Фотография

На новом железнодорожном вокзале в Виннице до сих пор как будто оставалось присутствие праздника, хотя ощущалась уже и привычная малороссийская провинциальная тоска. Спустя два года после открытия новой станции на дороге Киев – Балта – Одесса торжественность и новизну атмосфере придавали строгие грани кирпичей вокзального дворца, будка смотрителя в свежей краске, блестящие пуговицы городовых, некоторые не прижившиеся розаны, слишком новые электрические столбы. Оркестр как будто только что отгремел и замолк, не слышны были торговцы и зазывалы, вокзальный колокол жарко блестел на солнце.
Стоя у окна в проходе вагона первого класса, уже одетая по-дорожному, и даже в одной перчатке, она глубоко вдохнула ноздрями горячий и пыльный воздух станции, чему-то улыбнулась про себя и приготовилась оставшиеся шестьдесят верст до Жмеринки проехать стоя, измучившись в путешествии за три прошедших дня.
Казалось, она была слишком молода, тонка и хороша для такого длительного путешествия в одиночестве. Во всё время поездки проводники, служащие, жандармы, дворники, попутчики, немея, заглядывались на молодую и чем-то невероятно притягательную женщину, ища разглядеть рядом с ней мужа, детей, няньку и, не находя никого, сбивая друг друга, бросались то подать руку, то предложить чаю, то поднести саквояж, то помочь с огромной тяжелой деревянной треногой, которую она везла и стоически всюду носила с собой, не отвергая, впрочем, помощи мужчин. Еще был при ней небольшой деревянный ящик непонятного свойства, который она постоянно держала на коленях или опирала его на перила, на поручни, на спинки стульев, но редко выпускала из рук.
В поезде и на станциях она почти ни с кем не разговаривала, редко покидала свое купе, а если и случалось отвечать кому-то на любезность, не поднимала глаза и скромно и коротко улыбалась. Много читала и много что-то писала химическим карандашом в блокнот, в задумчивости обгрызая кончик, так что губы ее часто были в синей краске, как у гимназистки.
Поезд тронулся с протяжным гудком. Через минуту она проводила глазами толстого ямщика в высокой шляпе, который, заложив руки за спину, прогуливался по перрону, крестьянку с яблоками, чахлый куст у края платформы, и вот вновь начались все те же нивы, перелески и дали.
Она еще раз перечитала телеграмму, которую вертела в руке. «Уважаемая г-жа В тчк В ответ на любезную просьбу Журнала сообщаю Вам зпт что по прибытию на ст тчк Жмеринка Вам будет оказан достойный прием и сопровождение. И тчк Д тчк Бурковский».
«Бурковский. Наверное, какой-то обрусевший поляк, – думала она, рассеянно глядя в окно. – «Вам будет оказан»... – да еще, верно, времен Очакова… Однако, не жаден, по копейке за слово – не дешево вышло, да еще эти «тчк», – и спрятала телеграмму в складки платья.

Через час с четвертью поезд дополз до конечной станции. Сгружать ее багаж на перрон помогала едва не вся мужская половина вагона. Вещей при ней, впрочем, было немного – чемодан, саквояж, пугающего вида тренога и деревянный ящичек в руках. В вечернем солнце, в облаке облетающих лип и каштанов она появилась на перроне в своем простом сером дорожном платье до щиколоток, с открытой шеей, в широкополой шляпе модного петербургского фасона, держа кроме ящичка в руках легкий ридикюль и зонтик. Короткие белые волосы были по-дорожному забраны на затылке, шляпа с элегантными изогнутыми полями скрывала тенью ее молодое, чуть уставшее лицо красивой северно-русской женщины и пронзительно умные синие глаза.
Подоспел носильщик. На станции она показала подорожную, смотритель отослал куда-то долговязого помощника, и наконец перед ней вырос мужик в длинных усах и мохнатой шапке, оттопыривающей ему уши. Низко и часто кланяясь, он сгреб ее поклажу в охапку и засеменил, указывая путь.
На площади, пропахшей рыбой, жаренными каштанами, семечками, свежей кожей и лавром ее ждал новый запряженный тройкой блестящий тарантас с откинутым верхом, лоснящийся на солнце черным лаком и бархатом. «Бог! Да еще тройка! Какие, однако, провинциальные фаты еще встречаются, – фыркнула она про себя, но с удовольствием плюхнулась назад в мягкую рессорную повозку. – Трогай, любезный, была не была!»
Тарантас мягко и скоро зашелестел по дорожной пыли. Синие ленты ее шляпы развевались на ветру, перед ней молча и грузно повисла широкая спина ямщика, и она вновь уткнулась задумчивым взором в бескрайние окрестные поля. Ненадолго ее рассмешила мысль о том, когда в последний раз ей доводилось ездить на тройке по Москве, но потом усталость взяла свое.

