Книга четвёртая - часть вторая - глава третья

                Глава третья

       Очередное испытание, которое меня будет сопровождать в четырёх стенах. Испытание интеллектуальное. Оказывается, им способна стать даже книга. Название этой книги – «Война и мир».
       ...«Война и мир» – это дорога в бесконечность вдоль дымно опутанных, с багряно-заревыми просветами и кровоподтёками, облаков... Она то морозит дыханием логики и морали, то греет, как походным костром старых вояк, земным притяжением масштабного повествования, а то, как мерцающая иллюзия, – полутепла-полухолодна...
       Читать «Войну и мир» – всё равно что быть глазами прикованным к часовой стрелке. Что в жизни мчится на всех парах или едва зыблется – в книге Толстого оно – длится и длится...
       В ней всё пером пропахано, всё сжито могучими пластами.
       Но я с трудом взбирался и спускался по толстовским пластам: они всё наслаивались, чередовались, ширились, разветвлялись; в тектонических трещинах романа-эпопеи окончательно не разрывались – не теряли нитей...
       Как если бы одни звёзды с ослепительной грацией вылетали – из других! – массивно разрастались на лету... Но под давлением таких бесконечных разрастаний самый воздух книги тяжелел...
       Не знай я, что это «Война и мир» Толстого, я никогда бы не дочитал роман до конца. «Только, – думал я, – один вечер у Анны Шерер, с которого книга начинается и на котором постепенно, не спеша, гостями собираются вместе её герои (многие – хоть не все – из играющих в ней наиболее заметную роль), – этот вечер в ней тянется столько, что не дочитаешь и до утра...» А на следующих страницах меня ещё ждали впереди: и кровопролитные сражения, и задушевные беседы у домашнего очага, и первый бал Наташи Ростовой, и девичьи гадания в святочную ночь, и ещё многое – всё, чем, казалось бы, книга несказанно богата... Но мне, читателю, приходилось преодолевать в себе внутреннее (вполне естественное) сопротивление разматывающемуся – медленно-медленно, со столькими подробностями – словесному клубку...          
       В детстве я иногда брал в руки этот роман – пусть ещё был мал, чтобы его прочесть – листал страницы в надежде отыскать в нём редкие чёрно-белые картинки, язык которых тогда понимал лучше... «Если бы, – думал я теперь, – в детской литературе существовало что-нибудь, написанное с насилующим неокрепший мозг искусством, и если бы ребёнок упорно старался трудную книгу одолеть – может, у этого ребёнка не всё в порядке с психикой?»
       В роман Толстого гляжу, как в зеркало... своей болезни. 
       Пускай в сновидениях моих есть отдушина – они долги, но скоротечны. Явь же для меня слишком длинна, слишком обременена психическим нездоровьем и, подобно событиям книги «Война и мир», движется со скоростью часовой стрелки...

       Голос Дон Кихота: ...Но уж со мной – не соскучишься!.. 

                СОН ДОН КИХОТА

       Дон Кихота и Санчо Пансу с земли неведомая сила увлекает в ночное небо.
       Над ними тучи – без единого звёздного просвета. Под тучами Дон Кихот и Санчо летят неведомо куда...
       Вдруг они оба слышат... кажется – голоса с земли...
       Голоса обволакивает кромешная тьма; голоса раздувает ветер, который попутно с Дон Кихотом и Санчо несётся вдоль туч.
       – Кто нас, клириков, – говорит один голос, – защитит от иноземцев-язычников и от рыцарей?
       – И те и другие грабят наши храмы! – ему вторит другой голос.
       – Богатства наших монастырей, в которых мы, монахи, и постимся и посылаем мольбы свои ко Всевышнему, – их есть кому сделать предметами украшения собственной мирской славы!
       – Не только от рук язычников, которые устраивают настоящую резню, но иногда и от рук рыцарей гибнем мы, слуги церкви... 
       – Мы перед ними безоружны!
       – Тогда: укрепим наши монастыри, как крепости!
       – Сами защищать их с оружием в руках мы, представители духовенства, не будем: наша христианская вера не велит нам носить оружие.
