! Нахмурил брови
  Степан.
    - Да! Сморщил свое побледневшее лицо Арнольд. - Видимо, опять резко
  повернулся. Нечего уже отпустило.
    - Чего отпустило! Возбужденно воскликнул Климов. - Тебе же в госпиталь надо!
    - Не надо! Сухо ответил Краус. Он потихоньку приподнялся, сел на полке,
  развернулся и спустил ноги. - Ты же знаешь, вздохнул Арнольд. - У меня эти
  боли не постоянные. - И почти не беспокоят меня. Пока я не побеспокою свою
  спину! Попытался улыбнуться Краус.
    - О чем ты говоришь Арнольд! Продолжая стоять над своим другом, воскликнул
  Климов. - Я что, не помню, как ты в Крыму, в обозе страдал?! - Как мучился, 
  когда мы били поляков!! - Нет! Арнольд! Хватит тебе себя убивать! - Тебе
  срочно  нужно в госпиталь! - Я завтра же…
    - Прекрати!! Неожиданно резко схватил за шинель своего друга Краус и дернул
  вниз к себе. - Я сам знаю, когда мне идти в госпиталь! - Понял! Воскликнул
  полушепотом немец. - Вот закончим Кронштадтское дело, и я обещаю тебе, что сам
  лягу в госпиталь! - А пока что потерплю! Выдавил из себя улыбку Краус и
  отпустил шинель своего друга. - И ты потерпи. - Пожалуйста.
    - Ну, ладно, как скажешь. Оправился Климов и сел на свою полку.
      Этот решительный отказ немца от госпиталя не сильно удивил Степана
  Ивановича Климова. Степан хорошо помнил и знал о большой преданности революции
  его друга. А преданность эта была такой безграничной, что, не будь Николай
  Островский автор романа «Как закалялась сталь», тем самым Павкой Корчагиным,
  прообразом которого он был сам, то этот образ вполне можно было писать с
  Арнольда Крауса. Пламенный революционер Арнольд Краус, по сути своей,
  и был тем самым Павлом Корчагиным. Такой же фанатичный и бесконечно преданный
  революции человек. Он так же, как Павел Корчагин, совсем не щадил себя, и так
  же, как и он, был беспощаден к врагам революции, как внешним, так и к
  внутренним. И, что самое печальное, Краус был болен той же болезнью Бехтерева,
  которой болел Павел Корчагин, и которая прогрессировала, всё сильней  и
  сильней поражая его позвоночник. Стараясь не подавать вида, Краус пытался 
  таить эту болезнь, но Климов знал, что его друг серьезно болен, и сильно
  переживал за него.
    - Ты чаю хочешь? - прерывая паузу, посмотрел на немца Климов.
    - Чаю! - О да, хорошо бы! - оживился Краус.
    - Отлично, сейчас кипяток принесу. Степан поднялся с полки и ушел к
  проводнику в самый конец вагона. Через десять минут он вернулся назад с двумя
  парящими стаканами кипятка.
    - О! Какая благодать! - аккуратно приподнялся и сел на полке Краус. - А чай
  у нас есть?
    - Немного есть. Климов поставил чай на стол, достал из внутреннего кармана
  свернутый в пакет листок газеты, развернул его, насыпал по щепотке чая в
  каждый стакан, вновь свернул пакет и убрал назад в карман.
    - Ну вот, держи. Размешивая ложкой чай, подал стакан своему другу Климов.
    - Спасибо! - взял стакан чая Краус и вздохнул. - Эх, жалко сахара нет!
    - Почему нет! - улыбнулся Степан и достал с другого кармана, завернутый в
  платок, небольшой кусок слюдяного сахара. - У нас всё есть! Климов взял нож, 
  расколол сахар напополам и подал один кусок другу.
    - Ну, ты прямо фокусник! - Ха! - Ха! - Ха! - рассмеялся Краус, прикусывая
  сахар  и попивая чай.
      Друзья долго еще сидели, пили чай и разговаривали на разные темы. А поезд
  нес их и нес сквозь заснеженные леса, поля и дали, в Петроград, к короткому и
  последнему их сражению в этой гражданской войне.

      Петроград встретил друзей ледяным, пронизывающим насквозь ветром и мрачным
  свинцовым небом, нависающим над городом своей гнетущей монолитной массой.