– Никак сам Иван Данилович, барышня! – ямщик впервые подал голос, и она нехотя и недовольно проснулась.
Вдали из-за лошадиных грив показался быстро приближающийся всадник. Через минуту подлетел длинноногий поджарый вороной донец, весь в пене от долгой скачки. Седок в высоких щегольских сапогах, в длинном камзоле и в фуражке с ремешком под подбородком лихо осадил его, так, что тот вздыбился и поднял облако пыли. «Кавалериста мне не хватало, – подумала она, отмахиваясь раскрытым зонтиком. – Точно как в атаку!..»
– Добрiй ранок, вашбродь, барышня из Москвы! – масляно прогудел кучер.
– Остап. Какой ранок? Часы на вокзале есть! Ты время не разбираешь? Разрешите представиться, сударыня. Бурковский Иван Данилович, дворянин местного уезда и капитан в отставке, – он коротко кинул два пальца к виску.
Она секунду изучающе смотрела на его загорелое лицо в фуражке и вдруг бодро и весело протянула руку в кружевной перчатке с ридикюлем на жемчужной подвеске:
– Мария Варламова. Корреспондент журнала «Русский Вестник». Очень рада, господин Бурковский. Так это вы прислали мне телеграмму?
– Точно так, Мария..? – он низко перегнулся через седло и коснулся усами ее пальцев.
– Ах, оставьте… Викторовна, если вам угодно.
– Мария Викторовна, как только мы получили известие от дворянского собрания, я немедленно отправил вам телеграмму. Мой отец, человек прогрессивных взглядов, и не мог оставить просьбу вашего журнала встретить вас и оказать вам возможное содействие.
– А вы? – она снова прямо взглянула на него из-под шляпы и зонтика.
– Смею надеяться, я не больший ретроград, чем мой отец. А из чтения я предпочитаю военные труды, – он на секунду замешкался, не ожидая встретить такую открытую смелость со стороны незнакомой молодой женщины. – Трогай, Остап. Разрешите проводить вас до ближайшей станции? Там вы сможете отдохнуть.
– И конечно, ваши лошади. Ведь это ваши лошади, господин Бурковский? – ехидно улыбнулась она.
– Мои. То есть наши, – он снова крякнул в усы. – Трогай!
Тройка не спеша потянула. Донец под кавалеристом, еще не остыв от скачки, снова рвался в галоп, то и дело пританцовывая. Тот, однако, вел его ровно, рядом с повозкой, то иноходью, то шагом, мастерски, не натягивая поводья. Она украдкой разглядывала его немолодое, но все еще красивое офицерской статью лицо, обветренное от частой и быстрой езды верхом и, пожалуй, слишком загорелое для дворянина.
– Как вы доехали? – он первым прервал молчание.
– Благодарю, вполне сносно. Однако, разносчики в этих краях могли были бы, кажется, быть порасторопнее.
– Святая правда, – он начал перенимать ее полушутливый тон.
Она опять посмотрела изучающе на офицера, который явно начал молодиться несколько мгновений назад.
– Мария Викторовна… госпожа Варламова, – он немного занервничал, – Осмелюсь ли я…
– О милостивый Бог, вас в кавалерии научили этим реверансам?
– Да, то есть нет-с, так вот… Я пытаюсь сказать… если вы не побрезгуете нашим обществом, то, исполняя волю батюшки, разрешите предложить вам кров и ужин в нашем скромном имении. Обхождение самое простое. Но вам не придется спать с курами в местной гостинице. Ибо других мест для ночлега в округе нет. Разве что помещица Старицына… но право…
Она молчала, словно давая ему полностью увязнуть в смущении.
– Моя матушка верно сейчас спросила бы, какое варенье вы любите больше, – он, кажется, начал справляться с первым волнением.
– Господин Бурковский, – медленно, едва ли не по слогам, как учительница за диктантом, начала она, – я надеюсь, вы не будете всю дорогу развлекать меня разговорами про варенье? – она почти рассмеялась.
– Виноват, я еще не получил вашего согласия. Но добавлю, что на крыльце нашего дома сидят два мраморных льва, и право, это лучше, чем неработающий фонтан у ратуши.
Она звонко и открыто расхохоталась, обнажая жемчужные зубы.
– Боже, как мило! Продолжайте!
– К тому же вам предоставят одну из комнат моих сестер, и вам даже будет, с кем посекретничать. А завтра я или мы все вместе с удовольствием сопроводим вас к монастырю кармелиток. Вы же приехали писать о юбилее обители? Начальник жандармерии обещал какие-то увеселения. Но я его знаю: все кончится кривым фейерверком и попойкой пожарных, а потом он же и уснет под лошадью.
Она хохотала как на именинах лучшей подруги. Офицер поймал себя на мысли, что ему нравилось смелое и открытое поведение столичной незнакомки, так не похожее на смурное и чопорное поведение здешних помещичьих дочек и вдов. В ней не было никакого кокетства, она не жеманничала и была так проста и весела, как бывают просты и открыты люди в семейном кругу по праздникам. Остап длинным кнутом лениво отгонял мух с лошадиных крупов. Новые латунные шпоры ее кавалера блестели в вечернем солнце.
– Ну знаете что, Иван Данилович. Я ни за что не променяю разговоры про ваши местные увеселения под сорта варенья с вашими милыми сестрами, сколько бы их ни было, на ночлег в доме помещицы Старицыной, так что если вы не шутя…
– Сударыня, ей-богу!.. Вы осчастливите и моего старого отца, и всю нашу семью. У нас так редко бывают гости!.. Если позволите откланяться, я поскачу вперед сделать необходимые распоряжения. Станция не далее пяти верст. Отдохните, выпьете чаю. Остап, а ты пошевеливайся, – он поднес короткий стек в кулаке к усатой морде кучера. – До встречи, Мария Викторовна! – он снова по-военному коротко козырнул, и жеребец, присев, сорвался вскачь, раньше, чем она успела что-либо ответить.
«Кирсанов. Как есть Кирсанов. А коня, пожалуй, загонит…» – подумала она, и до самой станции внутренне улыбалась своим новым мыслям.

