В плену вчерашнего солнца. Роман

      
 
В плену вчерашнего солнца
 РОМАН




Все персонажи книги вымышлены.
Любое совпадение с реальными
людьми является случайностью.
Глава первая.
Наследие Тверского княжества.

Поселок лежал вдоль пруда: горсть плевел да опрокинутое навзничь небо. Совесть здесь больше не жила, только Злоба и Алчность. И еще собаки. Ленивые, одичавшие от равнодушия, они угрюмыми тенями скользили вдоль пустынных улиц и время от времени тоскливо лаяли, добавляя минорные ноты в отдаленную канонаду Гражданской войны.
Стояла глубокая осень. Вторая осень без Бога, Царя и Отечества…   
Весь день моросивший дождь к вечеру стих, и по зеркалу воды от Борка до Крутояра про-тянулась багрово-красная, жирная полоса заходящего солнца. Голые деревья стояли нахохлив-шись, и огромные, маслянистые капли, словно неоперившиеся птенцы, с надеждой глядели с веток на запад, торопливо глотая густую сукровицу закатного неба.
Темнело. Мушка мосинской трехлинейки настороженно ощупывала мокрую траву, дере-вья да серые громады беспорядочно разбросанных валунов, но скалистый Крутояр – бывшее стойбище некогда живших здесь вогулов  ; был молчалив и безлюден. Охотник терпеливо ждал. Он неподвижно лежал под кустом можжевельника, и только слегка дрожащий остистый стебель в уголке рта выдавал его состояние. Кругом было тихо, и журчащая на перекатах Баранча навевала дрёму да грусть.
; Ох! Шабы;дань, шабы;дань,  – срывался с кручи застоявшийся  камень.
; Веньк!.. – плотоядно облизывалась Баранча.
Цель появилась внезапно. По узкой тропе вдоль пруда, глубоко засунув руки в карманы, торопливо шел человек. Лица было не раз¬личить, его скрывала низко надвинутая на глаза фуражка с надломленным козырьком. Околыш фуражки украшали затертые надписи вензелем: 16-й  ТДП ; Тверской Драгунский полк. До далекой Твери были тысячи километров, и только одному Богу было известно, что делает этот человек в сырой глуши. На незнакомце была старая армейская шинель, стоптанные порыжевшие сапоги и выгоревший офицерский шарф, нелепо болтавшийся на его худой шее. Добычей он был никудышной, но Охотник думал иначе. Ствол винтовки нащупал голову пришельца, затем медленно опустился вниз и замер в трех дюймах правее средней пуговицы на груди. Палец плавно потянул крючок, но тут где-то рядом раздался протяжный собачий вой. Незнакомец мгновенно присел, затем развернулся и бросился в кусты, пытаясь скрыться от незримой опасности. Однако запоздалый выстрел все же отыскал его среди мокрых ветвей. Пуля ударила в плечо, безжалостно ломая кость и разры-вая мышцы. Бег¬лец упал, но тут же вскочил и пустился прочь, оглядываясь и петляя.
; Ничего, выживу! ; отрывисто билось у него в мозгу. ; Вычислили они меня!.. Него-дяи!..
Ветки безжалостно хлестали по его лицу.
 ; Ничего выживу! ; снова повторил он. ; Отлежусь!
В голове шумело, и каждый шаг отдавался резкой болью. Незнакомец обхватил свою бес-помощно висевшую руку и торопливо двинулся дальше. Вскоре рукав стал теплый от крови, и ее капли продолжали часто падать на мокрую от дождя траву.
; Я все-таки успел!.. Павлуша придет и все закончит!.. Боже мой, что я говорю! Мы вме-сте все закончим, обязательно вместе!.. В ушах стонал колокол, и мысли в голове начинали путаться.
Кустарник закончился. Впереди замаячили серые низкорослые дома поселка. Справа над ними нави¬сали угрюмые корпуса це                хов. Завод давно стоял, и только забро-шенная заводская плотина, бездумно сбрасывая напиравшую воду, радостно извещала окрест: ро;бим, дескать, ро;;бим!
Все еще продолжая что-то шептать, раненый, пошатываясь, направился к видневшейся невдалеке церкви. Шаги его были неуверенны, и только неуемное желание выжить толкало его вперед. Когда незнакомец скрылся из вида, из кустов по его следу выбежал исхудавший рыжий
пес. Слизывая упавшие капли крови, он бесшумно устремился за раненым. Поселок тревожно спал, и только бесстыжая плотина вдогонку уходящему дню все так же продолжала лгать: «Ро;бим! Даже ночью ро;¬бим!..»
Раненый офицер упрямо двигался к своей цели. Плечо нестерпимо ныло, хотелось поско-рее добраться до укромного места, забиться в угол потемней и спрятаться от всех. Еще больше хотелось домой. Прочь из этого чужого места, где звериные нравы, и слово «дворянин» вызы-вает лютую ненависть. Ему много еще чего хотелось, но сильнее всего было желание жить. Вскоре показалась церковная ограда. Маковка Покровской церкви сочила последним солнеч-ным лучом далекого запада, как будто там теперь были все ее надежды. Совсем стемнело.
Калитка в церковной ограде пускать не хотела, но он помнил, как ее открыть. Наклонить-ся сил уже не было, и офицер опустился на колени. Вдруг подумалось:
; Это Господь напоминает. Перед храмом святым на колени вставать! И земно кланять-ся… Прости, Господи!
Нашарив внизу калитки чугунный штырь, офицер потянул. Щеколда венькнула, и в ка-литке показалась щель. 
Дорожка, дерн, темные переходы, пахнущие ладаном и мышами… Мысли вязли в тяже-лой голове и тонули, как мухи в патоке. Но вот старичок архангел возвел его на небесное ложе.
; Где я? ; произнес офицер, очнувшись через час.
 ; Да тута вы, тута, ваше благородие! ; гудела ему седая борода, поправляя старую рогожу за спиной. ; В церкви святой, у Христа за пазухой. Плечо и рука раненого были перевязаны, и теперь боль затаилась ниже, там, где обычно обитает душа.
; Попейте еще отвару, Николай Петрович, здесь на Урале, он оченно помогает.
Офицер поднял голову и послушно выпил едкую, отдававшую известью тягучую жид-кость.
; Афанасий, сам Бог нам вас послал. Павел будет спрашивать, передайте ему, что я все успел, и маточка у меня!..
; Всепокорнейше передам, вашбродь! Не сумлевайтесь!
Старик снова уложил его на лежак. Мысли, словно прелое сено, ворошили прошлое. Об-рамленная пестрой каймой из осенних деревьев выплыла Соборная площадь в Твери. Она была тиха и безмятежна. Даже ветер не шелестел опавшей листвой. Рассветное солнце золотило маковки куполов. Заутреня еще не началась, но разношерстный люд поодиночке уже тянулся к ее белокаменным стенам. Соборный колокол тягуче звал прихожан к молитве, словно сам еще не проснулся, но, повинуясь долгу, отбывал свою повинность перед людьми и Богом. Когда это было? В какой жизни?

 Строевой плац в Твери был вычищен до неприличия. Редкие иголки стоящих поодаль сосен, испуганно кидались в стороны, пытаясь увернуться от тяжелых солдатских сапог. И когда им это не удавалось, мягко всхлипывали, проглотив обиду. Тишина затаилась. Она  забилась в щели под сводами старой церквушки, которая и сама-то вот-вот была готова  бро-ситься в Тьмаку-реку.
 ; Напрэ-э-й-во!..
 Городские сизари серыми брызгами метнулись из-под куполов в небо. 
; Шаго-о-ом!... Марш!...
Драгунский полковник Зарубин любил выправку. Каждый день плац сотрясали удары тяжелых сапог. Это позволяло отвлечь солдатскую массу от ненужных раздумий перед отправ-кой на фронт. Время стояло смутное. Военная зима 1917 в Твери выдалась промозглой и сумрачной. В воздухе висел дух мятежа, и этот дух был нестерпим для обывателей слободок, как запах гниющих лошадиных потрохов у скотобойни Авраама Вяльцева. На фронт шла уже конина. Заезженные клячи, стоящие в загоне возле скотобойни, были похожи на тощих ново-бранцев, припасенных немцу на обед.
Солдатня слушала окрест.  Собранная со всех волостей, она мало что понимала в полити-ке, но недовольная своей судьбой, готова была поддержать любой призыв.
Сунув руки за ремни портупеи, полковник молча стоял на принесенных с лесопилки сос-новых стружках и безучастно кивал головой.
 ; Драгуны – шашки вон!..
Плацем  командовал хорунжий с  гнусной фамилией Ничаво. И от этого было тошно. Как может хорунжий командовать офицерами полка? И тем более с такой фамилией? Ну, как?.. Оказалось очень просто! Нужно было иметь громкий голос и билет партии конституционных демократов. И теперь полковник Зарубин мог лишь кивать головой в знак мнимого одобрения. В политику он лезть не хотел.
Прапорщик Мамедов командовал  взводом кавказцев. Молчаливые, суровые, они шли плотно, как стая грачей. Собрались драчуны и думают, что всюду война. Чуть свара, а они уже на крыло поднялись. Формировавшийся в Твери полк хоть и назывался Тверским, но почти на треть состоял из кавказцев. Из четырех рот только три были из славян. А четвертая, самая большая ; выходцы с Кавказа. Крестьян с окрестных тверских волостей выгребали на фронт подчистую, и теперь полк добирали рекрутами для особых случаев. То есть для войны. 
После четвертого круга у командира кавказского взвода, прапорщика Мамедова взбунто-вались галифе! Ну, бывает же такое? Галифе – штука тонкая. Если их не любить, они ото-мстить могут. Грубых галифе кавказцы отродясь не носили, но попав в строевой полк, вынуж-дены были с ними дружить,  И если подружился ; значит, счастье свое нашел. Но в счастье прапорщика  галифе как-то не вписывалось. Надел новые – и пошел на плац. Мамедов ; джигит, любого коня остановит и в узду посадит,  если в ичигах да в суконных своих шарова-рах. Но какой тут конь, если приказ пришел, джигитам на плацу  маршировать и в холщовых штанах ходить! Галифе ; как тетка чужая! Так взмылит, что за два часа тренировок не хочет уже по;па прапорщика Мамедова ни коня лихого, ни седла узорчатого. Ничего не хочет, кроме теплой воды.
; Первая рота;  прямо! Остальные ; нале-е-ево!..
Полк развернулся. Галифе совсем сбились набок, и трагедия стала определенней.               
; Еще поворот, и я си-ни-му эти штаны!  Мамой килянуся!  Си-ни-му!..
Взвод был на стороне командира, но досужий хорунжий бесстрастно командовал.
 ; По-о-о-олк… Напрэ-й… 
Пауза была бесконечной. Не только солдатня, но и местная голубиная братия  понимала, если сейчас полк разом не повернется, значит маршировать ему еще часа два.
 ; ..Во!.. – наконец, сжалилось эхо.  ; Штыки примкнуть!.. 
Рота караула и прочая интендантская шелупень поспешно выполнила команду.
; Марш!.. 
Огромная, мышиного цвета человеческая стая вздрогнула. Качнулись штыки, и безликая серая река вдруг поплыла в одном порыве, плечо к плечу, Она выпрямлялась, ширилась и становилось опорой великой России. Еще неловкая и мешковатая, но уже почувствовавшая себя единой гроздью, которую не разорвать.  Дальше можно было не командовать. Дальше она  бы дошла сама. И это было извечным заблуждением стаи.
; Правое плечо вперед!..
Драгун Никитин на повороте сбился! Он кавалерист, едва оправился от ранений, и долгая муштра, видимо, его утомила, А, может, и нервы  у солдата сдали. При повороте его нога как-то заплелась и… уложила на холодный камень плаца почти весь идущий сзади  драгунский взвод.
Округа охнула! Шурочка Прилепина бросилась кого-нибудь спасать! Ее белая косынка под красным крестом зашелестела, затрепетала и вдруг поникла!
; Кто раненый?
Раненых на плацу не было. Были мертвые заживо. 