       – Так наймём для этого стражу из мирян, наших единоверцев! Чтобы ни язычники, ни рыцари не могли так запросто разорять святые обители и проливать кровь слуг церкви!..
       Голос с библейских страниц:
       – «Не копите себе богатств на земле, где моль и ржавчина портят их и где воры, забравшись в дом, крадут. Вы же копите себе богатства на небе, где ни моль, ни ржавчина их не испортят и где воры, забравшись, не украдут. Ведь там, где богатство твоё, будет и сердце твоё [70]».
       Голос – в ответ:
       – Господи, Ты, как всегда, не вовремя!.. – голос в небе обрывается...
       Санчо обращается к Дон Кихоту:
       – Что скажете на всё это, сеньор Рыцарь Печального Образа?
       – Скажу тебе, Санчо: то, что мы слышали, – это ещё про совсем других рыцарей; ещё не про тех, которых святая церковь направит на путь истинный.
       Тут до Санчо и Дон Кихота доносится голос, торжественный и величавый:
       – «Щит их (рыцарей) да будет прибежищем слабого и угнетённого; мужество их да поддерживает везде и во всём правое дело того, кто к ним обратится».
       – Это, – разъясняет Дон Кихот Санчо, – текст из книги рыцарских законов; для тех, кого посвящали в рыцари, многое из неё читалось вслух...
       – И рыцарей церковь перестала опасаться? – спрашивает Санчо у Дон Кихота. 
       – Духовенство понадеялось на то, что христиане больше не будут воевать с христианами, а от мусульман и язычников король и его рыцари сами будут защищать соборы и монастыри... 
       Снова в ночи раздаются голоса:
       – Братия! Король и его рыцари очень недовольны!
       – Что такое?
       – Они говорят, в наших храмах и монастырях хоть и нет оружия, но слишком много других вещей, которыми можно запастись для военных нужд. На войне для наших врагов святые обители представляют слишком лакомый кусок. Король и его рыцари нас упрекают, что, защищая клириков, рискуют жизнями, а мы, совершающие свои пышные обряды, вооружены только постами да молитвами...
       Гробовое молчание...
       Но вот опять слышатся чьи-то голоса:
       – Блаженный Августин говорил: «Цель всех войн – мир»...
       – Так ли это?..
       – Вне всяких сомнений. Сам Бог говорил устами блаженного Августина!..
       Дон Кихот на это отзывается:
       – И я так считаю! Слово богословского авторитета для меня закон. Мой рыцарский меч также служит установлению мира во всём мире!
       Вдруг слышится отчаянный вопль:
       – О Аллах! Крестоносцы захватили Иерусалим, а нас, его жителей, – вырезают!!!..
       – И это – в том самом городе, который христиане считают святым?!..
       – Вот они, рыцари! Вот они, христиане! Те ещё фанатики!..
       Снова раздаётся душераздирающий голос:
       – Крестоносцы захватили наш православный Константинополь! Крестоносцы грабят и убивают!!!..
       Над летящими в небе Дон Кихотом и Санчо всё те же тучи. В темноте с высоты им земли не видно...
       Тут они слышат голос – совсем иной:
       – Я Дева Мария! Я – сама добродетель! Я – сама непорочность!
       Несмотря на смысл произнесённых слов, в женском голосе слишком ощущалось что-то сладкозвучно-привораживающее... Но Дон Кихот никак не обращает на это внимание. Он никого и ничего не боится. Он верит в сверхъестественное. Оно только подзадоривает его в рыцарстве. Но порой его пугало, если – как Дон Кихот полагал – ему, и вправду, что-то мерещилось: слишком уж коварны колдовские чары!.. Однако сейчас он их не чует.
       Дон Кихот тут же откликается:
       – Хвала тебе, о Божественная Дева Мария! Слава Богу нашему, Иисусу Христу!   
       Затем Дон Кихот и Санчо услышат голос, совершенно не отличающийся от предыдущего да с такой же приманивающей сладкозвучностью:
       – Я ваша Альдонса, сеньор рыцарь! Я та женщина, которую вы окрестили «Дульсинеей Тобосской» и о которой на страницах романа Сервантеса вы говорили: «Мне достаточно воображать и верить, что добрая Альдонса Лоренсо прекрасна и чиста, а до её рода мне мало нужды... Более, чем что-либо, возбуждают любовь две вещи, каковы суть великая красота и доброе имя, а Дульсинея имеет право гордиться и тем и другим».