***
Почтовая станция в Луке-Барской у Покровской церкви была похожа просто на жирный шинок. Вокруг было свалянное желтое сено и конский навоз. Трактирщик не сразу понял, что она от него хочет, в окончательный ступор его ввело слово «жасмин»; Остап как можно медленнее управлялся с лошадьми, давая им лучше отдохнуть, так что пришлось пригрозить ему хозяйским гневом, но наконец она снова тронулась в путь, чтобы скорее проделать оставшиеся 12 верст.
Наконец на пригорке показался большой белый дом с колоннами, весь окутанный вишнями. На большом каменном крыльце и точно сидели два огромных мраморных льва с открытыми пастями. Двое-трое дворовых толпились у входа. Давешний офицер, уже без фуражки и стека, взяв коренного под уздцы, заводил тройку во двор, коротко обменявшись теплыми взглядами со своей гостьей. «Сады Семирамиды!» – подумала со смехом она.
И вот на крыльце показался огромный седовласый старик в просторном красном турецком халате поверх жилета, в феске и почему-то в монокле на длинной цепочке. Его седые усы, переходящие в бакенбарды, напоминали не то старинные гравюры, не то рисунки к «Мертвым душам», сочинению господина Гоголя. В его пространной тени незаметно плыла маленькая улыбающаяся старушка в чепце и длинном белоснежном переднике. Театрально и царственно раскинув руки в широком приветствии, старик остановился на верхней ступеньке. Старушка замерла позади него.
Офицер подал гостье руку в перчатке, помогая ступить на твердую землю, и немедленно оказался позади нее. «Ничему не удивляйтесь, я не успел вас предупредить, после Крымской кампании papa считает, что чем больше турецкого в доме, тем более это походит на трофейный склад», – шепнул он ей почти на ухо, наклонившись над ее плечом. Она стрельнула глазом в его сторону и сдержанно улыбнулась.
– Здравствуйте, здравствуйте! Quelle belle fleur! Oh, quel enfant charmant ! – загромыхал старик со своего тронного помоста и начал медленно, все так же с раскинутыми руками спускаться по ступеням.
– Позвольте представить, отец мой, Даниил Романович, коллежский советник, – своим размеренным драматическим баритоном сзади говорил офицер, в то время как старик нежно сгреб в обе свои огромные ладони кружевные ручки гостьи и прикоснулся к ним пушистыми усами.
– Дражайшая Мария Викторовна, хозяйку мою вам рекомендую, Ольга Антоновна. Qualit;s rares de l';me ! – улыбаясь и придерживая шляпу, гостья присела в глубоком реверансе, а старушка обхватила маленькими ручками ее протянутую руку и виновато затрясла. Женщины расцеловались на три стороны.
– Я отнесу ваши вещи в комнату, – шепнул из-за спины офицер.
Хозяин дома взял под руку молодую журналистку и повел ее по семи ступеням крыльца вглубь дома. В гостиной ей представили еще двух молодых девушек, дочерей хозяина, Марию и Лидию, 17 и 19 лет от роду, очень скромно одетых и еще более скромных в манерах.
Больше всего после долгой дороги она мечтала смыть с себя усталость под проточной водой и несказанно обрадовалась, когда в старой дворянской усадьбе обнаружилась просторная уборная с огромной ванной, куда дворовые девки шустро носили кувшинами горячую воду. Покончив со всеми любезностями, она с наслаждением освободилась от платья и наконец, потрогав воду пальцами ноги, погрузилась в теплую ванну как в просторную чашу с молоком, не сдерживая глубокий стон наслаждения.
Сквозь большое витражное окно с изображением рыцаря в латах лучи закатного солнца освещали ванную комнату разноцветными пятнами, отблесками, блуждающими лучами. Света добавляли длинные свечи в старинных оплывших канделябрах, расставленных по полу. Привычная к демократичной московской обстановке и к прокуренной своей редакции, она чувствовала себя сейчас в каком-то старом английском романе.
Она согнула ногу и минуту любовалась на свое красивое влажное колено. Затем снова вытянулась под водой и закрыла глаза. Невольно она перебирала в памяти впечатления последних часов поездки. Ей грезились сады и бескрайние поля, сверкающий конь ее провожатого, его прямой и внимательный взгляд из-под короткого козырька кавалерийской фуражки, его первое смущение, его мягкий и вездесущий голос, который обволакивал ее… «Ему что-нибудь около тридцати двух, тридцати пяти», – подумала она и вновь улыбнулась своей тайной улыбкой.
Обнаженная после ванны, стоя у большого зеркала напротив окна, она кончиками пальцев наносила на лицо, шею и руки душистый крем, рассматривая себя.
«О чем ты думаешь, Маша? О чем ты думаешь?» – спрашивала она себя и молчала. Заметив веточку сухой лаванды в маленькой вазочке на полке, она почти неосознанно взяла ее в руку, покрутила пальцами и, еще раз посмотрев на себя, в задумчивости провела ею по шее и груди.
За дверями ванной все так же торопливо шуршали сарафаны дворовой прислуги. Ужин, верно, был готов. Все ждали только ее.