Драгунский взвод корнета  Шлехта стоял униженным. Сегодня он был коллективным ни-чтожеством, и глаз выше плаца не поднимал. Выше глаз было только оружие, которое взвод не уронил. Шурочка  отошла в сторону и, переминаясь с ноги на ногу, теперь изящно грела новыми сапожками изрядно промерзший плац. Тишина стояла такая, что каждый слетевший с дерева прошлогодний лист был врагом в границах Российской империи.
Зарубин качнулся на кривых ногах. Жесткий стек в руке всхлипнул, ударив сырую кожу голенища! Коня ему подвели сразу, и уже в седле он выкрикнул:
; Ну что, орлы, в бою также не оплошаете?.. И уже, уезжая, добавил: ; Виновных высечь!
Сказанное было таким же неопределенным, как и гнусным! Как это можно не оплошать в бою также? Так же как сейчас?
Заряжающий Тарута рассудил зрело. Это, мол, хлопци, када в бою! А када на плаце, так воно и не считается! Таруту не поддержали.
Полк повернулся и ленивой ящерицей заскользил в переплет узких улиц к своим казар-мам. Он шел навстречу войне. Ни стука сапог, ни звона оружия. Лишь тени и запах пота. А внутри ужас. Молчаливый и уродливый, он крался за этой массой и хотел остаться незамечен-ным. Но его видели все.   
День потянулся тоскливый, и пакостный.
; Их-де моя, щетка? Щетка их-де? – канючил стремянной Приходько. Стремянные на плац не ходят, и настроение у них, как у полковых кобыл. Если на них никто не орет ; значит, спокойные. 
         ; Вот  бы и мне коня почистить, ; подумал  Ильин. ; Давно Серого не баловал.
Мысли вдруг затеплили. Коня у подпоручика звали Ошарый, но не прижилась как-то кличка у  хозяина.
; На заводе лошадям клички по алфавиту дают, а мне век с ним жить. Какой же он Оша-рый, если это боевой конь? Ошарый ; это ведь голь перекатная,  а  у меня друг сердешный ; ближе и не сыщешь!
Друг у Ильина и впрямь был справный. Серый в рыжинку, как будто солнце северное. Всегда неласковое, но неизменно жданное.
; Эх, коник-коняка! ; Ильин улыбнулся.
Сам подпоручика недавно получил. Погоны новые. Муха не сидела, да зимой и мух-то нет. От снега бережет – а чего беречь? Говорят, снег там только звезд прибавляет. Не помешало бы!
В конюшнях стоял гвалт. Гнедая кобыла по кличке Бианка пыталась разбить стойло. Ее сегодня не взяли на плац, и она застоялась. Жена прапорщика Мамедова, пани Марыська, уговаривала кобылу и пыталась расчесать гриву.
; Вот сейчас красивой будем! Шарман будем! Сейчас повыше взберусь. Только юбку подниму. Челку взлохматим! Гриву распустим! Хвост по ветру! Всех жеребцов в округе с ума сведем!..  И уже совсем неважно, кто это говорит ; пани Марыська  или Бианка сама про себя.
Казармы в Затьмачье засыпают поздно. Лампы фонарей греют кроны промерзших лип  до самого рассвета, и, отражаясь в голубых сугробах, будоражат воображение и зовут на подвиги. Не то ветер с Волги привет передает, не то февраль душу лохматит. Все лето река Тьмака  цвела полями водорослей,  не устававших принимать ползущие айсберги навоза с тверских конюшен, а теперь спит, спеленатая льдом. Ни запахов тебе, ни  грязи. 
Корнет Шлехт не спит! Его самолюбие жаждет объяснений и сатисфакции.  Как же так,  его примерный взвод упал в полном составе на глазах у полкового командира. У корнета весь баронский род в орденах. Его прадед защищал от англичан Севастополь. Бабка нянчила вели-кую княгиню Ольгу. И взвод ему доверили не по возрасту или чину, а по способностям. Не бывают корнеты  во главе взвода конного! Но ведь доверили? А кем он оказался? Ничтоже-ством!  И полной дрянью!..
Волга – великая река, а в сумерках еще и матушка. И печаль унесет, и слезу скроет. Толь-ко редкие огоньки тускло отражаются в снегу на ней, будто глазницы предков наших.  Смот-ришь в нее, и будто вся родня твоя с тобой разговаривает.
; Не озябли, корнет?
Голос ровный, не насмешливый.
; Место здесь такое, вроде и немного посидел, а седину на всю жизнь домой понесешь! Да не пугайтесь  вы, корнет, мое слово не заговорное. Иносказательно говорю.  Сам в Твери родился, а налюбоваться до сих пор не могу, ; Ильин садится рядом с бароном. ; Верите, каждый день этой красотой любуюсь. Как только в Отрочь монастыре зазвонят, я тут же бегу. Благо, утреня не мешает службе. Сяду на бережок. И слушаю. А чего слушаю – не знаю. Будто кто привязал веревкой. Зимой по льду, летом по воде звук идет, а с ним и благодать неведомая! Мы все люди, и все привязаны к земле своей.  Смерти боимся, но губит нас не страх.
Шлехт повернулся.
; А что губит?
; Губит зависть! Зависть ; самое большое зло, принесенное нам Сатаной! Заповеди, дан-ные Господом неоценимы. Но Господь рассчитывал на людское невежество. С тех пор челове-чество стало мудрее. На самом деле грех всего один, и это зависть!
;  Почему один, Николай Петрович?
; А вы сами посудите, корнет. Заповедь  «Не убий!» ; о чем она? Почему люди убивают?
; От злобы.
; А злоба от чего?
;  Ну, мало ли отчего,  обидели человека, вот и злоба.
Счастливый человек не обижается. Обижается только тот, кто чувствует себя ущербным.
Вот я у вас жену уведу, вы что сделаете?
; Да у меня нет жены! Корнет засмущался.
         ; Ну, вот Шурочку, например, уведу?
Стрела попала в цель.
; На дуэль вызову!
;  Какая дуэль?.. Впрочем, пусть, дуэль. А зачем? Затем, что вам будет невыносимо груст-но представлять то, чем мы с Шурочкой можем заниматься.  И это не ревность. Это большая, большая зависть. Вы даже в мыслях не захотите признать, что  мне будет с ней хорошо!  «Не укради» – еще одна заповедь! Думаете, она оригинальна? Это тоже зависть и алчное желание жить лучше другого!..            
Солнце садилось. Лед на Волге румянился  куполами церквей с блесками, как празднич-ная коврига на столе крестьянина. Вся в семенах свежего льна.
Молчание затянулось.
; Вот скажите, Николай Петрович, мы ведь с вами почти одного возраста, да и поколения одного, откуда в вас эта мудрость? 
 ; А это не мудрость, барон, это наитие. Оно приходит само собой.
 ; Вы мистик?
; Я реалист. И у нас есть всегда преимущество. Мы говорим о том, что сами видим  и ощущаем!
; Ну, и что вы ощущаете сейчас?
 ; Сейчас я точно ощущаю, что вам не стоит прыгать в прорубь. Река не вынесет вашего горя! Она просто умрет вместе с вами!..
Офицеры  засмеялись.
; А пойдемте-ка, барон, на Разгуляй? В трактире у  Лузгина судаков отменных варят. С гвоздикой и шафраном. Говорят, довоенный еще запас. 
Район Разгуляй, располагался в полутора верстах от устья реки Тьмаки,  и, действительно, оправдывал свое название. Основной капитал делали здесь кабаки, трактиры и публичные дома. Впрочем, район считался барским, и цены были соответствующие, поэтому простолю-дина здесь встретить было трудно.
Трактир Лузгина стоял на обрывистом берегу и продувался всеми ветрами.  Одноэтажное заведение с полуподвалом и пристройками привлекало взгляд, но архитектуры было несураз-ной. Красные столбы коновязи на фоне выкрашенных в грязно-серый цвет стен издали напо-минали сломанную вдребезги гармонь. Впрочем, внешний вид ничуть не мешал завсегдатаям чувствовать себя здесь уютно. Внутри было тепло и влажно. Двенадцатилинейные керосино-вые лампы висели над каждым столом,  создавая, если не умиротворение, то подобие уюта.
Зал был почти полон. Трехногие табуреты, занятые посетителями, несносно скрипели возле деревянных столов, покрытых мутным коленкором. Несмотря на войну, народ жаждал удовольствий и забвения.   Перед мокрой стойкой маячил помятый скрипач и, создавая общий фон заведения, что-то заунывно скрипел.  Дальше светилась лампа ассортимента, под которой на листке почтовой бумаги каллиграфическим почерком были написаны меню и цены. Круп-ная запись внизу гласила: ХРИСТА РАДИ ПОДАЮТ НАПРОТИВ.  И каждый знал, что напро-тив трактира есть только мутная Тьмака.
За дальним столиком у стены сидели два человека.  Один был  конный офицер, на втором разношерстная неуставная форма с погонами старшего урядника выдавали принадлежность к казачеству. Ильин безошибочно отыскал их среди зала.
; Позвольте представить, господа, барон Шлехт!
; Михаил Шлехт, ; поправил корнет, смущаясь. ; Можно просто Мишель. И его еще не состоявшиеся усы тронула застенчивая улыбка.
Сидящие за столиком встали.
; Подпоручик Ильин! ; отрекомендовался офицер.
; Воропаев! Казак Добровольческого казачьего корпуса.
Николай Ильин улыбнулся.
; Садитесь, корнет, это мой брат, Павлуша.
Уже изрядно выпивший офицер демонстративно добавил.
; Бывший штабс-капитан, разжалованный до подпоручика за крепость Осовец. Честь имею!
И он демонстративно сделал кивок головой.
; Да, я, конечно, слышал про крепость Осовец! Вы герои!
; Герои ; это те, кто там остался! ; мрачно возразил офицер. ; Кто уцелел после хлорпик-рина и поцелуев «Большой Берты»!  А я, и четырнадцать уцелевших бомбардиров моей бата-реи оставили Сосню и отступили, чтобы выжить и продолжать сражаться. Мы не струсили, мы просто уцелели. Но начальство думает иначе. И теперь я не штабс-капитан, а подпоручик, как и Николаша, и после ранения скоро снова иду на фронт.
; Павлуша, тебе не следует злоупотреблять алкоголем,;  мягко шепнул ему Николай, ; ты еще не вполне здоров. Да и эти разговоры, могут еще больше тебе навредить.
; К черту все  разговоры! Надо действовать! А рука шашку не держит! Кто сосчитает мо-их соколиков там, под Сосней? Мы больше года вместе воевали. Я с прапорщиком Верницким под одной шинелью спал, хоть он из мещан. И потом тащил его по болоту в зеленом дыму хлора! Мы верили, что уцелеем! Кто же знал тогда, что хлор ; тяжелый газ, и убивает первыми тех, кто ближе к земле. Он был ранен, а я выносил его на волокуше. Моя голова была выше. Я выжил, а его кричащие от мучений, уже мертвые глаза до сих пор не могу забыть!..
; Ну, все, господа, предлагаю тост! ; разрядил обстановку Николай Ильин. ; Давайте вы-пьем за здоровье Государя императора!..
Провисло неловкое молчание. Царя давно было модно только ругать, и тост за  Государя мог вызвать самые непредсказуемые чувства. Тем не менее, все встали. Вино было терпким и разбавленным. Но в это несуразное время оно все равно было каплей той, прежней жизни, о которой они все так мечтали. 
; Павлуша, ; не дал выдохнуть брату младший Ильин. ; Ты обещал представить мне сво-его товарища.
; Да и не товарищ он мне вовсе! ; все еще угрюмо ответил офицер. ;  Мы вместе в лаза-рете лежали. И он мне рассказал любопытную историю.
Глаза Павла вдруг оживились.
;  Расскажите, Воропаев, здесь все свои.
Казачий урядник говорить умел.
; Да чего там говорить-то? ; вроде бы колебался он. ; Сказ у меня есть такой, что может быть станет он вам интересен, коли вы уроженцы тверской землицы. А сказ этот о том, что последний  князь  Михаил княжества Тверского плохо кончил.
; Великого княжества Тверского! ; твердо поправил его старший Ильин.
; Ну, да! Великого княжества. Его вроде как изгнали свои же поданные. И бежал он, буд-то бы, из земли Тверской в королевство Польское. Тамошний Государь Казимир будто бы тестем ему приходился. Михаил женат был на дочери его Ядвиге  Казимировне, и по великой любви этот брак был совершен.