  Поезд прибыл на Николаевский вокзал Петрограда  в два часа дня. Получив от
  своего   командования увольнительные до 8 часов утра и взяв машину, Арнольд
  повез Климова к себе домой.
      Берта с детьми проживала во все той же  выделенной Арнольду трехкомнатной
  квартире на Невском проспекте, недалеко от речки Мойки.  Встреча Арнольда с
  семьей была очень жаркой, и хотя из троих детей его еще хоть как-то мог
  помнить старший сын, Генрих, которому было тринадцать лет,  то младшие дети,
  семилетний Марк и пятилетняя дочь Илма,  совсем его не знали.  Но едва они
  услышали от Берты, что к ним приехал их отец, то сразу облепили
  Арнольда со всех сторон, обнимая и повисая на нем.
    - Ну, вы меня совсем задушите и с ног свалите! - немного морщась от боли в
  спине, улыбался и целовал детей Арнольд. Вслед за детьми мужа обняла и
  поцеловала Берта. Затем она познакомилась со Степаном Климовым и провела всех
  в квартиру.
    - Да! - Сколько бы я ни бывал в старых Петроградских квартирах! - Все время
  поражался их роскошному виду! – воскликнул Климов, озираясь по сторонам и
  разглядывая изумительной красоты ажурную лепку стен, потолка и богатые изразцы
  камина. - Что ни квартира, то прямо дворец!
    - Да ну ее эту красоту! - С угрюмым видом отмахнулась Берта. - Не квартира,
  а холодный склеп! - Так будет правильнее сказать! - Хорошо, что у нас в
  детской комнате теплый камин, вот возле него да на кухне у печи мы и ютимся в
  мороз. - А так разве этот колодец протопишь? - Тут и вагона дров
  на эту квартиру не хватит!
      Тем временем день за окном быстро угасал, обозначив, словно пророческим
  багрово-красным закатом, не только завтрашнее кровавое сражение, но морозное
  ветреное утро. Покормив детей, Берта уложила их спать и вернулась в кухню, где
  за столом сидели и выпивали Арнольд со Степаном. Несмотря на то, что кухня эта
  имела такой же высокий потолок, как и другие комнаты, она все же была намного
  теплее за счет своего небольшого размера и большой печи. Размер кухни
  составлял 10 квадратных метров, из которых немалая часть была отведена под
  поварскую печь. Печь эта стояла у стены и занимала треть всей кухни. Так же
  как и камины в комнатах, печь эта была отделана бело-голубой, но местами
  черной от дыма и копоти изразцовой плиткой. На чугунной плите этой печи стояла
  большая алюминиевая кастрюля на три ведра, с замоченным в ней бельем. Рядом с
  печью, у соседней стены, был старый резной шкаф с посудой. Здесь же на стене,
  на гвозде, висело детское железное корыто и терка для стирки белья. Над печью,
  вдоль всей комнаты, свисала пеньковая бельевая веревка. Натянута она была из
  угла в угол и сильно провисла под тяжестью разного белья, развешенного на ней.
  Справа от печи, у высокого арочного окна, уходящего вверх до закопченного
  серого потолка, стоял стол, за которым и сидели фронтовые друзья.
      Стол у комдивов для того голодного времени был накрыт очень богато. На
  развернутой плотной серой бумаге стояли три банки свиной тушенки, одна из
  которых была открыта, и из нее торчали две ложки. Рядом на тарелки лежал
  нарезанный ржаной хлеб, тонкие ломтики наструганного сала, нарезанный лук,
  початая бутылка водки и две пустые граненые рюмки. Здесь же находилась
  бронзовая пепельница в виде чаши, набитая окурками, а рядом лежала пачка
  папирос «Ява» марки «Герцеговина флор». Воздух в кухне был до того накурен,
  насмолен дымом, что этот плотный туман практически слился с ее грязными
  стенами, покрывая своей плывущей серой массой все их огрехи, пятна, сажу и
  закопченную до черноты ажурную лепку.
    - Выпейте с нами, Берта. Предложил Климов.
    - Нет, спасибо. - Пейте, я покурю. Берта подошла к столу, открыла пачку
  папирос «Герцеговина флор», достала одну из них, прикурила и прислонилась
  спиной к кафельной стене печного дымохода.
    - Что стоишь? Возьми стул, присядь, посиди с нами.  Кивнул в сторону
  свободного стула Арнольд.
    - Нет, спасибо, я лучше постою, кости погрею. - Выдохнула облако дыма Берта.