В большой гостиной, густо освещенной керосиновыми лампами и огромными канделябрами церковных размеров, на длинном столе, видавшем, вероятно, офицерские попойки по случаю изгнания Наполеона, был накрыт боярский пир. Тут был целиком запеченный фазан, стоящий в центре на огромном блюде, приправленный зеленью и рубленными жареными грибами. Из холодных закусок подавали порционный бычий мозг, маринованную налимью печень; были также перепелки и раки. Супница, рассчитанная на драгунскую роту, отдавала запах ухи из стерляди, маня жарким широким горлом и вырывающимся паром. Жареные козьи лопатки горой и вальдшнепы с кашей, квашеная капуста и медные братины с клюквой и морошкой, пересыпанные тертым белым сахаром, тоже были расставлены по бежевой скатерти. Были даже ананасы. Водок, наливок и вин никто не считал, а дальний конец стола украшал пузатый купеческий самовар.
От увиденного переодевшаяся к ужину и тихо вошедшая в гостиную московская гостья всплеснула руками, по-детски взвизгнула и едва не подпрыгнула в совершенно детском восторге.
– Что… что это такое?! Куда я попала? Что все это значит? Кого вы ждете к ужину? Царя Салтана? Господа, ну есть ли у вас совесть? – ее глаза засверкали в плавном свете канделябров.
– Маааша, – залюбовался про себя Иван, стоящий поодаль у фортепиано.
– Мария Викторовна, прошу разделить с нами трапезу, по-домашнему, без чинных церемоний, – Даниил Романович, к вечеру поменяв халат на домашний сюртук, привстал со своего места во главе стола и, широко улыбаясь, указал ей одесную себя.
Она подошла к указанному ей стулу, как из ниоткуда возник ее офицер, отодвинул стул и аккуратно помог ей сесть, следя, чтобы не поставить стул ей на подол. Она предстала в гостиной в светлом платье в мелкий цветок, простого фасона, с открытыми плечами, довольно свободное, но приталенное. Ее шею украшали мелкие бусы, совершенно белые волосы ее были заколоты назади простой эгретой с цветками и пером. Васильки на платье оттеняли ее голубые глаза.
Место напротив ее оказалось свободно. Вероятно, она было предназначено хозяйке дома, но она хлопотала на кухне. Кухарка и половой притаились вдоль стены. Последними в гостиную пташками влетели юные сестры и скоромно уселись ближе к самовару.
– Иван, сядь наконец, – обратился отец к офицеру, указав неопределенно на левую часть стола. Обойдя стол с другого конца и дернув на ходу младшую из сестер за косичку, отставной капитан наконец сел за стол, почти напротив гостьи.
– Ну только я вас умоляю, Даниил Романович, если вы будете каждый раз проговаривать мое отчество, мы не успеем попробовать и десятую часть всего, что здесь… что здесь скопилось, – заворковала она. – К тому же мне вовсе не хочется чувствовать себя старше ваших дочерей. Можно просто Маша.
Она обвела глазами присутствующих.
– А вам, господин капитан, должно быть совестно. «Скромным» и «простым» здесь никак и ничто назвать нельзя. Вы обманули меня? – она как-то чересчур ласково взглянула на него и взялась за вилку на столе.
– Приезжайте к нам на Рождество, дорогая Мария… Мария. Тогда вы увидите нечто достойное вашего пера! – рассмеялся Иван.
– Нуте-с, – причмокнул коллежский советник, – милая моему сердцу Машенька, если вы теперь же не отведаете вишневой наливки моей Ольги Антоновны, можете считать, что в Малороссии вы побывали зря.
От стены немедленно оторвался швейцар, мгновенно поставил перед почетной гостьей высокую ликерную рюмку и замер с запотевшим графином в руках.
– Никогда, никогда не заставляю себя уговаривать, любезный Даниил Романович! – снова раскатисто засмеялась она.