       Дон Кихот слушал как зачарованный... Но Санчо... тот потрясён!
       – Сеньор Дон Кихот, – опешивший Санчо спрашивает, – вы ничего не заметили?
       – Нет. А что?
       – Пресвятая Дева и крестьянская девушка Альдонса говорят одним и тем же голосом! И притом таким... как бы вам сказать...
       – Я, Санчо, видел Альдонсу, а она – видела меня – только несколько раз в жизни: наши взгляды встречались – так, мимолётно... А голоса её никогда я не слышал... Но если рыцарь избирает даму сердца, по которой воздыхает и на которую молится, на земле он вверяет ей свою честь так же, как и Пресвятой Богоматери, нашей небесной покровительнице. Почему бы моей даме сердца и Деве Марии не говорить одинаковыми и прекрасными голосами?
       Но здесь оба они снова услышат точно такой же голос и с тем же колдовским сладкозвучием:
       – Сеньор рыцарь! Я ваша Дульсинея Тобосская! Вы – если сослаться на книгу Сервантеса – меня никогда не видели, но верите, что я существую. Я точь-в-точь такая, какой вы меня описывали на страницах его романа: «безупречная красавица, величавая, но не надменная, в любви пылкая, но целомудренная, приветливая в силу своей учтивости, учтивая в силу своей благовоспитанности и, наконец, бесподобная в силу своей родовитости, ибо на благородной крови расцветает и произрастает красота, достигающая более высоких степеней совершенства, нежели у низкого происхождения красавиц».
       Дон Кихот и Санчо – оба слушали это с разинутыми ртами. Женский голос умолк, – а они всё ещё никак не могут поверить услышанному. Для Дон Кихота нет и не может быть двух Дульсиней!.. «Дело рук злых волшебников? – спрашивает он себя. – Но злые волшебники никогда ещё так не покушались на самое святое – для меня, рыцаря, христианина!.. Нет, скорее... сам Сервантес в романе что-то перепутал...»
       До Дон Кихота и Санчо доносится ещё один женский голос. Но который нисколько не похож на слышанный ими ранее: в нём была своя, старушечья, мягкость:   
       – Я Мириам (вы зовёте меня «Мария»), мать Иешуа (или «Иисуса»), человека, которого христиане считают Богом. Я забеременела и родила его, как все женщины зачинают и рожают своих детей. Я его вырастила, вынянчила!
       – Я Йохосев (по-вашему – Иосиф), муж Мириам. Христиане верят, что моя жена якобы забеременела Иешуа от Святого Духа, а не от мужа. Однако нет ничего пошлее сказки о непорочном зачатии!..   
       – А я – Иешуа, сын Йохосева и Мириам. Что сказано моими отцом и матерью, то подтверждаю! А иначе на кого бы я был похож? На Дон Кихота, который, – помимо того что он как христианин верит в моё непорочное зачатие, – принимает за чистую монету всё, рассказываемое в испанских романах о странствующих рыцарях. Что рыцари действительно сражались с чудовищами, похищавшими прекрасных дам; встречали на своём пути злых волшебников, добрых фей... Или я был бы похож на Санчо Пансу, который, слыша обо всём этом от Дон Кихота, ему верил, даже несмотря на свою житейскую смекалку и прагматичность... 
       – Или вы, – это кто-то ещё откликнулся, также для Дон Кихота и Санчо невидимый, – вы стали бы похожи на Иванушку-дурачка, удачливого героя наших – русских – народных сказок. Вот только в жизни таким Иванушкам-дурачкам везёт куда меньше... А Санчо Панса – это во многом и есть НЕСКАЗОЧНЫЙ Иванушка-дурачок!..