      За те четыре года, которые Берта не видела своего мужа, она заметно
  изменилась. От той рослой, вспыльчивой девчонки (дикой кошки), которая когда-
  то пыталась одна скинуть с седла молодого донского казака, не осталось и
  следа. Теперь это была взрослая женщина сорока лет, с внимательным оценивающим
  взглядом,  уверенно строгим лицом и гордой осанкой. За долгие годы жизни без
  мужа и воспитание одной троих детей, Берте пришлось многое пережить и многому
  научиться. Кроме работы по дому, она также шила и стирала белье на заказ.
  Об этом говорили ее худые мозолистые руки с тонкими бледными пальцами, и то
  разношерстное  белье, которое было замочено в кастрюле на печи и развешано в
  кухне.
    - Расскажи, дорогая, как вы жили все эти годы без меня? - Спросил жену
  Арнольд.
    - Мы то, благодаря твоему командирскому пайку, да моей стирке и шитью на
  заказ, хоть как-то жили! - Стряхнула пепел с папиросы Берта. А другие с голоду
  пухнут! - Голод в Петрограде! Берта замолчала на секунду и продолжила. - У нас
  тут вообще такие страсти творятся! Поморщилась она. - Что жутко становится!
  Берта замолчала на мгновение, но тут же продолжила. - Мне вчера соседка Мария
  рассказала. -  На днях, на Сенном рынке, в мясной лавке, одного мужика прямо у
  прилавка топором зарубили.
    - Боже мой! - Воскликнул Арнольд.
    - Это за что его так? - Спросил Климов.
    - Мясом человеческим торговал, выдавая за говядину. - Посмотрела на Климова 
  Берта.
    - Какой ужас! - Воскликнул Степан Иванович.
    - Да! Еще, какой ужас! - Согласилась Берта. - Но почему творится этот ужас!
  Почему все это происходит?! - Куда делось продовольствие?! Отчего такие
  перебои с хлебом?! Разве об этом мы с тобой мечтали Арнольд, когда жаждали
  революции и перемен?! - Что вообще происходит в стране?! - Нахмурилась Берта.
    - Да, ты права! - Посмотрел на жену Арнольд. - Не об этом мы мечтали! - Но
  все эти проблемы начались не вчера! - Они накопились за годы гражданской
  войны! - Четыре года страна не знала мира! Кругом разруха! Железнодорожный
  транспорт парализован.
    - Да! Поддержал друга Климов. - Паровозов, вагонов почти нет! Все разбито!
  Полный коллапс! Но ничего! - Война закончилась, теперь мы все наладим. 
  Улыбнулся Климов.
    - Наладите! - Только когда?! Берта посмотрела на Климова прохладным
  взглядом. Сколько до этого еще людей от голода и пуль помрет?! - По всей
  стране бунты! - А у нас вон Кронштадт! Кивнула в сторону окна Берта. - Целый
  город взбунтовался! – Да и как им не бунтовать, когда дома жрать нечего! Берта
  замолчала, сделала последнюю затяжку, выпустила большое облако дыма и подошла
  к столу. Затушив папиросу, она налила рюмку водки, выпила ее залпом и
  посмотрела на мужа. - Ладно, я пошла спать, вам я тоже уже постелила. Берта
  собрала сухое белье с веревки и направилась на выход из кухни, но остановилась
  у двери и повернулась. - Вы завтра во сколько уйдете?
    - За нами заедут в семь часов утра! Ответил Арнольд.
    - Через восемь часов! - посмотрел на свои наградные карманные часы Климов.
    - Будьте осторожны, берегите себя. Сказала Берта и вышла из кухни.
      Климов и Краус остались на кухне, они еще долго выпивали, вспоминали
  гражданскую войну, поминали погибших товарищей, и только в два часа ночи,
  покинув кухню, ушли наконец спать.

      Машина К. Е. Ворошилова, как и говорил Арнольд, подъехала к дому в семь
  часов утра. Поцеловав Берту и спящих детей, Краус с Климовым, покинув
  квартиру, выехали на сборы и вскоре прибыли в Ораниенбаум. Здесь их и ждали
  ясное, но ветреное морозное утро и те полки, сформированные из необстрелянных 
  студентов и курсантов, в командование над которыми им и предстояло вступить.