Ужинали долго, празднично, шумно. Дружно ругали Шевченко, спорили о Сенатском восстании, говорили об истории католичества в России, писать о котором она и приехала. Гостья много, захватывающе и торопясь, рассказывала про свои журналистские победы и приключения, хозяин громко трубил о государстве и праве, капитан отпускал точные и вежливые замечания, обнаруживая широкую начитанность, но ближе к вечеру все более молчал и молча наблюдал за московской красавицей, уже не скрывая свой прямой и внимательный взгляд. Она, конечно, все замечала и то и дело, то озорно, то чуть более внимательно и глубоко, стреляла в его сторону синими васильками глаз из-под закругленных, немного кукольных ресниц. Его веселила и умиляла до непривычного комка в горле ее simplicit; ;mancip;e , ее манера набивать полный рот и размахивать костью, откусывать от большого ломтя хлеба, держа его двумя руками, шумно отпускать по поводу каждого блюда громкие стоны и возгласы восхищения, ее частый смех, ее широкая гимназическая улыбка, ее тонкая длинная шея – пожалуй, даже чересчур тонкая, как на пушкинских рисунках. Он невольно посмотрел на свою ладонь. Потом и на ее руки. Ее изящные длинные пальцы были унизаны несколькими кольцами и перстнями в такой мешанине, что ничего понять было нельзя.