; Был я в архивах, урядник, ; перебил его Павел, ; никаких данных о том, что последний Великий князь Твери Михаил был женат на дочери Казимира, нет. И уж, тем более, имени ее никто не знает. И про крест там ничего не написано.
; Погоди Павел, давай, человека послушаем, ; заинтересовался Николай.
; До креста я дойду, дайте срок, ваше благородие. Скажу только, что вы располагаете до-кументами, а я достоверным фактами, переданными мне моим родителем. А тот их получил от своего отца. Вот так и дошли эти факты до нас. И будто бы, уходя с тверской земли, всю казну свою забрал с собой Михаил, но по дороге ее бросил. А оставил себе только святыни главные. Крест великокняжеский и икону святого  Михаила Архистратига. Святой Михаил был покро-вителем князей тверских. А крест на великое княжение привез с благословением из Византии первый епископ Симеон Полоцкий.  Это были самые ценные реликвии князей Тверских.
; Великих князей Тверских! ; снова упрямо перебил его Ильин.
; Несомненно, Павел Петрович, несомненно!.. Ничего ценнее у Великого князя не было, но будто бы очень он хотел вернуть престол своих предков, а для этого вернул на Тверь своего духовника ; инока Афанасия. И наказ ему дал: верных людей найти, рать собрать, и предате-лей всех утопить в Волге-реке. А сам, мол, приду с силой великою, которую даст мне тесть мой, Казимир. А чтобы веры тому посыльному Афанасию среди людей верных снискать, отдал он ему крест свой великокняжеский и икону фамильную. Меня, дескать, народ в лицо знает, а тебе верить по сим реликвиям должен будет…
        Да только не вышло ничего у него. Видимо, сам был грешен перед Богом, что не смог отмолить себе обратно престола своего!
; Да вы по делу, урядник, говорите, по делу! ; снова вмешался Павел. – Дела Господни оставим Господу! Эмоции ; дело второстепенное! Вы факты излагайте!
; Так я по делу и говорю.  Ни слова от себя не добавляю. Как мне родитель все обсказал, так вам и передаю.  Не дали иноку Афанасию даже на землю тверскую ступить. Везде москов-ские заставы стояли. Долго мыкался посланник, но даже отряда ратного не собрал. Великий князь Михаил к тому времени уже умер. Наследников у него не осталось. Так и ушел Афана-сий на Великий Новгород. А там прибился к купцам Строгановым, да на Урал с ними подался.  И великие реликвии с собою унес. Веру свою, говорят, создал, да народ местный крестил тем крестом да иконою. И крест тот силы был необыкновенной, а формы ; странной.  Остроконеч-ный, навроде меча. Мертвых мог, будто бы, оживлять. Целые народы поднимать на войну против врагов своих. Молва сохранила, что поднял тогда Афанасий крестом своим великое восстание против засилья иноземного. И всех врагов бы разбил, да смертным был, поэтому жизни ему не хватило. Так в тайге и помер. А крест с иконой, будто, так у древнего уральского народа и остался. А те схоронили завет этот далеко в тайге. И вот, кто отыщет эти реликвии, у того сила великая в руках окажется. Тот сможет даже миром повелевать, если правильно тем крестом сумеет распорядиться.
Урядник вытер пот со лба.
; Да уж, сказка, так сказка!
; Да не сказка, говорю вам! Никому бы не открылся, но мне это дело одному не осилить. А вы, я вижу, господа благородные. Воропаев развернул тряпицу и достал оттуда старый потрепанный обрывок кожи. На нем была нарисована карта.  И хотя на карте не было никаких указаний и надписей, по всему чувствовалось, что тот, кто ее рисовал, был человек обстоя-тельный. 
; Ну, и что сия карта означает? ; спросил Павел.
; А этого я сам не знаю. Лишь знаю, что эту местность только я смогу найти, а без меня эта карта  бесполезна.
Немного подумав, Воропаев добавил:
; Еще знаю, что после смерти Афанасия, крестом тем владели местные туземные племена. И пока они им владели, преуспели во всех делах. Научились ковать ратные металлы, победили всех своих врагов,  а еще нашли золото и платину. Если начистоту, то меня интересует больше последнее. А святыни я готов уступить вам…
 
Обратно возвращались втроем на извозчике. Офицеры были возбуждены.  Особенно это было видно по Николаю! Однако все молчали. Первым заговорил Павел Ильин.
; Если бы не одно обстоятельство, я бы этому уряднику никогда не поверил. Но, есть у меня один знакомый. Алексей Николаевич Будищев. Дворянин. Писатель, уважаемый человек. Так он мне похожую историю еще раньше рассказывал. Я ему тогда не поверил, а он экспеди-цию собрал и ушел в тайгу. Больше я его не встречал. Может быть, до сих пор по тайге рыщет.
; А может быть, уже нашел все, что искал?
; Это вряд ли. Коли нашел, об этом давно бы стало известно. Такие реликвии в тайне не сохранишь.
; А я готов верить этому! ; заговорил Николай. ; Я сам читал, о Великом княжестве Тверском. И, насколько знаю, его святыни не найдены! Пусть не всё правда из того, что наго-ворил Воропаев! Если хотя бы доля правды есть в словах урядника, то этот крест мог бы сейчас сплотить всех нас. Может быть, всю страну! Вы только представьте, какою великой можно  сделать нашу Россию, если вернуть людям веру.
; Ну, да! ; не то соглашался, не то сомневался Павел.  ; Я бы не прочь вернуть не только веру! Я бы и немчуре не прочь отомстить. Не газом, как они нас, а тем, что пройду мимо ; и даже не гляну, а они, поворачивая вслед за мной головы, шею себе сломают, пытаясь понять, почему я на них не смотрю…
; Господа, а как же мы поедем? У нас же присяга! ; вернул всех на землю барон.  ; Нам на фронт на днях. А так бы шашки вон! И марш… марш…

А потом пришла революция! На подтаявших крышах Миллионной лежал снег. Он еще не думал таять, но новость была горячей. В Петербурге произошел государственный переворот. Царя свергли, и объявили всех свободными. Кругом только об этом и говорили. Извозчики давно не ломили цен. Вокзал Николаевской железной дороги опустел. Волга дымила кострами рыбаков ; все ждали, что будет дальше? А Миллионная вдруг закапала! Разом. Всеми крыша-ми. Точно весной повеяло.
Ратный люд волновался вместе со всеми. Казармы осиротели. Тишина в них стояла такой, будто полк сейчас начнут отпевать. Это была не та война, к которой все готовились. Та была уже привычной и шла на всех фронтах. А эта обрушилась внезапно, прямо в собственном доме. Это была война, что приходит в любую дверь, которую не успели закрыть. А закрыть дверь перед носом войны не умеет никто!
Николай Ильин сел на стул. Уже вторую неделю почти весь его взвод днями толкался на площадях, и дел у подпоручика было немного. Большинство офицеров полка также тешились бездельем, не зная, чем заняться. Приказов не приходило, начальство не появлялось, а пред-принимать что-либо самостоятельно не давали воинский Устав и присяга.
         Тверской лейб-гвардии 16-й Императорский драгунский полк располагался на Кавказе. Но, в свете последних событий, доформировывался в Твери в составе сводного Добровольче-ского Тверского полка. Драгуны были гордостью войска, и слыли лихими вояками, но все же это были не казаки. Цвет драгунского полка ; дворяне. Шашки на безоружного не поднимут. И честью не поступятся. И от того опору власти от них было ждать опрометчиво.
; Шашки во-о-о-н!.. ; пьяный хорунжий Ничаво стоял под ледяным дождем на пустом плацу и продолжал командовать парадом. Он понимал, что время его прошло. Но никак не мог взять в толк, почему именно это случилось? Серый плац сгорбился и потух. Даже крупинки снега не искрились на нем. Они  падали с неба ошметками, превращая бетон в темный бездон-ный омут, в котором даже тонуть было некому.
Солдаты искали свою правду, слоняясь по городу. Они толкались среди горожан, пытаясь понять, что их может ожидать, и можно ли из этого извлечь выгоду. Казармы были пусты, и праздные офицеры коротали день за картами и бокалом Цимлянского.
; Господа, а зачем тогда Бог, если все равно ничего не ясно?
; Бог – это единственное, что мы в состоянии  уважать. Все остальное ; шелуха. Остатки нашей жизнедеятельности. И если мир погрузится в шелуху… Он никогда оттуда не выберет-ся!
; Получается, что Бога нет?
; Получается, что он не внутри нас, а где-то снаружи! А, значит, мы вряд ли его сыщем. И это самое страшное!
Ильин скрипнул стулом.
; Все войны на земле от зависти!
; Как это так?
; Да вот так!
 ; У России много земли, а Англия ; всего лишь остров – вот тебе война! У индейцев в Америке стада бизонов, а бедные помещики из Европы перебиваются  с круассанов на Бордо.
Лица немногих остававшихся в казармах заулыбались.
; А чревоугодие – это тоже зависть?
Вопрос был не праздным. Довольствие полка заметно сократили.
; Еще какая! Сытость – это состояние постоянного удовлетворения. Чувствуете? И об этом мечтают все. А коль мечтаешь, вся статья тебе завидовать и идти войной, чтобы быть сытым.

Расходились поздно. Подпоручик Ильин и корнет Шлехт шли вместе.
Улица Медниковская грустила и ластилась. Ее приземистые дома выдавали жителей сво-ей основательностью и кокетством. Задернутые занавески стыдливо прикрывали достаток хозяев, а лай собак за крепкими воротами не оставлял сомнений, что гостей здесь совсем не ждут. Ухабистые мостовые искрились лужами в свете редких фонарей. Они уже вобрали весенней воды и теперь лукаво уверяли всех, что сюда можно шагнуть.
На Косой Новоторжской  волновалась толпа.
; Да здравствует свобода! ; слышались крики.
; Даешь Учредительное собрание!
С фасада городской управы сбивали эмблему двухглавого герба. На конной телеге с огромной бочкой стоял мясник Развожжаев и пытался багром сорвать добротно закрепленного орла. Герб скрипел и тужился.
; Тпру-у-у, дура!.. ; Орал на испуганную лошадь коновод Чехонин, пытаясь удержать ее на месте. Истерзанные кованным мундштуком губы лошади кривились от страха и бросали на мокрые камни мостовой густую пену. Развожжаев не сдавался. Он перехватил багор и подце-пил некогда гордую птицу между двух голов. На его стороне была сила и революция, а взятый из забойного цеха ржавый багор был давно приучен цеплять мертвые туши…
Кузнечный переулок прошли молча.
; Зайдем? ; кивнул Ильин корнету?
На набережной Волги искрился недавно построенный балаган «Нэмо». Буква «э» в названии уверяла всех, что здесь все в лучших французских традициях. Ресторация, похожая на барак для осмотра больных животных некогда была обшарпанной, и восторгов у горожан не вызывала. Но, наряженная в покрашенные брезенты, и подсвеченная электрическим светом, теперь стала столь неземной, что похожая на плохо общипанную курицу местная проститутка выглядела здесь вполне сносной гусыней!
; Позвольте-с спросить, судари, а вы не приезжие? ;  выдыхая папиросный дым, все рав-но голосом курицы  спросила гусыня.
; Только что с литерного! – ответил подпоручик. ; И ужасно голодны!
Он подтолкнул локтем корнета, и они вошли внутрь!
Заведение Шляпникова было пафосным. Чучела птиц, головы зверей и огромные щучьи пасти, если и не украшали общий вид, но вполне удовлетворяли тайные страсти посетителей.
Передняя лавка была для завсегдатаев. Неизвестно, давно ли повелось, но лавки в тракти-рах у двери ставились намеренно, дабы поддержать пошатнувшийся дух подвыпивших гостей. Сюда и просто сесть удобно и домой собраться тоже резон. Загреб правой рукой за колонну ; как будто веслом на лодочке от берега оттолкнулся.
Военные сели подальше от шумной публики.  В дальнем углу и  воняло меньше, и народу почти не значилось.
Подоспевший половой был из породы юлы юловичей!