    - Да, Степан! - воскликнул Краус, когда увидел, с какой разношерстной толпы
  сформировано их войско. - Ты как всегда прав! Наши солдаты - безусые курсанты
  да студенты! - Ох и правда, дадут нам балтийцы жару! - Ей Богу, дадут!
      Однако, кроме сводных полков из студентов и курсантов, здесь было и
  несколько боевых полков, которые пришли сюда прямо с фронта. Только вот
  дисциплины в этих полках не было, солдаты не хотели воевать и стремились
  покинуть город, устраивая бузу и не подчиняясь своим командирам. Под страхом
  расстрела зачинщиков волнение в полках все же удалось сдержать, и порядок в
  этих полках на время установился.
      Утром 7 марта Климов и Краус вступили в командование над 210-м и 212-м
  сводными Петроградскими стрелковыми полками. А в 18 часов 45 минут этого же 
  вечера началась массированная артподготовка. Десятки орудий батарей на Лисьем
  носу, в Сестрорецке и Ораниенбауме открыли шквальный сокрушительный огонь по
  отдаленным фортам крепости с целью ослабить мятежников и облегчить наступление
  Красной армии. Били по крепости всю ночь, а на рассвете 8 марта начался первый
  штурм. И уже с первых минут эта операция столкнулась с саботажем и открытой
  изменой! Не успели северная и южная группа по льду пойти в атаку на Кронштадт,
  как появились первые уклонисты и дезертиры. Так отряд курсантов из Петергофа
  всем своим составом перешёл на сторону мятежников! Другие отряды отказались
  выполнять приказ своих командиров и, угрожая оружием, отступили. Но, несмотря
  на трусость и предательство этих полков, было немало и преданных советской
  власти частей, среди которых два верных отряда из полков Климова и Крауса.
  Ведомые своими командирами, они и пошли в тот  последний для комдивов бой.
      Все начиналось как всегда, под крики солдатского ура и шум революционного
  оркестра, который выдувал из медных труб и выбивал из барабана звуки
  интернационала. Покинув берег и оголив сотни штыков, живая солдатская река
  мгновенно заполнила балтийский лед и двинулась на штурм Кронштадта. В это же
  время им на встречу, с фортов крепости открылась бесконечная артиллерийская
  стрельба, которая косила картечью солдат и, разрывая в клочья мартовский лед,
  оставляла кругом черные воронки полыньи. Прорываясь со своим отрядом вперед,
  Климов вдруг почувствовал сильный удар в грудь, а разрыв снаряда, который
  следом разорвался в двух метрах от него, совсем вверг его в черный мрак
  беспамятства!
      Очнулся Степан Иванович от жгучей боли в груди, ощущения сильного холода и
  неприятной промозглой насквозь сырости на спине. Но не это привело его в
  чувство, а то медленное и непрерывное движение, в котором он постоянно
  находился. Сквозь боль и полусознательное состояние, Степан сразу понял, что
  кто-то тащит его по мокрому льду, и, судя по тому, как до нитки промокли его
  шинель и брюки, тащит очень давно. Открыв наконец глаза, Климов увидел яркий
  солнечный закат, тела мертвых и раненых солдат кругом на льду, и нависшего над
  собой своего друга Арнольда Крауса.
    - Арнольд! - преодолевая сухость во рту, пробормотал Климов.
    - Молчи, Степан, тебе нельзя говорить! - морщась от боли в спине, воскликнул
  Арнольд. – Потерпи, уже немного осталось! - Потерпи, друг! - тяжело выдохнул
  Краус.
      К моменту, когда Климов пришел в себя, Арнольд уже около часа, огибая
  трупы погибших красноармейцев и пробитые снарядами полыньи во льду, тащил
  Степана к берегу. Превозмогая боль в спине, и ухватив лямки портупеи Климова,
  он тянул и тянул своего друга по мокрому льду Невского залива. С каждым новым 
  движением ему становилось все тяжелее и тяжелее, не только от усталости и
  мокрой шинели Климова, но и от невыносимой боли в его спине. А рядом, как
  назло, никого не было, чтобы ему помочь!