Когда опустошили третий графин и доели всех коз, советник закивал в своей феске, и Ольга Антоновна и швейцар повели его под руки в покои, как в пещеру, где-то в глубине которой мерцал неведомый очаг. Они остались за столом вдвоем. Слабый неровный свет играл в ее зрачках. Он сидел напротив, картинно вытянув одну руку на стол и неслышно и мягко барабаня пальцами по скатерти. Глядел на нее уже совсем открыто, но не мог придумать, под каким предлогом ему обойти стол.
– Вам теперь нужно крепкого чаю, а к нему рюмку чего-нибудь… тоже крепкого, – он положил вторую руку на стол.
Она не торопилась отвечать. Чуть откинулась на спинку стула, плавно перевела взгляд со свечи на него и вдруг серьезно и задумчиво произнесла: «Кто его знает, Иван Данилович, что мне теперь нужно…»
Он почувствовал резь под ребром, вскочил и начал обходить стол с длинной стороны. Она не шевелилась и смотрела в то же место, где только что сидел он. У самовара стояли цветастые широкие чашки. Он взял одну из них, подставил под самовар и открыл кран. Другой рукой схватил чайник с конфорки. Аккуратно приблизился к ней, держа горячую чашку, слыша, как в тишине качается маятник огромных напольных часов. Звякнуло блюдце. Ее бледная рука безвольно лежала на столе. Он смотрел мгновение и слегка коснулся тыльной стороной ладони ее кожи, тут же одернув руку. Она проводила его движение головой, вдохнула воздух и вдруг поднялась со стула. Он не успел отступить, и они оказались так близко друг к другу, что она стояла теперь перед ним, низко опустив голову.
– Посмотри на меня, Маша… – тихо сказал он.
Она стояла не шелохнувшись.
Он протянул к ней руки, провел пальцами по скуле, взял за подбородок и приподнял ее голову. Она не смотрела. Иван в последний раз оглядел ее ужас, ее смущение, вдруг появившуюся мертвенную бледность – и припал к ее губам, чуть пухлым, теплым, податливым.

***

В его просторную комнату она, нежно высвободив пальцы из его руки, ступила первой. Высокие стеллажи, большой письменный стол, искусные статуэтки лошадей на каминной полке, бюсты полководцев, ковры на стенах и на полу, бронза, тяжелые шторы, подобранные длинными кистями… – «Ну конечно», – улыбнулась она.
– Что? – он торопливо зажигал свечи.
– Ни-че-го, – протянула она и начала расстегивать платье на спине, – погаси свет.
В лунном свете ночи, еле пробивавшемся между плотных штор, он разглядывал линию ее бедра и был парализован его невозможным совершенством. «Что ты, милый? – она уже тяжело дышала от его поцелуев, разметав тонкие волосы по подушке, – что ты?»
– Я люблю тебя, Маша, – прошептал он ей в самый ее разверстый алый и влажный рот и жадно просунул ладонь меж ее горячих колен, но тут она резко уперлась ему ладонью в грудь, ее голос мгновенно затвердел: «Нет! Нет! Ну не обижай!..»
– Нет?
– Нет, не надо.. Я не могу. Давай я, – она потянулась к нему руками и привстала.