; Чего изволите? Сардинки с Голландии, вустрицы с моря ; Адриатики,  сыр ; красы не-земной.
; А пироги есть?
; Да как не быть! Истинно есть! С грибами, говядиной и с мясом белой рыбицы!
; Так вот и давай с грибами. И водки штоф.
;  Всенепременнейше! Все будет сделано!
Некогда старая харчевня у воды, переделанная под западное «Нэмо»,  возраст имела не-приличный! Обшарпанные полы были выщерблены. Занавески сморщены. А уж старые облез-лые обои? Они были настолько засалены, что отражали зеркало, которое само уже ничего на этом свете не отражало! 
В зале занято было всего несколько столиков. Но шум стоял такой, будто всем было тес-но! В правом углу на невысокой сцене блистала Стоянка Быкова. Мода на польское и табак была в самом разгаре... Поэтому бывшая еще вчера Нюркой, сегодня она звалась уже Стоянкой.
«Заговорите меня вешнюю!
Заговорите  неподкупную!» ;  подначивал женский голос.
 ; Садитесь, корнет!
 Не успели приятели снять шинели и сесть, как половой уже принес пироги. Небрежно переложив их потной рукой с подноса на тарелку, он, не стесняясь, вытер жирные пальцы о свой подол. Перехватив брезгливый взгляд офицеров, с вызовом произнес:
; Свобода, господа! Демократия! Как сами кушаем-с, так и гостям подаем!
 ; А скажи, любезный, есть ли у вас яйца?
; Да как же, ваш бродь, не быть яйцам?
;  Принеси нам дюжину варёных. И только не вздумай их чистить!
; А с пирогами что?
; Можешь их забрать себе.
; Ну, и  какие планы, корнет, на будущее? ; после паузы спросил Ильин.
; Поеду на фронт. Я присягу давал. Война ведь не кончилась?
 ; Я тоже давал! Но Государю нашему! А этим я ничего не давал.
; Царя не стало, но остался народ.
; Вы слышали новость? Озлобленная толпа на Серебряковской набережной, в основном женщины, забила насмерть чиновника, за то, что ему платили жалование, а ей нет! И вы знаете, чем его забили? Самоварными трубами!
; Неужели?
; Почитайте газеты! И вы собираетесь воевать за этот народ? Человек по убеждению мо-жет воевать только за то, что ему дорого! За Родину, за своих близких, за землю, где он вырос.  Вот я и спрашиваю, а вы за что воевать будете? За то, чтобы впоследствии вас тоже забили самоварными трубами, потому что вы отличаетесь от толпы?..
; А вы чем хотите заняться, Николай Петрович?
; Пока не знаю! Хотел бы служить царю и Отечеству. Но царя не стало, а Отечество это ; будто и не моё вовсе! Наверно, пойдем с Павлушей в экспедицию. Реликвии искать! Веры и  святости ; вот чего сейчас больше всего недостаёт России. Ни хлеба. Ни денег. России сейчас нужно нечто такое, о чем и мы, и наши потомки всегда могли бы думать с благоговением и трепетом…
Лед уже отошел от берегов. Волжская вода катала камушки речной гальки, будто четки перебирала. Туда катнет горсть – вроде  бы благословляет, а обратно ; и знать тебя уже не знает. Каштан на Миллионной к весне совсем оголился. Отдельные листья еще пытались придать кроне нужный колорит, но у них это мало получалось. Смешно. Уже весна капелит, а старый каштан прошлогодними листьями бахвалится, как отставной хорунжий медалями…



Глава вторая.
Terra ; по имени Баранча.

Стояла осень 1967 года. Ранним безоблачным утром Санька Карманов, крепко сбитый светловолосый парнишка лет четырнадцати, неторопливо плыл на лодке вдоль берега пруда, бесшумно работая веслами.  Подняться почти на заре у него был свой резон: ловля щуки на дорожку не любит шума и суеты. Казалось бы, чего проще, закинул блесну на толстой леске и греби себе потихоньку. Только вот поклевки не слышно, а оттого без опыта на дорожку лучше не ловить: вроде и клюет, а взять рыбу не можешь, потому что  тащишь не вовремя.
Поравнявшись с Лисьим островом, Санька развернул лодку и также неторопливо поплыл в обратную сторону. Ночью подморозило и мелкие льдинки, проплывая мимо,  лениво брюз-жали, прижимаясь к шершавому борту лодки колючей мелюзгой.
Справа на берегу в утренней дымке просыпались знакомые улицы и переулки. Вросшие в склон Борка, они причудливо изгибались, здороваясь друг с другом синеватыми дымками из закопченных труб. Хлопотливые хозяйки, еще до восхода солнца распахивали двери, торопли-во выгоняя скотину на последнюю, уже не сочную траву. Избалованные теплым хлевом коровы нехотя вываливались из ворот, но, почуяв аромат влажной земли, шумно фыркали, и, прибавив шагу, резво несли на взгорок мелодичный звон колоколец и запах теплого парного молока.
Щука брать не хо¬тела, и натянутая леска за все утро так и не дрогнула. Однако рыболова, похоже, это не особенно расстраивало. Он смотрел на темные буруны за кормой, и на душе его было спокойно и беззаботно. Подросток поднял весла, лодка продолжила двигаться по инер-ции, и крупные капли студеной воды размеренно па¬дали с деревянных лопастей, оставляя позади себя размытый, ничего не значащий след.
Над Костаревской горкой всходило солнце. Сашка подставил курносое лицо первым лу-чам и набрал полные легкие ожигающего утреннего воздуха.
; Привет, Баранча!..
Услужливое эхо подхватило его слова и стремглав унесло разносить их по адресатам. Возвратилась тишина, и только где-то вдалеке колеса утренней электрички долго выстукивали понравившееся им  слово: Ба-ран-ча, Ба-ран-ча, Ба-ран-ча!

А началось все с жутковатой находки в подвале бывшей скобяной лавки купца третьей гильдии Аникея Спицына… Хотя нет, началось все с урока физ¬культуры.
 Впрочем, давайте все сначала и по порядку.
Поселок Баранчинский, а попросту Баранча с незапамятных времен располагался по те-чению реки Баранчи, на четырех горках ; Борке, Крутояре, Вознесенской и Бабушкиной, возле большого заводского пруда. Это может и не в самом сердце земли уральской, но уж точно где-нибудь поблизости. Если границу Европы и Азии считать поясом России, то, как только его перескочишь ; вот она Баранча на месте пупка и находится. И коли из краев пермяцких на восток через взбалмошную Чусовую-реку  двигаться,  Баранчу эту никак не обойти. Чуть ли не все транспортные артерии через нее проходят и дорожные, и речные, и даже вышка телевизи-онная одна на всю округу, на Синей горе маячит и спицей небо щекочет. Одним словом, как ни крути, а все пупок получается. Торчит себе этот пупок уже лет триста в живописной долине от Деляночной до Синей горы. Словно медведь мартовский раньше времени из берлоги вылез, да заколел совсем, свернулся клубочком вдоль пруда,  и сопит себе, и щурится, и спину свою лохматую об Вознесенскую горку чешет. А ближе глянешь: и не медведь это вовсе – медведи-ца! Рыжая, сонная, теплая... Разметалась Баранча своими улицами да заулками верст на десять по всей округе. По горам да по оврагам, где камнем вековым высится, а где родником в ни-зинке звенит. Посередине у пруда завод-кормилец, а вкруг него дома работяг теснятся. Будто дети давно уже выросли, но от родительского крова уходить не торопятся. Надежнее им так ; спокойнее!
Центральные улицы поселка, Ленина и Коммуны – звучат привычно и слуха приезжего не царапают, а вот названия Мыза или Рабочий Хутор предлагают поразмышлять. Самая длинная улица в поселке – Калинина. Начинается она в районе Борка, опоясывает Рабочий Хутор, и теряется где-то на склоне Бабушкиной горы. К слову сказать, с именем Калинина в поселке связано до обидного много. Гордость поселка – завод также его именем назван, и музей единственный тоже его. Хотя сам первый министр никогда в поселке не жил, да и родом был из тверских мест. Но так уж сложилась судьба Баранчинского, породнился он некогда с всесоюзным дедушкой и до сих пор помнит его.
 Надо сказать, что в Баранче испокон века хватало своих героев. Ходила, например, такая поговорка: у нас мол, три достопримечательности: «телевизионная вышка, Абзалов Мишка, и Пилосьяна сберкнижка». И каждому было ясно, что Абзалов – это директор единственного на всю округу винного магазина, а значит человек крайне уважаемый, если не сказать больше, потому что баранчинцам в трудную минуту он нередко оказывался нужнее, чем скорая по-мощь! А Пилосьян – напротив, работяга, и каждую копейку в дом тащит, вернее на сберкниж-ку, отчего та, как утверждают завистники, стала толще, чем  старый словарь из местной биб-лиотеки. Вот таким героям и надо было музеи открывать, да разве только им?..
Итак, дело к зиме, но осень еще вовсю улыбается, и в сквере, что через дорогу от цен-тральной школы в 7б классе идет урок физкультуры. Зануда Кисельман с нескрываемым наслаждением гоняет по дорожкам сквера школярскую братию, как сидоровых коз перед поркой. Ученики в одинаковых сатиновых шароварах с резинками на лодыжках и мешковатых футболках в стиле  «кузнечик», нехотя отмеряют круги.
; Юноши, ; картаво кричит Кисельман, оттопыривая карманы большими пальцами рук, ; юноши бегут по сквегу шесть ктугов, девушки стометговку, затем девушки  тги ктуга – юноши стометговку.
 Уже изрядно взмокший Гришка Санин – оппозиционер по убеждениям и плут по жизни, решив передохнуть, остановился и простодушно спросил у Кисельмана:
; А стометровка, это сколько?
Ничего не подозревающий учитель добросовестно показал Санину, что это от столба до следующего. Тогда Гришка,  наивно округлив глаза, уточнил:
; И что стометровку надо бежать без остановки?
Догадавшись, что над ним издеваются, Кисельман мгновенно среагировал:
; А сообгазительному Санину еще тги  ктуга дополнительно!..
 Такой несправедливости Гришка не ожидал и, решив бойкотировать мероприятие, на следующем же повороте нырнул в густые заросли акаций.          
; Ничего, пусть без меня побегают, а я в кустах посижу! ;  тяжело дыша, злорадствовал он. Было видно, что физические нагрузки давались ему нелегко, виной тому были лень и  давнее пристрастие к табаку.
Продравшись сквозь кусты, он неожиданно выбрался к большой яме, оставшейся от сго-ревшего летом овощного магазина. Пожар тот был делом обычным: накануне дул сильный ветер, провода замкнуло, и старое здание быстро занялось. Пока приехала команда, крыша рухнула, внутри все выгорело, и спасать было уже нечего. Через несколько дней оставшиеся стены сломали бульдозером, и вывезли весь хлам на свалку. На месте бывшего овощного магазина осталась поросшая бурьяном внушительная яма от подвала, дно которой было усыпа-но мелким мусором и трухой. Спустившись вниз, Гришка достал из кармана смятую пачку «Прибоя», вытряхнул оттуда папироску-гвоздик и торопливо прикурил. Затянувшись дымом, он присел на корточки и от нечего делать, стал ковырять палкой слежавшийся мусор.
; Ну и зараза же этот Кисельман! ; сидя на дне, возмущался Санин. ; Придумал гонять нас каждый урок! Что мы ему мустанги кругами бегать?
Гришка почесал облупленный нос и выдохнул через ноздри кисловатый дым. Он не знал, бегают ли мустанги кругами, поэтому на всякий случай уточнил:
; Или мухи!..
Про мух он знал точно, правда, они не бегали, а летали, поэтому Гришка решил уйти со скользкой темы и думать о чем-нибудь более привычном:
; А ведь на вид и не подумаешь, что Кисельман ; зануда, да и фамилия у него хоть куда ; кисельная!