      Штурм, в котором ранили Степана Климова, был очень скоротечным. Артиллерия
  крепости Кронштадт и линкоров «Севастополь» и «Петропавловск» нанесла
  штурмующим частям Красной армии такой сокрушительный удар, что те из них, кто
  уцелел, бросив раненых и оружие, в панике бежали на свой берег. И только один
  из передовых отрядов Степана Климова смог захватить первую южную батарею. Сам
  Степан Климов в этом бою до батареи не дошёл: он был ранен пулей  в грудь и
  потерял сознание! В момент его ранения Краус был не далёко от него,  метрах в
  пятидесяти. Увидев падение Степана и не зная, жив он или нет, Арнольд
  кинулся к нему, чтобы осмотреть его. В общей панике бегущих бойцов, прижимаясь
  ко льду, он перебежками побежал в обратном направлении, к своему другу. А
  когда приблизился к нему, то понял, что тот жив. Разорвав рубашку, Арнольд как
  мог перевязал ему рану и остановил кровь. Нужно было вытаскивать Климова на
  берег, но кругом никого не было, бой стих. Вокруг только убитые и такие же
  раненые солдаты, стоны которых раздавались со всех сторон. Идти за помощью
  значило потерять драгоценное время, а это могло стоить Степану жизни.
  Осознавая всю сложность своего положения и понимая, что помощи ждать неоткуда,
  Краус ухватился за кожаные ремни портупеи Климова и стал тащить своего друга
  на берег.
      Расстояние до берега в семьсот метров мало-помалу сокращалось! Превозмогая
  боль в спине и едва не теряя сознание, Арнольд тащил и тащил своего друга,
  пока его не заметили с берега и не прислали на помощь двух солдат с санями. В
  это же время десяток саней с санитарами выехали собирать остальных раненых
  солдат. Передав Климова санитарам, Краус сам тут же потерял сознание.

      С того дня, когда состоялся этот последний Кронштадтский бой комдивов
  Крауса и Климова, прошло двенадцать дней. Уже двое суток, как подавили
  Кронштадтский мятеж. Потери в этом сражении за Кронштадт были немалыми. 
  Красные потеряли 527 человек убитыми и 3285 ранеными. Погибло семнадцать
  высших офицеров РККА, делегатов X съезда РКП (б). Мятежники потеряли 1000
  человек убитыми и более 2000 ранеными и пленными. Около 8000 восставших,
  вместе с главой восстания генералом Александром Николаевичем  Козловским,
  успели пересечь границу и уйти в Финляндию.
      Чтобы раз и навсегда отбить желание у балтийцев к мятежу, командование
  Красной армии очень жестоко подавило Кронштадтское восстание. В городе
  начались репрессии, и не только над моряками-балтийцами, но и над мирными
  жителями. По личному распоряжению  Ф. Э. Дзержинского, прямо на месте
  расследование вели солдатские комитеты. Они же выносили приговоры (в основном
  расстрелы) и сами же приводили их в исполнение. Все эти события произошли без
  участия Крауса и Климова, так как они оба уже вторую неделю лежали в военном
  госпитале Ораниенбаума. Этот госпиталь был переполнен ранеными, солдатами как
  Красной армии, так и ранеными пленными матросами.
      Палата, в которой лежал Краус,  была небольшой, рассчитанной на четыре
  человека, но на самом деле здесь находилось шесть человек. Покалеченные
  шрапнелью и измотанные, как мумии, кровавыми бинтами, они своими телами
  занимали всю площадь этой палаты, имея между кроватями лишь узкие проходы. От
  такой плотности раненых в этой тесной натопленной каморке до тошноты воняло
  стойким запахом лекарств, покалеченной плотью, потом и едким запахом мочи из
  отхожих уток!
    - Как ты себя сегодня чувствуешь, дорогой? Склонилась над кроватью мужа
  Берта.
    - Спасибо, родная, сегодня мне намного лучше! Посмотрел на супругу Краус. -
  Скажи мне, ты узнала про Степана? - Что с ним?! - Он жив?!
    - Жив! - Жив твой друг! Воскликнула с улыбкой Берта. – Он тоже здесь в
  госпитале! - Я его на первом этаже нашла!
    - Слава Богу! Облегченно вздохнул Арнольд. - А то я уже подумал, что он
  помер.
    - Да, нет, жив! Воскликнула Берта. - Просил передать привет! - Сказал, как
  поправится и ему разрешат ходить, сразу поднимется к тебе, чтобы поблагодарить
  и обнять своего спасителя. Улыбнулась Берта.