Когда он под утро тихо прокрадывался в гостевую комнату, оставив ее в своей постели, она по-детски глубоко спала на боку, положив руки под подушку. Он, чуть касаясь, поцеловал пальцы ее ног, выбившихся из-под одеяла, и неслышно притворил за собой дверь.
В половину десятого он пил чай на летней террасе, увитой цветущими лозами, в начищенных сапогах и белом жилете поверх свежей сорочки. Дом опустел. Как оказалось, советник рано утром спешно уехал в город по делам. Ольга Антоновна с утра не выходила из комнат. Сестры упорхнули помогать устроению праздника, к которому готовилась вся округа.
Офицер в задумчивости качал ногой стул и пытался прислушиваться к голосу внутри себя. Глубоко под сердце вонзилась какая-то игла, и непрерывно заныла болезненная, тянущая, тоскливая нота. «Неужели теперь это будет всегда?» – подумал он. Перед глазами мелькали ее открытые губы, ее маленькая грудь, отзывчивая его и ее собственным ласкам, ее плоский живот..
Она вдруг резко появилась на террасе в новом, светлом дорожном платье, с неприбранными волосами, в шляпке, отброшенной на спину, сонная, но сосредоточенная. В руках ее был ридикюль, зонтик и деревянный ящичек.
– Маша!.. – он вскочил ей навстречу.
Она, не взглянув на него, шагнула к столу, взяла со стола его чашку и жадно, залпом допила остывший чай, схватила баранку. «Поехали, возьми мои вещи».

Она ловко просочилась на козлы рядом с ним, прижалась бедром. Тройка потянула по дороге. Он молчал, силясь найти слова. «Заедем в монастырь, мне нужно пару фотографий, а потом ты отвезешь меня на станцию. Репортаж я и так уже напишу», – тихо, глядя в сторону, сказала она.
Он грустно улыбался, вспомнив ее школьную манеру употреблять слово «пара» без согласования с другими частями речи. «Только ничего не говори, милый», – произнесла еще она, коротко коснулась его руки и снова уставилась в сторону.
Он иногда поглядывал на ее открытую шею, на мочки ушей в сережках, в которых путались совершенно соломенного цвета волосы, на тонкие колени под платьем: «…почему на станцию-то, Маша?» – но она так больше и не произнесла ни слова, еще только раз коснувшись рукой его руки с поводьями и всю дорогу до монастыря пряталась от него под зонтиком.

Были и обещанные пожарные, и церковная служба, и ярмарка. Маша с блокнотом в руках носилась меж городовыми, попами, чиновниками, военными, как тонкое белое перышко, попавшее в центр вихря. Он пару раз помогал по ее указанию установить в нужном месте ее тяжелый штатив, но больше молча и любуясь наблюдал за ней издалека, с облучка своего нарядного тарантаса. Она наконец раскрыла тайну своего деревянного ящика – это оказалась новейшая фотографическая камера, не требующая химической вспышки. Она ловко меняла пластины, а отснятые не глядя подавала Ивану. Тот улыбался своей новой роли, краснея здоровался со знакомыми, но пристально следил за ее движениями, стараясь не пропустить ни одно поручение. Наконец она удовлетворилась своей работой и вернулась к тарантасу, держа в руке надкушенный пирожок: «Мммм, боже, как вкусно! Пообедаем на вокзале? Ночью мне было очень хорошо, милый, очень. Я хочу, чтобы ты это помнил», – и она устало плюхнулась на заднее сиденье, дожевывая кулебяку.
Они еще останавливались где-то в полях: она собирала цветы, плела венки, надевала их на головы лошадей, фотографировала их, смеялась, размахивала руками, обнимая белесое жаркое небо. Целовались, лежа на траве под редкими деревьями; он уже по-хозяйски бесстыдно шарил руками по ее телу, она не сопротивлялась. Они затыкали себе рты поцелуями, чтобы не начать разговор ни о чем тревожащем, но вокзал неумолимо приближался, и под вечер они таки доехали до Жмеринки.
В купеческой обители – жаркой таверне a la russe при вокзале она жадно накинулась на уху и водку и, только наевшись, вновь посмотрела на него. Он вертел в пальцах налитую рюмку и молча смотрел в ее небесной палитры глаза.
– Ну сьто ты? Не смотри на меня так, – криво улыбаясь, замурлыкала она.
– Как, Мария Викторовна?
Она грустно ухмыльнулась:
– Ну что это такое? Как грустный кот. Я же не умираю.
– А я, кажется, умираю..
– Ойй.. гусар-сказочник, не делай виды, – она потянулась за ридикюлем, – и не грусти. А ананасовый привкус я запомню, – она вдруг на минуту покраснела, улыбнулась и поднялась с кресла. Иван опять вскочил. – Пойдем?