 Надо сказать, что кисель был любимым Гришкиным деликатесом. Он мог пить его с утра до вечера, и когда в школе в редкие дни кисель давали на обед, Санина невозможно было оттуда вытащить. Он, как приблудный пес, стоял на раздаче и с жалобной миной выпрашивал добавки. В быту Григорий был парень без особых запросов: кусок хлеба, посыпанный сахар-ным песком да целые ботинки – вот и все, что ему было нужно для жизни, а кисель ; это для удовольствия, ну а кто же себе в нем откажет, если возможность есть? Звезд он с неба не хватал, удовольствий у него и на земле было достаточно. Например, лошади. Отец его работал конюхом, так Гришка отцовского Чубарого, бывало, так выскребет да вычистит, будто тот и не рабочая лошадка, а скакун выездной.
Внезапно палка наткнулась на что-то твердое. Раскидав ногами  кирпичную крошку, сле-допыт вдруг увидел железную скобу. Заинтересовавшись, он продолжал раскопки. Вскоре под обломками показалась каменная плита, похожая на крышку люка. В нее была вделана металли-ческая скоба, на которой видимо некогда крепилась ручка или железное кольцо. Гришка от неожиданности поперхнулся дымом, но, быстро придя в себя, затушил окурок. Еще раз, огля-дев свою находку, он убедился, что она явно заслуживает внимания. На первый взгляд это был просто камень, но ровно очерченные края и вмурованная скоба указывали на его искусствен-ное происхождение. Следопыт отряхнул испачканные в кирпичной крошке руки, и вдруг услышал над головой слабый шорох. Подняв голову, он увидел неясную рыжеватую тень, которая мелькнула по краю ямы. Гришка от неожиданности вздрогнул, как будто его застали за каким-то неприличным занятием, и поспешно огляделся. Вокруг было все спокойно, и только в отдалении слышались голоса резвящейся ребятни. Тогда он снова засыпал свою находку. На дне ямы его никто не мог увидеть, но стоило ему вылезти на край, как сразу же стало ясно, что с верхнего этажа школы место это просматривается легко.
Надо сказать, что центральная школа была двухэтажной. Она располагалась у самого сквера, на взгорке, и была в большинстве своем приютом подкидышей, поскольку учились в ней выходцы из всех районов Баранчи, по тем или иным причинам не принятые в школы по месту жительства. И номер у нее был что надо – пят ый. Ребятня с возраста первашей-карасиков гордилась тем, что учатся в пятой школе. Разве может быть у школы номер лучше, чем этот? Вот, к примеру, победовская школа носила номер четыре. Ну и что? Так себе – четверочная, ни рыба ни мясо! Или хуторская школа номер шесть ; шестерки – вообще никуда, обидно даже! Зато пятая школа авансом сообщала всем, что учатся в ней отличники, и назва-ние ее звучало как похвала. Поэтому шкеты из четвертой и шестой школ в отместку могли только корчить рожи, поскольку обозвать соседей пятерочниками,  даже если к этому добавить слово вшивые, обидно все равно не звучало! Да и во всем другом центральная школа была заметнее остальных: во-первых, построенная в стиле сталинского барокко, она была красивой. Во-вторых, находилась в самом центре, окнами на сквер, в котором, вытянутая в сторону тундры рука вождя, ежедневно указывала всем дорогу в будущее. В-третьих, такая уютная, что сам председатель поселкового совета с наморщенным лбом постоянно маячил перед окнами красавицы, вынашивая каверзные планы, как бы ее оттяпать! Но самым большим достоин-ством школы всегда было то, что она принимала своих учеников только через парадный вход. Такое отношение к питомцам было только в пятой школе. Все другие учебные заведения в целях экономии тепла и в силу пролетарского происхождения их руководителей открывали для учеников запасные выходы, нимало не задумываясь, что озабоченная ребятня, пытаясь прорваться внутрь, непременно создаст пробки и тем самым выпустит тепла намного больше.
И школяры в пятой были что надо! Закаленные, голенастые, недаром ведь от дома до школы и потом обратно на каждого приходилось верст по пять с гаком, и это не считая веса портфелей! А учителя! Какие в пятой школе были учителя! Взять хотя бы математика Белочку – классного руководителя 7б. Вообще-то ее звали Нонна Викторовна Белоногова ; девчонка, только что окончившая институт, смотревшая на мир широко открытыми глазами, и поэтому сразу ставшая всеобщей любимицей. Ее даже обманывать было неинтересно, она сразу всему верила. Всему, что не относилось к ее предмету. Любовь к классной проявлялась всюду: Гриш-ка Санин и Мишка Ханин, заслуженные троечники и близнецы по школе по этому поводу дали зарок: Мишка бросил курить, а Гришка материться. И теперь на переменах один из них от безделья постоянно ругался матом, а второй нервно курил и молчал, поскольку сразу перейти на литературный русский ему было не с руки. Прилежный Штукатуров – добряк и обжора смотрел на Белочку глазами зажаренного карпа и, краснея от потаённых мыслей,  писал в ее честь свои пятерочные контрольные. Даже поросший ягелем второгодник Витька Сундуков, оттаяв, выцарапал на крышке парты литературный шедевр, умудрившись сделать в нем всего одну ошибку: «Нона + Витя =?» А Толька Полунин – абсолютно неспособный к математике написал для классной трогательные стихи:
Я прощальное слово пишу,
И умру как последний микроб,
На прощанье я вас попрошу:
Положите мне алгебру в гроб!..
Но Белочку эти стихи не тронули, и она в очередной раз вкатила Тольке в журнал жир-нющую единицу.               
Вот на пике этих событий  и наткнулся Гришка на ту злополучную плиту, которая пере-вернула в жизни ребят и планы, и надежды, и отношения.

Санин крадучись возвращался к остальному классу, стараясь не попасться на глаза учите-лю. На ходу он обдумывал увиденное и прикидывал, кого ему еще посвятить в свою тайну. Разумеется Мишу Ханина, лучшего друга и соседа во всех отношениях. С Мишкой они дружи-ли с детства, поскольку всегда жили на одной улице, да к тому же были ровесниками. Поэтому поодиночке ни тайн, ни дел у них не было. Но одного Ханина было недостаточно. Умом Гришка понимал, что вдвоем с дружком это дело не потянуть: камень слишком тяжел. Однако природная прижимистость не хотела посвящать в эту тайну больше никого. Наконец, здравый смысл взял верх и следопыт решил: возьму Карманова с Клепиковым, парни они что надо, крепкие. И поднимут чего хошь и вынесут! Втайне Гришка был убежден, что под плитой их ждут сокровища. Он уже представлял себе пещеру Али-Бабы, где золото и самоцветы валяются прямо на полу. При таком раскладе, рассуждал кладоискатель, Карман с Клепиком в самый раз будут, они как лоси здоровые, на них мешка по два точно нагрузить можно будет.
Кисельман отсутствие Санина не заметил и продолжал руководить классом:
; Все вместе делаем глубокий вдох. Затем наклонились, гуки газвели и потгясли пальчи-ками!
 Огромная Таня Пимкина, прозванная в народе Лампочка Ильича, изобразила, как могла наклон, слегка  согнув  ноги в коленях, и словно связками бананов нехотя потрясла кистями. Руки разводить ей было без надобности, поскольку, покоясь на ее тучных бедрах, в этом состоянии они находились постоянно. Гришка пристроился рядом и добросовестно принялся выполнять все команды. Его распирало жуткое желание поделиться своим открытием, но час его славы еще не пришел.
Клад найти – это ведь не кочерыжкой хрустнуть! И даже не с вышки в воду нырнуть! Тут же голову поломать нужно! И спину согнуть! А если она не гнется? Для школьных дел Гриш-кина спина почти никогда не гнулась ; хоть утюгом ее, хоть ломом ; а всё чугунная будто! Он уж и клятвы давал, и по щекам своим конопатым лупил, чтоб как все быть – но не получалось никак! Надо отдать должное, Санин очень часто хотел помочь своей школе. Иногда так хотел, что все стекла бы в ней повышибал! Только вот спина не гнулась!..
На перемене, надев школьную форму взамен физкультурной, он тут же ухватил своего дружка Мишку за рукав, отвел в укромное место и выложил ему все, что знал, включая версию про пещеру Али-Бабы. Мишка Ханин худощавый остролицый парнишка, в вечно не зашнуро-ванных ботинках был надежным товарищем, но, представлял собой существо флегматичное и сомневающееся. В постоянные Гришкины авантюры он старался не лезть, а, принимая все же в них участие, предпочитал держаться в тени. Рассказ приятеля его захватил, но все же сомнений было больше.
 – А может, в милицию сообщим? Дело-то больно щекотливое!
 ; А я щекотки не боюсь! ; закипятился Гришка. ; Я ради такого случая всю жизнь щеко-таться готов! Санин испугался, что дружок и вправду пойдет в милицию, и зачастил:
; Ты подумай, причем здесь милиция? Это она что ли камень нашла?.. Да ты прикинь, Хонорик, что нас ждет:  кеды себе китайские купим на зеленой подошве, киселя малинового от пуза наварим!..
 Но Хонорик было обидным Мишкиным прозвищем, он отвернулся и угрюмо засопел. Санин прикусил язык, и тут же поспешил загладить оплошность:
; А хочешь, лошадь на двоих купим? Каурую?.. Да что на двоих – каждому купим по ло-шади: мне каурую, а тебе, Мишка, вороную – хочешь?
Лицо Гришки было жалким, глаза заискивающе ловили взгляд приятеля, как будто имен-но от Мишки теперь зависело, будет ли у них лошадь, кеды да киселя от пуза.
 По грязному стеклу туалета  неуклюже бегала осенняя муха. Она еще не впала в спячку, но сил, чтобы летать, как летом недоставало, и обреченное насекомое бестолково ползало по забрызганному краской стеклу, не в состоянии понять, что же с ним происходит!..
Наконец, Ханин поднял глаза и примиряюще произнес:
; А ты, Гришкец, про Карманова с Клепиковым хорошо придумал, с ними мы быстрее справимся!
; А то!.. ; тут же повеселел Санин. Они мужики что надо! И пошухарить, и по морде ко-му настукать!.. Тут Гришка прикусил язык, внезапно вспомнив, как в прошлом году ему самому досталось от Карманова за гол, забитый в свои ворота. Но Мишкина натура была тоньше, и он сделал вид, что не расслышал последнюю фразу, чтобы не напоминать дружку о конфузе.
Искать Карманова долго не пришлось. Вскоре следопыты обнаружили его в полупустой раздевалке, где он самозабвенно отвешивал щелбаны в русое темечко Васьки Бибы. Васька жмурился, вздрагивал и, как конь в стойле, переминался с ноги на ногу.
; Ну, хватит, Саня, ты уже с примочкой лупишь, а уговор был только сухие!
;  Это разве примочка? Вот примочка!.. ; и Карман вдохновенно влепил Бибе полновес-ный щелчок.
; У-у-ю-ю! ; взвыл Васька и полез было с кулаками, но Сашка примирительно заметил:
; Ладно, это последний был, остальные прощаю! ; и удовлетворенный  экзекутор повер-нулся к дружбанам:
; Ну, что, мужики, тоже в чику сыграем или в расшибалочку? Карманов хоть и был нату-рой увлекающейся, но в целом слыл пацаном серьезным. Неформальный лидер – так в послед-ствии назовет психология этот человеческий тип, и если бы Сашка тогда об этом знал, его судьба, вероятно, была бы иной.
; Не, Карман, мы по делу! ; и Гришка торопливо и сбивчиво поведал все, что знал.
Судя по загоревшимся Сашкиным глазам, услышанное его захватило. Карманов от рож-дения был парнем любознательным. Еще в первом классе он как-то пришел из школы и реши-тельно заявил родителям:
; Всё! Больше в школу не пойду!
; Почему, Сашенька? ; всполошились те.
; А что там делать? Буквы я уже все знаю, цифры тоже!.. Пойду, как и вы работать! День-ги в семью зарабатывать!..
Отцу с матерью стоило немалых трудов уговорить его не бросать учебу, заверяя, что дальше, во втором классе будет много нового. Через год за ужином, уписывая здоровенную картофелину,  Санька неожиданно заявил:
; Хоть вы и обманули меня, но школу я, так и быть, закончу!..
; Почему обманули? ; переглянулись Кармановы старшие.
; Потому что вы обещали мне во втором классе много нового, но год уже кончается, а мы за это время не выучили ни одной новой буквы, ни одной цифры!..