       До Дон Кихота, до Санчо Пансы – ветер снова что-то доносит: что именно – поначалу они не могут разобрать. Наконец, когда ветер становится всё тише, а слова (и притом – им обоим хорошо знакомые слова!), которые он несёт, уже не заглушая, слышатся всё отчётливее, Дон Кихот и Санчо опять поражены: это с ними... голосом самого САНЧО заговорил роман Сервантеса:
       – «...Став же королём в своём имении, я буду делать, что хочу, делая же, что хочу, я буду жить в своё удовольствие, живя же в своё удовольствие, я буду наверху блаженства, а кто наверху блаженства, тому и желать нечего, а коли нечего желать, так и дело с концом, лишь бы поскорей графство, а там – слепой сказал: “Посмотрим”».
       Слыша себя – такого – из книги, Санчо говорит Дон Кихоту:
       – Уже потом, когда я стал губернатором острова Баратария, я не казался людям таким простачком-дурачком! Конечно, – продолжает Санчо, – вы, сеньор, знаете: на том острове я не собирался брать власть целиком в свои руки. То, в чём я, неграмотный крестьянин, совершенно не разбирался, за меня должны были делать мои приближённые... Всё-таки, надеюсь, – в голосе Санчо звучит неподдельное простодушие, – мне там нельзя было отказать в мудром и справедливом отношении к своим подданным. Но мои приближённые... Натерпелся я там от них! Пока сам не выдержал, – и от них не сбежал обратно к вам, сеньор, с того острова!.. 
       И – в подтверждение слов Санчо о его бегстве оттуда и возвращении к Дон Кихоту – оба они в ночи слышат голос герцогини (тоже одной из героинь романа Сервантеса):
       – Твоё, Санчо, «правление» так называемым «островом Баратария» оказалось фикцией! (Был бы тогда с тобой сеньор Дон Кихот, он бы смог отличить остров от материка и разъяснить тебе, дурачок, в чём их разница.) Но с герцогом мы оба обманули – и тебя, и Дон Кихота! Твой господин тоже поверил, что мы сделаем тебя губернатором – что ты получишь в руки власть на блюдечке с голубой каёмочкой! Два лопуха – вот вы кто!
       – Ах, вот как вы заговорили! – негодует Дон Кихот. – Не ожидал я от вас такого!..
       – А вы думали (это уже голосом герцога говорила ночь), мы с герцогиней не имеем никакого отношения к издевательствам над вами обоими? Наша прислуга хорошо помучила вас в нашем замке, сеньор Алонсо Кихано! (Ведь вы, идальго, объявивший себя рыцарем Дон Кихотом, на самом деле никакой не «дон»; это мы с супругой «доны», оттого что знатнее вас.) А Санчо, вашего так называемого оруженосца, во время нескольких дней его «губернаторства» наши люди – якобы его приближённые – так взяли в оборот, что у него отбили всякую охоту быть там «губернатором»...
       Тишина...
       Кажется, Дон Кихота и Санчо физически захватила власть ночи. На пределе умопомрачения, Дон Кихот, в ржавых доспехах, хочет злодейку ночь... вызвать на бой!!.. Но он даже не в силах у Санчо потребовать свои копьё и меч – будто ночь-жандармка наступила Дон Кихоту на горло...               
       Вдруг – снова раздаётся голос: женский, молодой:
       – Я – Альдонса Лоренсо! НАСТОЯЩАЯ!
       Что это?! В голосе одновременно слышались и боролись между собой отчаянье и надежда...      
       Дон Кихот уже не знает, чему можно верить, а чему нет. В известных ему рыцарских романах зло существует в виде страшных чудовищ, мерзких колдунов. Но теперь его ум подвергся новому испытанию: то Дон Кихот был введён в заблуждение, кому голоса принадлежат, то ими поведанное ему походило на правду. А самые знатные господа, которые к нему, как он думал, не были дурно расположены, – они оказались хуже всех чудовищ вместе взятых...      
       Молодой женский голос продолжает:
       – Я понимаю ваши сомнения, сеньор: можно ли мне верить? Я этого не требую... Зато знаю: вы, сеньор Алонсо Кихано по прозвищу Добрый, с моим именем на устах, сделались рыцарем Дон Кихотом Ламанческим. Я также знаю: вы, когда вызывали кого-то на поединок, выдвигали условие: не важно, знал ли меня, «Дульсинею Тобосскую», в лицо, слышал ли мой голос ваш противник: если он будет вами побеждён, он должен будет меня, даму вашего сердца, признать лучшей женщиной в мире... Ты не ревнуешь? – вдруг женский голос шаловливо обращается к кому-то другому, для Дон Кихота и Санчо тоже невидимому.