      Так и случилось, едва Климов встал на ноги, он стал каждый день приходил к
  Арнольду. А когда в конце мая Степана Ивановича выписали, он долго сидел у
  кровати друга, беседуя с ним. Затем записал точный почтовый адрес их питерской 
  квартиры и, обещая часто писать, обнял Арнольда с Бертой и уехал. С этой
  минуты жизненные пути друзей на время разошлись. Арнольда ждало долгое
  больничное лечение, ну а Климова – дорога домой и нелегкая работа по
  восстановлению народного хозяйства. Прибыв в Царицын и получив назначение на
  должность первого секретаря городского комитета партии станицы Трехостровской,
  Климов вернулся, наконец, домой.
      Родная станица встретила его опустошённым, мрачным видом  полуразрушенных,
  разграбленных и просто брошенных домов. Обезличенная наполовину, она в общей
  людской массе своей состояла в основном из стариков, баб и детей. От той
  большой, крепкой станицы, какой она была до революции, не осталось и следа!
  Беспощадная гражданская война и дальнейшая борьба с контрреволюцией на Дону
  истребили большую часть взрослого мужского населения. А те из белоказаков, кто
  еще сражался в строю, с победой красной армии, опасаясь расправы над собой и
  близкими, побросали свои курени и, погрузив семьи и скарб на обозы, двинули
  вслед отступающей белой армии барона П. Н. Врангеля  к морю в Крым. Этот
  драматичный исход белоказаков с родной земли красочно описал в своем романе
  «Тихий Дон» советский писатель-классик М. А. Шолохов.
      Приняв в управление разрушенное хозяйство, Климов с несколькими
  активистами, теми красными казаками, которые, также как и он, вернулись с
  фронта, начал налаживать советскую власть в станице. Поселился он в одном из
  брошенных куреней белого казачьего офицера, где и жил один, часто вспоминая о
  своей семье.
      Однажды поздним вечером, примерно через неделю после возвращения Климова в
  станицу, за окном его дома на улице послышались шаги и какая-то возня. Степан
  в это время еще не спал: он сидел за столом, освещенным керосиновой лампой, и
  работал с партийными документами. Услышав эти шаги, Степан Иванович взял лампу
  со стола и подошел с ней к окну. На улице шел теплый майский дождь,  заливая
  струями окна его дома. Рассмотреть сквозь эти мокрые стекла что-либо было
  невозможно, и все же Степан заметил, как какие-то тени собрались у порога
  дома. Они прошли в сторону крыльца, и через секунду раздался стук в дверь.
  Степан с лампой вышел в сени и открыл входную дверь. Свежий влажный воздух
  ворвался в сени и наполнил легкие Климова прохладным кислородом. На пороге
  стояло пять мокрых фигур: трое взрослых – мужчина, женщина и молодой парень –
  и двое детей: мальчик и девочка.
    - Ну, здравствуй, дорогой! - послышался знакомый женский голос. - Вот и мы
  пришли!
    - Ксения! - Узнав жену, вскрикнул Климов.
    - Папа! - Папа! - закричали дети и кинулись обнимать отца, облепив его  со
  всех сторон.
    - Ах! - Вы мои родные! - стал обнимать жену и детей Степан. - А выросли то
  как!
      Мокрые с головы до ног, жена и дети еще несколько минут обнимали Степана
  Ивановича, вымочив его насквозь. Затем они ослабили свою хватку, и Климов
  подошел к пожилому мокрому мужчине и обнял его.
    - Здравствуй, Кирилл! - Спасибо тебе за то, что спас мою семью, брат!
    - Здравствуй, Степан! - улыбнулся монах и тоже обнял Климова. - Только я,
  как ты знаешь, уже давно не Кирилл, а иеромонах Михаил.
    - Какая разница, брат! Какая разница! Главное, что ты есть у нас! Наш ангел
  хранитель! - обнял еще раз своего шурина Степан.
      Этой ночью в окнах дома Климова свет горел до глубокой ночи. Накормив
  детей и уложив спать, Степан, Ксения и отец Михаил еще долго разговаривали
  между собой о прошедшей гражданской войне и о том, что им всем довелось
  пережить за эти страшные годы. Спать они легли далеко за полночь, а рано утром
  отец Михаил разбудил Степана, чтобы попрощаться с ним перед уходом.
    - Куда ты так торопишься? Протирая глаза и зевая, спросил Климов. - Пожил бы
  еще пару дней у нас!
    - Не могу, Степан. - Я же монах, мне нельзя долго находиться в миру! - Да и
  тебя, партийного человека, я не хочу «лишний» раз компрометировать! -
  Улыбнулся отец  Михаил.