На заводе загудел гудок. Рабочий день уже кончился, но до конца уроков было еще дале-ко.
; А не врешь? ; все еще размышляя над услышанным, спросил Карманов. ; Покурил, небось, натощак – вот тебе и померещилось! Может это железяка из цемента торчит, а тебе люк почудился!
; Какая же-э-лезяка! ;  Гришка даже заикаться стал. ; Да я этот камень собственными ру-ками весь прощупал – люк это, точно вам говорю!
; И цемента там никакого быть не должно, ; резонно добавил Мишка, ; здание старое со-всем было ; кирпич да бревна.
; И то верно, ; согласился Карманов, ; здание это старое, дореволюционное еще.  Давай-те мы еще Пушка с Полуней возьмем, от них вреда не будет, ; и, помолчав, с ехидцей добавил, ; проку, может быть, тоже не будет ; но не навредят точно!
 Гришке эта идея неожиданно понравилась. Ему сразу вспомнилась поговорка, что если одна голова хорошо, то уж шесть голов, это вам вообще не раком свистнуть!..
Шурка Пушков и Толик Полунин были самыми обычными подростками, но, дополняя друг друга,  в любое общее дело, смотря по обстоятельствам, могли внести необратимый разлад или неоценимую пользу. Долговязый Полунин был романтик и теоретик, его идеи порой заходили так далеко, что заводили в тупик и родителей и учителей. Причем, если первые, не находя нужных аргументов, тут же использовали вместо них ремень, то последние прочили Толику Нобелевскую премию за самый бесполезный в мире проект.
Пушков голову себе такими вещами не забивал, и был парнем практичным. Зато он умел все, за что слыл среди своих знакомых народным умельцем. Коренастый Шурка, шмыгая носом, мог с одинаковой легкостью соорудить брату качель и разобрать бабкину швейную машинку. Правда, впоследствии могло оказаться, что качель задевала о землю, а машинка обратно собираться никак не хотела, что делало все намерения Шурки бесполезными. Но это было не главное, поэтому умельцем он считался заслуженно и без всякого ехидства.
После уроков все шестеро собрались в сквере, и Гришка уже в третий раз пересказал все, что успел увидеть в яме. С каждым разом его рассказ обрастал новыми подробностями и предположениями, поэтому шестерка приятелей уже не сомневалась, что Санин нашел несмет-ные сокровища. Прячась за кустами акаций, кладоискатель повел свой отряд к развалинам магазина, Спустившись вниз, Санин без труда разгреб мусор и предъявил на общее обозрение свою находку.  Зрелище и впрямь было впечатляющим: массивная каменная плита размером  шаг на полтора находилась здесь явно не случайно и отчетливо напоминала крышку в голбец – так называется в частных домах подпол, где хранятся семейные запасы. Камень был очень старый, на что указывала выщербленная поверхность и остатки кованой скобы, которые торчали возле края. По всему выходило, что поскольку магазин сгорел вместе с подвалом, то этот люк вел в подвал еще более нижний. Поднять плиту без инструмента нечего было и думать, и ребята решили как следует подготовиться.
Дорога домой показалась  слишком короткой. Настроение у всех было приподнятое. За-лезть в грязный подвал – удовольствие сомнительное! Другое дело, если придется это делать тайно и ночью.               
; Представляете, ; кипятился Гришка, ; мы туда залезем, а там золота, самоцветов груды лежат, набьем мешки и к Масалаю, который зубы вставляет. Купи, мол, металл? Ему ништяк и нам тоже: киселю наварим из брусники, на всю братву хватит!
; Откуда там золото? ; сомневался Ханин, ; у нас в Баранче золота никогда не водилось, серебро – другое дело, так за ним нужно было на реку Серебрянку идти.
; Не скажи! А Шумихинский рудник?
; Так он же давно закрыт.
; Так ведь и подвал не вчера строили!
Витя Клепиков плечистый неторопливый парнишка, был единственный среди всех, кто числился активистом в школе. Он хорошо учился и среди педагогов слыл воспитанным ребен-ком! Кроме того, его родители занимали на заводе руководящие должности, и были людьми довольно обеспеченными. Вот почему Витька мог себе купить многое из того, что было недо-ступно остальным. На друзей это особого впечатления не производило, поскольку Клепика его положение никак не портило: жмотом и маминым сынком он не числился, а бузотером при случае бывал лихим. Помимо этого, его довольно обширные знания не раз выручали всю компанию в трудную минуту.
; А я думаю, что оружие там спрятано! ; предположил Шурка Пушков. Помните, нам по истории рассказывали, что бои в Гражданскую войну здесь были, толи с белыми, толи с  бандой какой. Вот склад с тех пор и остался.
Полунин сначала молчал, а потом вдруг многозначительно начал:
; А вы знаете, что на месте сквера когда-то погост был, а посередке церковь стояла?
;  Церковь Покрова Богородицы, ; уточнил Клепиков. ; Ну и что?
; Так вот я думаю, что от бывшей церкви до подвала самое большое метров сто будет. А что если это подземный ход из церкви сохранился?
Ребята переглянулись, а Гришка захихикал:
; Ты же сам сказал, что вокруг погост был, кладбище, то есть?
Толька кивнул.
; Тогда по-твоему выходит, что подземный ход прямо меж дохляков шел? Да и зачем  подземный ход из церкви? Крепость она что ли?
Гришка от возбуждения запнулся и несколько шагов пробежал в галоп.
; Как зачем? Мало ли случаев, когда улизнуть незаметно нужно! А если и не в церковь этот ход вел, то в какой-нибудь склеп дворянский.
; Ага, чтобы родню по ночам навещать! Чаёвничать! ; не унимался Санин.
; Откуда в Баранче дворяне? ; резонно заметил Клепиков, ; здесь только работяги жили да их хозяева. Хотя вообще-то были  ссыльные, а среди них и дворяне попадались!
Возбужденная компания подошла к поселковому клубу. Со стороны пруда, который начинался сразу за клубным парком, потянуло свежестью. Навстречу ребятам через плотину в сторону Мызы трусил колченогий мерин чалого окраса, увешанный разноцветными воздуш-ными шариками, и с колокольчиком под дугой.  Поминутно фыркая, словно нюхнул табачку, конёк полегонечку тянул за собой крашенный возок. На верху воза с достоинством восседал залихватского вида дедок, в канареечной навыпуск рубахе и в войлочной шляпе фасона – вива, ля Мыза, пошитой у одноглазой Сычихи!
; Здорово, Савка! ; весело приветствовали его ребята, ; чего у тебя сегодня  про запас есть? Старик картинно снял шляпу и привычно затянул:
; Здорово, молодцы – сопли тянут за концы! Куда путь держите ; откуда черти несут?
Дед дернул вожжой, и старая лошадка, не распознав команды, съехала в канаву.
; Живая кляча ; лучше мертвого рысака! ; оправдываясь, констатировал возница.
Это был известный всей Баранче балабол дед Савка. Впрочем, балаболом его называли скорее любя. Старик работал в районной заготконторе, и в его обязанности входило обмени-вать у населения ненужное тряпье, шкуры, меха, рога копытной скотины и прочую бесполез-ную по мнению ребятни дребедень на нужные, а главное дефицитные вещи, которых в мага-зинах было не найти. С деньгами он дела не имел, а, как в старину, ездил по округе и обмени-вал товар на товар, при этом, никогда не оставаясь внакладе. Работу свою дедок знал, и лучше-го коробейника во всем районе искать было бесполезно. Начальство его ценило, и, несмотря на возраст, не спешило провожать на заслуженный отдых. Для ребят Савка был первый друг и наперсник. Только он мог тайком от взрослых принять шкурку кролика, приготовленную отцом на шапку, или дедовы валенки, которые тому были совершенно не нужны, потому что сбегать зимой в уборную на краю огорода можно было и в тапках! Зато взамен Савка, словно волшебник доставал из возка настоящий пистолет-парабеллум, который палил пистонами или блестящую дудку с кнопочками для младшей сестры.
Старик слез с повозки и продолжил прибаутками:
; Продам вести – рублей на двести? Может, кому шапка надоела, так в возок ее ; и все дело!
Ребята улыбались.
; Савка, а что у тебя сегодня есть?
 Старик мигом стал серьезным и откинул меховую полость. Под ней на самом дне повоз-ки лежали несметные ребячьи сокровища: железная шашка в ножнах, деревянный конструктор, буденовка со звездой на лбу, полдюжины разных кукол, разноцветные воздушные шарики с пищалкой, двуствольное ружье, стреляющее пробками, и много всякой…
 Савка повернулся к ребятам и, увидя в их глазах разочарование, понял, что маненько об-мишулился. Наших героев подобный товар уже не интересовал. Исправляя оплошность, он забежал с другой стороны и начал показывать товар настоящий, мужской: охотничьи и перо-чинные ножи, фонарики, рыболовные снасти,  разный инструмент.
; А порох у тебя есть дымный? ; поинтересовался Шурка Пушков.
Савка прищурил седые брови и тем же тоном ответил:
; А ты охотничий билет дома оставил?..
Все дружно засмеялись. Порох и охотничьи припасы можно было обменивать только по охотничьим билетам, которых у наших героев еще, конечно, не было. Но все знали, что если Савку заинтересовать, то он может обменять все что  угодно.
; Ну ладно, ; попрощался Шурка, ; пойдем домой за билетом!
И компания отправилась дальше.
 Ребята шли по набережной, которую в поселке называли плотина, слева нависали корпу-са завода, справа синела гладь пруда. Завод всегда был гордостью Баранчи, отцом-батюшкой! С давних времен приходили сюда люди кто за чем. Некоторые, чтоб заработать денег, другие, чтоб выучиться ремеслу, остальные просто потому, что другого выбора у них не было. Завод принимал всех. Он предоставлял людям работу, давал хлеб, заменял храм, засаленный и про-пахший маслом, но другого у них все равно не было!
Пруд от завода отделяла только неширокая плотина ; набережная, по которой изредка проезжали машины да заводские лошади-тяжеловозы. Ребятня каталась здесь летом на велоси-педах, а заядлые рыбаки в любое время года, с утра и до вечера бросали с перил в воду свои замысловатые снасти. Плотина разделяла завод с прудом, а соединял их шлюз, который где-то внизу время от времени открывал свой многотонный запор и дрожал, и рычал от радости, что друзья встретились!  Пруд был кормильцем завода. И еще напарником. Много лет тяжелая вода толкала лопасти железных машин, которыми управляли люди. Но дети, вырастая, уходят от своих родителей, поэтому давно уже машины крутило электричество и завод не нуждался как раньше в пруде, но все равно раз и навсегда судьбой было начертано – жить им вместе. Вместе они делили труд, вместе непогоду, и если, не дай Господь, доведется ; то и умрут они тоже вместе!..
Сегодня ветер дул с пруда, и расшалившиеся волны привычно толкались возле серой сте-ны плотины, игриво хлопая ее по бетонным бокам.
; Может, искупаемся? ; смеясь, предложил Карманов. ; Сплаваем до Лисьего острова?
; Ну, не-ет!..
 Охотников, конечно, не нашлось, хотя Лисий остров всегда привлекал внимание баран-чинцев. Это был единственный участок суши посреди воды, и находился он напротив завод-ской плотины почти на другом берегу пруда. В разное время года, остров бывал то живопис-ным оазисом среди огромной водной пустыни, то пятачком ; пристанищем мошкары. Лисьим же его называли не случайно. От противоположного берега до него рукой подать ; метров тридцать. И в народе говорят, что издавна этот остров лисы облюбовали, мышей будто бы на нем всегда было много. Но когда вода в пруду поднимается, и заливает мышиные норы, все грызуны легкой добычей становятся, потому что спрятаться им  на острове негде. Вот тут лисы и приходят по неглубокому перешейку подкормиться да детенышей своих обучить. Охотники это тоже знали, поэтому  лисиц давно уже выловили. Правда, ходят слухи, что не всех. Остал-ся, говорят, старый рыжий лис, которого ни один охотник подстрелить не может, очень уж он хитрый. Только он точно знает, в какую ночь вода подниматься будет, приводит за собой  весь выводок да целую ночь и мышкует, а с рассветом опять в лес! И больше в этот паводок на остров носа уже не кажет!