       – Конечно нет! – отвечает молодой голос – мужской. – Если бы мы с тобой, Альдонса, жили во времена рыцарей, и были сами королевской четой, меня, как своего покровителя-сюзерена, удостоил бы великой чести рыцарь, избравший тебя дамой сердца и молившийся на тебя, как вассал на свою госпожу...
       Ещё один мужской голос – немолодой – на всё это отзывается:
       – Простим оплошность Сервантеса! Написав первую часть «Дон Кихота», он лишь спустя годы приступил ко второй части. Сервантес мог забыть о вашем, Альдонса, существовании как женщины, которая для Дон Кихота является олицетворением небесной, высшей мудрости. И потому вложил в его уста восхваления уже другой Дульсинеи Тобосской, которая стала жить только в его собственном воображении, но, как живая, олицетворять ту же небесную высшую мудрость: во второй части книги Сервантеса Дон Кихот верит в реальное существование такой Дульсинеи...   
       – Извините, сеньор, – в прежнем молодом женском голосе слышится недоумение. – Я в этом ничего не понимаю. «Небесная, высшая мудрость»? Я молюсь Богу нашему, Иисусу Христу, Пресвятой Богородице. Признаю их наделёнными мудростью свыше... Но как могу я, простая смертная, быть приравнена к святому, Божественному?..
       – Дон Кихот, – отвечает тот же немолодой мужской голос, – он подражает доблестным героям испанских рыцарских романов. Там у каждого рыцаря есть прекрасная дама. Каждый из них возносит её на божественную высоту. Поручает ей свою честь, своё имя. Но этого недостаточно: там рыцари сходятся в поединках, чтобы узнать – чья дама сердца, и вправду, достойна быть вознесённой столь высоко. И кто из рыцарей побеждает, тот и стяжает славу даме сердца.
       Следующий мужской голос (вероятно, из Средневековья) – раздаётся, как из трубы:             
       – Я – рыцарь, и говорю от имени настоящих рыцарей, не посрамивших это звание. В сражениях мы, как никто, держимся друг за друга. Среди нас находятся и рыцари, у которых есть своя прекрасная дама. Это не значит, что все они, как Дон Кихот, шатаются по дорогам и только и делают, что вызывают на поединки других рыцарей во имя земного воплощения «небесной, высшей мудрости» в лице кого-то ещё, кроме Бога и Девы Марии. При посвящении в рыцари нас наставляют верно служить «БОГУ, ГОСУДАРЮ и ПОДРУГЕ»! Но, крепко держась на этих трёх столпах, мы, суровые, как наши замки, не страдаем чрезмерной галантной изнеженностью. И философически не парим, подобно донкихотам, в облаках такой еретической галиматьи книжных героев уже не нашей рыцарской эпохи!..   
       Дальше голоса ночи, один за другим, разрывают тьму:            
       – Дон Кихот (если верить роману Сервантеса) слышал из уст духовного лица слова о том, что испанским рыцарским романам надо устроить аутодафе.
       – А духовное лицо, в свою очередь, услышало из уст Дон Кихота, что такого же аутодафе заслуживают посягающие на рыцарские романы.
       – Два инквизитора – ни дать ни взять!
       – И ЭТО ГОВОРИЛИ  В Ы, СЕНЬОР ДОН КИХОТ?! ГДЕ ВАШЕ  Д О Б Р О Е  И М Я?!
       Последние слова принадлежали устам Альдонсы – если Дон Кихот мог верить уже знакомому голосу.
       Дон Кихот, в морщинах старческой печали, делается мрачнее всех туч, нависших свинцом над ним и над Санчо, с ним по-прежнему летящем неведомо куда...
       – Неужели, – спрашивает Дон Кихот, – вы, о моя Дульсинея Тобосская, действительно так считаете? Неужели все мои подвиги были напрасны? И даже тогда, когда я, полуголый, бичевал себя во имя ваше...