Огромный поезд уже стоял под парами. Перрон был наполнен вечерней суетой, носильщиками, отъезжающими. Уже зажгли огни. Они стояли у входа в вагон, чуть поодаль, наблюдая, как грузят ее багаж, не глядя друг на друга.
– Вот тебе на всякую там память, – она достала из саквояжа фотографическую кассету и протянула ему. – Если я не перепутала, на ней – ты со своим тарантасом. Отдашь в проявку в Виннице. А нет – так в Киеве, а нет – так в Москве, – подмигнула она. – И вот это тоже тебе, – из кармана платья она извлекала маленькую фотокарточку в коричневой картонной виньетке.
С потрепанной фотографии на Ивана смотрела и улыбалась какой-то своей тайной грустной улыбкой юная гимназистка Маша Варламова, в черном форменном фартуке и тонкими белыми волосами, туго забранными назад.
– Какая красивая… – Иван сморгнул и нахмурился.
– Да. Иногда думаю, надо же такой уродиться... Извинись за меня перед родней, что не попрощалась… Хотя, наверное, влетит тебе сейчас от господина коллежского советника. Да и мне. Я даже не знаю, как ты вернешься... – она снова ехидно улыбнулась. – Знаешь, я сначала подумала, что тебе чуть за тридцать. Вот все говорят, что мне нельзя описывать преступника полиции: я всех введу в заблуждение – оказалось, почти двадцать лет разница… Но я не чувствую ее, совсем не чувствую. Удивительное дело…
– Маша..
– Ваня, я видела портрет на твоем столе. Я тоже замужем, – она перехватила зонтик и двинулась в сторону вагона. Сделала несколько шагов и замерла у края перрона, потупив взор.
– Маша, я приеду, давай я приеду к тебе? Послушай меня... – заторопился капитан. – Это все ничего не значит, мы же…
– Мы со всем справимся, правда? Ты – потому что у тебя это пятьсот тысяч раз было, а я – потому что сильная. Ну все? Я пошла? – ее глаза заблестели, она отвернулась.
Он кинулся поцеловать, но она жестом головы остановила его, отступила, взялась за поручни, зашла в вагон и в последний раз оглянулась.
– Благодарю вас за все, господин Бурковский. Я знаю, куда вам писать. А вы обязательно ждите. Обязательно! Мне это нужно.
И она исчезла в темноте вагона.

Он еще долго стоял на перроне, изо всех сил сжимая зубы, и смотрел туда, где во тьме и в дыму давно растворился поезд, который навсегда куда-то на север увез его размеренный, сытый покой из облака накрахмаленных воротничков, диетической кухни, глаженных простыней, – что вдруг разрушила и украла неведомая до вчерашнего дня журналистка, замужняя, бездетная.. И даже серебряное обручальное кольцо ее закамуфлировано двумя другими, вспомнил он. Молодая и прекрасная, живая, энергичная, смелая, воспоминания о неполноценной любви с которой не дадут ему вернуться в его прежнее состояние больше уж никогда.

Через два дня отставной капитан на том же тарантасе ехал на тот же вокзал встречать из кавказской лечебницы свою жену.


2024 г.