 Плотина  закончилась, и ребячья компания разделилась: Санину и Ханину нужно было налево идти к Вознесенской горке, остальные жили на Борке.
; Ну ладно,  ; напоследок сказал Карманов, ; раньше времени загадывать нечего, слазаем – разберемся, а пока дома осторожно пораспрашивайте о сгоревшем магазине, потом обсудим и посоветуемся.
Тут Полунин встрепенулся:
; Правильно, а совет наш назовем малый!
; Почему малый? ; удивился Гришка.
; Потому что большой уже в Москве есть – Верховным называется.
Так с легкой Толькиной руки вся компания стала именоваться малым советом.
Надо сказать, что кроме уже упомянутых районов – Борка, Хутора, и Вознесенки, в по-селке было еще два: Победа и Мыза. Каждый из районов был чем-нибудь да знаменит. Самыми заметными были Победа и Хутор. Вечные соперники, они исподволь недолюбливали и побаи-вались друг друга. Хутор живописно расположился с южной стороны поселка на взгорке, у самого склона Синей горы. Словно мужичок-работяга только что вернулся с работы да отдох-нуть прилег. Хутор и вправду изначально был трудовым районом, основу его составляли несколько десятков дощатых бараков послевоенной постройки, разделенных на крохотные клетушки, в которых прозябали рабочие местного завода. Победа же была районом новостроек, и жили там преимущественно управленцы и передовики производства. Обитатели Победы зачастую пренебрежительно относились к хуторянам за грязь и бедность, а хуторяне презирали побединцев за чистоплюйство и высокомерие. Дело порой доходило до мордобития, когда молодежь этих районов собиралась  в поселковом  клубе на танцы. Даже названия улиц в этих районах говорили о воинственном нраве их обитателей. Улицы Победы, Красноармейская и Революции отражали пристрастия побединцев, на что хуторяне, не уступая им в нахальстве и воинственности, в свою очередь давали своим улицам не менее звучные имена: Свободы, Восстания и даже Павлика Морозова – знай, мол, наших!
Из всех районов особняком стояла Мыза. Она была северной окраиной поселка, и, осед-лав излучину реки Баранчи, слыла хлебосольной домоседкой. Население ее больше чем напо-ловину составляли татары – потомки некогда грозной Золотой Орды. Но то ли с годами их боевой пыл поутих, то ли они берегли его для новых набегов, но особой агрессивностью этот район не отличался. Поэтому и названия улиц на Мызе не в пример соседям носили дух паци-физма: Плотинская, Садовая, Северная, Крутояр. Но и Мыза тоже нет-нет да и могла чего-нибудь отчебучить. Выедут, например, на проводах русской зимы разухабистые татарские кони и вмиг отвоюют все заготовленные на праздник награды. Морщатся, мнутся хуторяне с побединцами, да чего уж там – дело сделано. Но в долгу тоже не оставались, брали не мытьем так катаньем! Напьется с горя к вечеру хуторская братва ; и айда Мызе пакостить: спилят на Садовой два-три электрических столба, и сидят себе татары неделю без света, Может быть, поэтому и детей на Мызе прорва была…
Солнце ушло за горизонт. Его последний луч мягко черкнул по склону Синей горы за-мысловатый вензель и укатился на запад. Мир опустел. Вдоль берега засыпающего пруда плыла ондатра. Из воды торчала только ее голова с округлыми прижатыми ушами – все остальное было невидимым и загадочным. Кругом было тихо, и миром безраздельно правил маленький речной зверек.
; Не сбейся! Не намокни! Не опоздай!.. ; шептала ей Вселенная.
Ондатра все понимала. Она плыла к своей норе, и волны от ее движения бежали к берегу и раскачивали порыжевшую прибрежную траву.
; Все будет хорошо! ; шептала трава словами маленькой ондатры. И мир продолжал жить.
Глава третья.
Тайна старого подвала.

Река Баранча течет тысячи лет. Старая она, но все равно легкомысленная. Звенит на пере-катах, гугукает, серебром рыбьим из глубины манит, будто кто звезды в сердцах в воду кинул. Поселок Баранча молодой, и совсем не такой, как река – деловитый он, прагматичный и наблюдательный ; взрослые весь день на заводе – значит, историю Баранчи делают пенсионе-ры и дети!..
На другой день после уроков весь малый совет остался в классе. Просунув в дверную ручку стул, Карманов заблокировал дверь, и заговорщики  начали шепотом обсуждать новости. Но новостей было немного, постоянно занятые родители мало что знали о прошлом поселка, а сгоревшее летом здание на их памяти всегда было  магазином. Немного света пролил Полу-нин, он успел поговорить со своей  бабушкой и  рассказал всем, что сгоревшее строение до революции принадлежало купцу третьей гильдии Аникею Спицыну, который арендовал его у завода. Когда-то это была скобяная лавка. В советские времена ее переделали под овощной магазин, и нынче летом она благополучно сгорела. Что было в подвале здания, бабушка конеч-но не знала. Оставалось только одно – открыть крышку и спуститься вниз. Ребята были совер-шенно уверены, что там есть куда спускаться, а иначе, зачем вообще нужен этот люк? Но проникнуть в него было непросто. Во-первых, место находилось в самом центре и хорошо просматривалось, а во-вторых, в сквере каждый день проходили уроки физкультуры, и разго-ряченная школярская братия в любую минуту могла сунуть в яму свой вездесущий нос.  Ребята решили дождаться первого же дождя, когда сквер опустеет. За это время нужно было запастись веревками, ломами, фонарями и прочим снаряжением. Кроме того, нужно было установить, в какое время в сквере становится безлюдно, а значит безопасно для задуманного мероприятия. Собрав, наконец, необходимое снаряжение, следопыты спрятали все в кустах и приготовились ждать. Однако ждать долго не пришлось, вечером того же дня пошел дождь. И на следующий день он все сыпал и сыпал, назойливо напоминая, что зима уже не за горами.
Пришла суббота. В классе было сумрачно и сыро. Дождь наводил на всех тоску. Тоска была повсюду. Она осенней мухой жужжала на окне, зевала из раскрытых учебников, зануд-ливо скрипела перьями по неровным строчкам надоевших тетрадей. У классной доски Раиска Харламова заунывным голосом рассказывала о пафосе стихов Демьяна Бедного, и, безнадежно выпрашивая подсказку у класса, сама при этом выглядела  бедной и затравленной.
; Ну что еще про него рассказа ть? ; поскуливал ее  взгляд. ; Я и так уже даже то, чего не  знала, выложила!
; Бедный он был, очень бедный, ; брызгая слюной, громким шепотом подсказывал ей Биба.
Он  сам  слышал об этом поэте впервые, но, желая поддержать Раиску, решил проявить сообразительность.
; Он был бедный, ; послушно повторяла Харламова, ; нищий можно сказать, у него не было денег, и поэтому он стал писать стихи.
; Подумаешь! ; проворчал Вовка Ершов, ; у меня тоже нет денег, но я же не пишу сти-хов, чтобы их потом другие учили наизусть и мучились! Я лучше на подсобном навоз убирать пойду!..
В прежнее время Санин бы обязательно вмешался в дискуссию, но сегодня мысли в его голове были совершенно другие, и он не стал язвить по поводу намерений Ерша.
Вера Боброва сидела возле солнечного окна. В бахроме осенних тополей  профиль ее ли-ца казался рельефным и  почти призрачным. ; Чучундра! – сказал бы Гришка. Но Гришка был занят. Прямой пробор, нарядный передник да две косы. Любой бы мимо прошел. Но Вовка Ершов любым не был.  Он сидел рядом и все видел. Будто картина из музея, ; подумал он. – Анаконда, или как там ее?..
; Запятая ставится в конце фразы, если она не закончена, ; зудела учительница. ; А точка в конце предложения.
Прозвенел звонок.
; Ну, наконец-то! ; подумал Вовка.
Народ начал собирать портфели. Захлопали крышки парт, и школьная братия весело дви-нулась к выходу. Когда все разошлись, заговорщики решили подождать гудка, извещавшего конец рабочей смены на заводе. Нужно было, чтобы прошел народ, тогда-то уж точно никому не придет в голову посетить развалины бывшей скобяной лавки купца Спицына.
На улице было слякотно, и угрюмые прохожие, балансируя на редких островках суши, сосредоточенно смотрели под ноги, будто хотели монетку найти.
Переждав трудовой люд, следопыты выбрались из-под навеса, где они сидели и, поми-нутно оглядываясь, направились к скверу. Дождь продолжал свое начатое накануне дело. Пробравшись к заветному месту, подростки отыскали спрятанный инструмент и, накинув на себя заранее припасенные куски клеенки, спустились в яму. Полунин остался наверху, чтобы в случае чего предупредить об опасности.
; Ну, давай, разгребай! ; кивнул Гришке Карманов, отдавая ему тем самым лавры перво-проходца.
; Это мне что киселя хлебануть! ; дернулся Санин.
Он торопливо сдвинул мусор, под которым оказалась знакомая уже плита. Очистив ее от грязи, Григорий попытался подцепить край лопатой. Это ему удалось, однако лопата гнулась и не хотела поднимать крышку. Тогда в дело включились остальные: очистив топорами стыки между крышкой и поверхностью, ребята вставили туда два лома и топор. Дружбаны орудовали ломами, а Пушков топором. На улице стемнело, под ногами хлюпала вода, и дождь, хоть и превращал мероприятие в мокрое дело, оптимизма все же не отнимал. От их совместных усилий плита, наконец, дрогнула.
; Во, шевелится! ; зашипел Гришка. ; Значит, там точно люк есть, ;  и он еще энергичней задвигал своим инструментом.
Все же пришлось попотеть: крышка хоть и поддалась, но открываться никак не хотела, и сколько ее не расшатывали, чуть приподнявшись, она снова опускалась на место. Вскоре взмокшая троица капитулировала.
; Эх, сейчас бы на Мызу! ; помечтал Мишка, ; есть у меня там знакомый один, дядька  Январь, он все может: хоть подкову сковать, хоть литру водки выпить! Он бы нам эту плиту в два счета поднял!
; Может быть, конечно, и поднял, ; отдышавшись, согласился Гришка, ; только потом вместе с ним все сокровище пропить бы пришлось, он по-другому не умеет!..
Мызе все равно татарин ты или русский. Селись рядом, коли ладить умеешь, а если еще своим трудом живешь, тогда татарам ты первый друг: самые работящие они на всю округу, хоть молотом в кузне махать, хоть детей плодить, хоть избу ставить. Сенокос заведешь – тоже помогут, крикни только соседу: Эй, Тахир, кая барасын?.. Киль монда!..  ; помоги, мол, будь другом! И бражки не поскупись. Так он не только сам придет, но и племяша своего приведет Искандера, и Федьку Косого с Крутояра, которого Фаридом звать. И косить на совесть будут, пока все не сделают, хотя и упьются к вечеру вусмерть… Народ на Мызе живет разный. Дед Петька хоть на сивой лошадёхе  ; зато на своей, а дядька Анвар ; Январь  по-русски ; всю жизнь безлошадным слывет. Он и вправду все умеет, но любит только лошадей. А лошади у него нет – потому, что пьет! А, может, пьет оттого, что коня не имеет?.. Частенько во хмелю возьмет в руки кнут и ну на бабе своей тренироваться. И в протяжку ее, и в конкур! А сам матом по-русски многоэтажку строит – аж стекла дрожат! Вся округа в оконные проталинки высунется и смотрит, как он жену свою с детьми по всей Садовой улице гоняет, но хоть бы рожу кто из ворот высунул, чтоб несчастным помочь! Тетка Галя, дай Аллах тебе здоровья, если жива еще, прости ты ему татарину! Не от злости ведь бил, от безысходности своей. Руки золотые – да глотка запойная!..
Дело у ребят застопорилось. Часовым встал Мишка, а Полунин с Кармановым принялись за работу.
; Надо клинья вбивать! ; почесав в затылке,  решил, наконец, Пушков
 ; Какие клинья? ; не понял Карман.
 ; Обыкновенные, из дерева! ; Приподняли немного – вбили клин, еще приподняли, еще клин.