       – В испанских рыцарских романах, – отвечает голос Альдонсы, – там, как теперь я знаю, только исходы рыцарских поединков решают, чья прекрасная дама воистину божественна. Вы же заранее уверены, что я – только я одна – из всех прекрасных дам стою на недосягаемой высоте. А значит – никому из других рыцарей вас не одолеть, ибо вы свою честь вверили мне. Даже если ваш противник поставит условие: в случае своей победы признать его даму сердца выше «Дульсинеи Тобосской»...
       – Кто из рыцарей способен победить меня, Дон Кихота Ламанческого?!       
       – Сеньор Дон Кихот! Может, вы не поверите. Но я вам говорю наперёд. Помните Самсона Карраско? Вашего молодого односельчанина? Этот человек, переодетый рыцарем и под забралом прячущий от вас лицо, в поединке выбьет вас из седла! Однако вы не сдержите ему данного вами перед поединком слова: не признаете его даму сердца божественнее вашей... Не отречётесь от меня! Для вас святое имя окажется дороже... рыцарской чести!..
       Молодой мужской голос – того, к кому уже раз обращался голос Альдонсы, – к этим её словам добавляет:
       – Может, кто-то из князей мира сего скажет: «Дон Кихот – пусть и потомок рыцарей, – напоминает шута. Шуту дозволено говорить горькую правду, только строя из себя дурачка. Но Дон Кихот считает своё воинственное шутовство борьбой с неправдой! Борьбой? Мы, короли и королевы, доны и доньи, не ослышались?!..» Однако вы, сеньор Дон Кихот, даже в самом страшном унижении – когда решите, что ваша рыцарская честь посрамлена, – сохраните честь – человека. А иначе – грош цена была бы вашему рыцарству.
       – Вот такая диалектика! – раздаётся уже чей-то другой женский голос. Голос – очень уверенный.
       Дон Кихот немало озадачен: он никогда не слышал таких учёных слов из уст женщины. Конечно, когда в этой разноголосице – диалоге разных эпох – на равных правах принимают участие и мужчины, и женщины, есть от кого ждать сюрпризов!
       Но вот, из всех мыслимых и немыслимых сюрпризов, настаёт очередь самому главному.   
       – Это всё – правда! – прорезает тьму, наверное, самый приободряющий из мужских голосов. – И о шутовстве, и о чести, и даже о диалектике! Кому, как не мне, об этом знать: вечно молодому – и, одновременно, зрелому – в своей всемирной отзывчивости!
       Нет, читатель, это не голос Пушкина, как можно было бы подумать...
       – Кто-о вы? – в этом вопросе многие из прежних летучих голосов сливаются воедино.
       – Я Тиль Уленшпигель, ДУХ ФЛАНДРИИ [71] во плоти!
       – Я Неле, – за ним следует и женский голос, – СЕРДЦЕ ФЛАНДРИИ [71]! Я – жена и возлюбленная Тиля! Мы вдвоём – никогда не состаримся, никогда не умрём!..
       Затем голос Неле обращается к Дон Кихоту:
       – Скажите нам, сеньор Дон Кихот: вы когда-нибудь любили? Любили так, как любят женщину, а не почитают, как икону?
       – Не знаю... не помню...
       – А ты, Санчо? – спрашивает голос Неле.
       – У меня, – отвечает Санчо, – есть любимая жена, и дочь у нас есть, которую мы безумно любим.
       Снова голос Тиля:
       – Каждый человек имеет право сам разбираться в своих чувствах. Но святое имя без настоящей любви – это не про нас с Неле! Без любви я не сказал бы о себе – так, как через несколько веков скажет великий русский поэт Александр Блок:

                Со знаньем несказАнных очертаний,
                Как с факелом, пройти.
 
       – Сеньор Дон Кихот! – продолжает голос Тиля. – Мы с Неле тоже знаем, что вы потерпите поражение в последнем вашем поединке. И ещё – что, пройдя через такое испытание, излечитесь от безумия.               
       – Однако, – подхватывает голос Неле, – мы с Тилем не хотим, чтобы ваш разум снова к вам вернулся – такой ценой. Нам будет больно, если живущий в вашей душе рыцарь не перенесёт такого удара... Но вы, сеньор Дон Кихот, можете излечиться – по-другому!