    - Но я… - Попытался что-то сказать Климов, но отец Михаил перебил его.
    - Так надо, Степан. - Твоей семье и тебе больше не грозит опасность! -
  Поэтому я ухожу, но всегда буду рядом. - Оставайтесь с Богом. Монах
  перекрестил спящую сестру детей, обнял Степана и направился к двери. Однако,
  открыв дверь, он неожиданно остановился на пороге и повернулся.
    - Да, чуть не забыл! - Вот еще что я хочу тебе сказать. - Нахмурил лоб
  монах. - Ты лучше забирай к себе своего друга оттуда к себе! - Он там не
  выживет, помрет! - Езжай и поскорей забирай его! - Воскликнул отец Михаил и,
  выйдя вон, захлопнул за собой дверь.
      Услышав странные слова, Степан замер, на минуту обдумывая, к чему они
  вообще были сказаны и какой смысл несут в себе. Не найдя ответа, он захотел
  уточнить и выскочил на улицу, пытаясь догнать отца Михаила и спросить, что тот 
  конкретно хотел ему сказать. Но на улице отца Михаила нигде не было, как будто
  он и вовсе на нее не выходил.
      Ранее утреннее солнце, едва пробив свои лучи сквозь плывущие по небу
  размазанные тучи, робко освещало мокрую от ночного дождя траву и большие лужи
  на дороге. Легкий туман полупрозрачной вуалью тихо волочился над Доном, а
  вокруг было безмолвно, безлюдно и очень тихо.
    - Прямо мистика какая-то! - Оглядывался по сторонам Степан, пытаясь найти
  взглядом отца Михаила, но его нигде не было видно. - Как он мог так быстро
  уйти?! - Ведь прошло не больше пяти минут, как он вышел. Но на это ответа не
  было. Климов еще раз глянул по сторонам и ушел домой.
      Ответ на свой не заданный отцу Михаилу вопрос Степан получил через неделю.
  Тогда, в один из дней, почтальон принес ему  письмо с Петрограда от его друга
  Арнольда Крауса. Распечатав конверт, Степан с удивлением заметил, что письмо в
  этот раз было написано не его другом, Арнольдом, а его женой Бертой, и
  содержание этого письма было печальным.
      «Здравствуйте, Степан Иванович. Пишет вам Берта Краус. Как вы там
  поживаете? - Надеюсь, что вы нашли свою семью, и у вас всё хорошо, живёте
  счастливо! Мне очень хотелось бы, чтобы всё было именно так. Будьте хоть вы
  счастливы, раз нам счастья нет! Не хотела вам жаловаться, но у Арнольда дела
  очень плохие. Болезнь его после того, как он вас вытащил раненого,  стала
  быстро прогрессировать, и он теперь почти не ходит, а всегда лежит! Врачи
  говорят, что этот надрыв спины усугубляет еще наш сырой питерский климат.
  Советуют нам переселиться в Крым или куда-нибудь на юг России,  в деревню, где
  тепло и свежее молоко! Но куда мы можем уехать? Ведь у нас там никого нет!
  Ладно,  что говорить об этом. Напишите, как вы живёте? Пишите, не забывайте
  нас. С почтением, Берта Краус.»
    - Да! Вот такой я товарищ! - Совсем с этими делами про своего друга забыл! -
  Вздохнул с грустью Степан. - А ведь он мне жизнь спас! – Из-за меня свою спину
  подорвал!
    - Послушай, Степа, - робко обратилась к мужу Ксения. - А может, ты твоего
  друга с семьёй к нам в станицу заберешь? Жильё свободное, ты сам говорил, у
  нас пока ещё есть, и климат тёплый!
    - Что?! - неожиданно воскликнул Степан. В его памяти отчетливо вспомнились 
  слова отца Михаила. - Ты лучше забирай поскорее своего друга оттуда! -
  Забирай! -  А то он там не выживет, помрёт!
      Поражённый такой очередной прозорливостью родственного монаха, Степан
  рассказал Ксении об этом и, подготовив брошенный дом беглого казачьего
  полковника, лично сам поехал за семьёй Краус в Петроград. Так летом 1921 года,
  оставив Петроград, семья Арнольда и Берты Краус переехала на постоянное место
  жительства в станицу Трехостровскую Иловлинского уезда, тогда ещё Царицынской
  губернии.