       Дон Кихот, не без удивления, спрашивает:
       – Каким же образом, и от какого такого безумия, я могу выздороветь?
       На что голос Тиля отвечает: 
       – Это случится – когда взойдёт солнце... Тогда у вас, сеньор Дон Кихот, больше не будет оружия и доспехов, которые – ещё со времён ваших предков, рыцарей Средневековья, – давно обветшали... Зато солнечное сияние облачит и вас, и Санчо в другие, невидимые доспехи... Тогда вы вдвоём УВИДЕТЕ: и меня, Тиля, и Неле – со мной!..
       Голоса смолкают.   
       Ночь уходит, тучи рассеиваются...
       Наступает утро.
       Дон Кихот и Санчо парят выше радуги!
       Перед ними появляются в небе, как спаянные, два юных светящихся тела – две живые души. Они давно с себя сбросили нищетой изношенные одежды. Прежде: он – донкихотствовал куда лучше самого Дон Кихота, она – делала вместе с ним то, что можно назвать единой миссией на двоих. Но бесконечное донкихотство – без устали, в поте лица – оно даже их, которых люди считали бессмертными, придавило бы смертельной тяжестью... Однако они не пожелали умереть; быть положенными в два одиноких гроба и, под истлевающими саванами, обнажиться костяной долговечностью двух скелетов... Нынче: люди с земли – и стар и млад! – глядят на них обоих, дивятся их нагому свечению в высоте: глядят как на своих вечных спутников, которые одарены сами и одаряют несметные пространства зазеркальностями игривых солнечных зайчиков!..
       Дон Кихот и Санчо знают, кто они, эти двое: Тиль и Неле, как и было обещано, – явились с восходом солнца! И тоже – поднялись выше радуги!
       Дон Кихот уже знает о них и остальное: они не всё рассказали о себе ему и Санчо; но у сна есть свои тайные «позывные»; сон может ими сообщить сновидцу всё, что захочет... 
       Голос с земли:
       – Сограждане! Фламандцы! Многим из вас Тиль и Неле – вместе со мной, их преданным другом Ламме Гудзаком – встречались на раскинувшихся дорогах нашей Фландрии... Вон они, Тиль и Неле, – парят над нами! Уже – вместе с Дон Кихотом и Санчо Пансой!.. Ах, если бы мне полететь – туда, где они! Может, им ведом секрет: как сделать, чтобы тяжёлые, опухшие ноги старого Ламме, со всем грузным телом, оторвались от земли?..    
       Откуда-то им – уже из века двадцатого – заиграет чистая мелодия: это «Жаворонок [72]» Ариэля Рамиреса. (Может, читателю она знакома по заставке к телепередаче «В мире животных».) Так в феерическую картину вливается лирическая струнка...
       ...Дон Кихот забывает, что он для Санчо Пансы есть природный господин, идальго... Забывает про крестовые походы... и прочие невзгоды... Молодящая струнка «Жаворонка» зазвучит в Дон Кихоте – головокружительной, уже БЕССРОЧНОЙ, подпиткой!!!.. 
       Во власти точно таких же светлых чар оказывается и нестарый Санчо! Он тоже забывает, что был слугой и оруженосцем того, кого считал своим сеньором. Но это не умаляет его дружеской преданности Дон Кихоту. Бессонную и утомительно красноречивую ночь они вдвоём миновали. Наконец-то им обоим – и Дон Кихоту и Санчо Пансе – доведётся поблаженствовать от всей души!..

       Санчо Панса: Я проснулся, когда ещё только рассвело, а сеньора Дон Кихота не добудиться никак...
       Сервантес: Друг мой, Санчо! Дон Кихоту больше не проснуться...


70 Евангелист Матфей, «Радостная Весть», гл. 6, стихи 19 – 21.
71 Из книги Шарля де Костера «Легенда об Уленшпигеле».
72 Так называется это сочинение Ариэля Рамиреса в инструментальной версии Поля Мориа. В оригинале – это отрывок из кантаты для хора «Рождество Господне» на музыку Ариэля Рамиреса и слова Феликса Луна и называется «Паломничество».