; Давай клинья! ; согласился Карманов. Шурка перочинным ножом быстро нарезал пру-тьев акации и настрогал из них клиньев. Теперь дело пошло быстрее, клинья прочно удержи-вали тяжелую плиту, не давая ей опускаться на место. Уже совсем стемнело, когда следопыты, наконец, приподняли крышку. Она оказалась массивной и вырезана была из цельного камня. Вспотевшие и запыхавшиеся ребята приподняли ее и прислонили к стене ямы. Внизу зияло темное отверстие, из которого пахло сыростью и гарью.
 От самого люка вниз вела металлическая лестница, ступеньки которой напоминали ста-ринную кованую ограду. Ребята смотрели в темный проем, не решаясь начать спуск. Наконец Карманов решительно взял моток веревки, обвязал конец вокруг пояса и сунул оставшийся кусок Клепикову.
; Это, если лестница оторвется, ; на всякий случай пояснил он.
 Было видно, что спокойствие дается ему нелегко, лицо его слегка побледнело, а на верх-ней губе выступили мелкие капельки пота
; Я пойду с тобой! ; неожиданно выступил Полунин. ; В случае чего подстрахую.
Он размотал другой  клубок веревки, обвязал себя, а оставшийся кусок протянул Санину. Наступал самый ответственный момент, Все это понимали, поэтому даже Ханин спустился в яму и вместе с Гришкой взялся за свободный конец веревки. Голова Карманова медленно исчезла в проеме. Внизу, прыгая с место на место, плясал луч фонарика, который Санька зажал в левой руке, правой он опирался за ступеньки и продолжал спуск. Лестница под его телом дрожала и скрипела, но все же держалась. Следом за первопроходцем пыхтел долговязый Толька, поминутно стряхивая на Карманова грязные капли дождевой воды. Спуск оказался неглубоким, однако достаточным для того, чтобы оценить перспективы возможного падения. Вскоре под ногами почувствовалась поверхность. Опустив фонарик, Санька увидел серую землю.
; Видно крышка плотно сидела, ; тотчас подумал он, ; иначе дождь давно бы сюда про-сочился, да и пожарники тоже немало воды вылили. Луч фонарика переместился выше и выхватил кусок темной стены. Кирпич местами слегка осыпался, но в целом чувствовалось, что кладка сделана добротно и простоит еще не один десяток лет. Рядом спустился Толик и, отрывисто дыша, стал настороженно оглядываться. Фонаря у него не было, но он достал из кармана солидный огарок свечи и тут же его зажег. Когда фитиль разгорелся, в подвале стало заметно светлей и даже уютней. Луч допотопного кармановского фонаря выхватывал только отдельные фрагменты обстановки, а огонь свечи высветил хоть небольшое, но все-таки про-странство, и в нем уже можно было различить детали обстановки. У стены справа сразу же обозначились какие-то смутные силуэты.
; Ну, чё там, мужики? ; раздалось сверху.
; Подвал!..
Карманов повернулся и перевел луч фонарика в сторону. Вдоль стены высилась пирами-да ящиков, уложенных друг на друга, чуть поодаль стояло с десяток каких-то мешков.
; Давай посмотрим! ; предложил Толик, но Санька и сам уже двинулся к стене. Ткань мешков на вид была совсем сгнившей, и Полунин ткнул в крайний перочинным ножом, ожидая, что из него что-нибудь посыплется. Но лезвие неожиданно наткнулось на что-то твердое. Тогда он, поставив свечу на пол, полоснул по мешковине, та отвалилась, обнажая окаменелую серую массу похожую на удобрение.
; Суперфосфат! ; сходу выдал Полуня. ; Для огорода первое дело. Или мочевина ; тоже не хило!
; А может это комбикорм? ; задумчиво предположил Сашка, пытаясь отковырять кусок вещества.
; Может и комбикорм слежавшийся, но все же на удобрение больше походит. Давай по-смотрим, что в остальных  насыпано.
В других мешках картина была та же. Содержимое их окаменело и отличалось только цветом. Впрочем, это не особенно заботило разведчиков: комбикорм им был не нужен, удоб-рять им было нечего. Внимание переключилось на ящики, стоящие пирамидой вдоль стены. Но здесь они натолкнулись на неожиданное сопротивление. Ящики оказались добротными, и время не особенно их состарило, поэтому, сколько следопыты не пытались открыть хоть один из них, им это так и не удалось.
; Давай сбросим верхний на пол? ;  предложил Толька.
; Не надо! ;  твердо возразил Карманов. ; Вдруг там взрывчатка! Сначала все осмотрим, а потом  спустим инструмент и откроем.
А сверху все ворчали:
; Ну, чего вы там застряли? Скажите, нашли хоть что-нибудь?
; Мешки, ; ответил Полунин, ; и ящики какие-то.
; А в мешках-то чего? ; дернулся Гришка.
 ; Удобрения!..
; Какие еще, на фиг, удобрения, – занервничал Гринька, – вы смотрите внимательней, может серебро это?!..
; Давайте еще кто-нибудь сюда с инструментом, ; скомандовал Карманов, ; только ве-ревкой обвяжитесь, а то лестница совсем хлипкая!
Он перевел луч дальше по стене. Помещение было не особенно большим, границы его угадывались в свете фонарика, и ребята двинулись дальше. Вскоре к ним присоединился Гришка, захвативший с собой топор. Упоминание о мешках и ящиках подстегнуло его, он ликовал, но вида старался не подавать.
  Внезапно луч наткнулся на какой-то неясный прямоугольник в стене, когда ребята по-дошли ближе, то обнаружилось, что это дверь. Массивная, обитая железом, она маячила перед следопытами и кроме недоумения ничего вызвать не могла.
; Ну что я вам говорил! ; тут же зашипел Толька. Точно подземный ход!
; Там же кладбище!.. ; поежился Гришка.
 ; Ну и что! Может быть ход ниже могил прокопан и прямо в бывшую церковь.
; А зачем церкви подземный ход?
; Например, чтобы ценности хранить, кресты там всякие, одежды золотые.
; Да ну? ; усомнился Гришка, но было видно, что такой поворот событий  ему нравится.
Однако дверь была заперта, и открыть ее также не удалось.
; Заржавела, наверное, ;  заключил Карманов, ; здесь только ломом можно сломать! 
; Да брось ты дверь! ; суетился Санин, ; на черта она нам сдалась. Пойдем лучше прове-рим, что в ящиках!
; Успеем! ; осадил его Сашка и двинулся дальше вдоль стены. Впереди, метрах в четырех от двери  затемнела ниша. Карманов направил туда фонарь и замер. Гришка, наткнувшись на Карманова, с любопытством выглянул из-за его спины и от неожиданности хрюкнул. В проеме стены на деревянных нарах лежал человеческий скелет и угрюмо скалился на пришельцев.
; Бежим, ребята! ; попятился Толька и начал пробираться к выходу. Но остальные его не поддержали. Любопытство взяло верх. Немного оправившись от испуга, следопыты издалека принялись изучать находку, Похоже, что когда-то очень давно на этих нарах лежал человек, укрывшись шинелью. Полы ее до сих пор свисали до пола. Но, судя по всему, тело, которое покоилось под ней, время не пощадило. То здесь, то там сквозь обветшалую ткань матово желтели кости. Рядом с ложем на деревянном чурбане стояли проржавевшая керосиновая лампа, старая армейская фуражка, с некогда вышитыми золотом и совсем потускневшим вензелем 16-й  ТДП, наган и небольшой клеенчатый сверток. Больше, казалось, ничего не было. Однако, присмотревшись, Полунин молча кивнул вверх. Карманов перевел туда фонарь. На стене, прямо над изголовьем висела икона, с поверхности которой сквозь многолетнюю пыль, на ребят уставился исступленный, пронзительный лик какого-то святого. Таких икон следопыты никогда не видели. Она скорее напоминала картину талантливого художника, уж больно правдоподобным выглядело то, что на ней было изображено. По коже у всех пробежал мороз. Отвернувшись от гипнотического лица, Сашка топорищем потрогал скелет. Тот дер-нулся и открыл рот. Свисавший кусок шинели упал на пол, и из темноты под нарами на ребят сверкнули два жгуче-красных глаза. Это было последней каплей. Полунин вздрогнул, попя-тился и, наткнувшись на Гришку, выронил свой огрызок свечи. Фитиль, зашипев, погас, и взгляд огненных глаз  тотчас переместился в сторону кармановского фонаря.
 Бежим отсюда! ; чуть слышно прошелестел Гришка, и вся троица, не раздумывая, рвану-ла к выходу…
В себя пришли только на поверхности. Не успев отдышаться, Полунин и Санин схватили тяжеленную крышку и потащили ее назад. Затем закидали плиту мусором и только тогда успокоились. Остальные смотрели на их поспешную работу с недоумением и тревогой. Запы-хавшиеся разведчики так и не могли потом вспомнить, как им удалось так быстро закрыть люк.
; Ну, что там? ; в который раз поинтересовались у первопроходцев ребята.
Но те только отмахивались, и по испуганным лицам было видно, что расспрашивать их сейчас о чем-либо совершенно бесполезно. Наскоро собрав инструмент, вся компания почти бегом припустила прочь.
По дороге молчали. Дождь по-прежнему наводил тоску, и его частые капли ритмично па-дали на серые крыши, мокрый асфальт, и горячие непокрытые головы друзей-следопытов. Дождь в Баранче осенью – явление постоянное, поэтому не может вызвать никаких эмоций. Разве можно, например, брюзжать на лето, если тебе снега хочется? Ребята шли от фонаря до фонаря, и только в их свете могли почувствовать твердую землю. В остальное время внизу была вода и какая-то гнусная жижа. Но все принималось как должное и неизбежное.
 Пруд встретил их хмуро и ветрено, будто недоволен чем-то был, будто и ему стыдно ста-ло за малодушие своих героев.
; Ну, вы чего, мужики? ; наконец не выдержал Клепиков, ; что вас там собака покусала, или покойник набросился?
 Случайный  укол неожиданно попал в цель.
; Покойник, ; согласился Гришка, ;  там и вправду покойник!
; Да ну!..
; Точно тебе говорят! ; поддержал Санина Полунин. ;  Скелет там лежит и зубы скалит.
; А еще кто-то с красными глазами под полатями сидит, ; продолжал Гришка, ; может зверь, а может и человек.
; У людей красных глаз не бывает! ; усомнился Мишка.
; Много ты понимаешь! ; вспыхнул Санин. ; Вот, если бы ты посидел в этом подвале лет десять, то у тебя глаза еще краснее бы стали! Дикий он, наверное, раз столько лет в подземелье просидел. Надо в милицию идти, они сразу  выяснят, кто да откуда…
Но тут неожиданно подал голос Карманов:
; Никакой милиции – сами разберемся!
; Сами? А чего тогда убежал? ; съехидничал Гришка.
; Было дело! Но в следующий раз не убегу, покойники не кусаются!
; Покойники, может, и не кусаются, а зверь этот с глазами?.. Он же живехонький? Он же на нас чуть не бросился! ; вставил Полуня.
Санька усмехнулся:
; Хотел бы – бросился! Да и не зверь, я думаю, это был!
; А кто же? ; в один голос спросили все.
; Зеркало!..
Народ недоуменно замолчал.
; У нас же два источника света было: фонарик и свеча, вот они и отразились в зеркале, которое под нарами стояло.
; Да откуда под нарами зеркало?.. ; начал, было, Полунин, но тотчас замолчал. Он понял, что Сашка хочет всех успокоить, вот и придумал про зеркало.
Дальше спорить не стали. Большинство следопытов приняло эту версию, и только развед-чики, побывавшие в подвале, остались при своем мнении.
; Ладно, ; подвел черту Санька, ; чего попусту спорить, пошли лучше трофеи смотреть!
; Какие трофеи?
; Там увидите! ; и Карман загадочно улыбнулся.
Ближе всех жил Толик Полунин, к тому же дома у него никого не было, поскольку жили они вдвоем с матерью, а она была на работе во вторую смену. Дом их стоял в конце улицы Калинина, на взгорке, и был одним из самых маленьких в округе. Два окна на улицу, да окно в огород – вот и всё немудреное жилище. Убранство также ничем особенным не выделялось: плюшевый коврик над смятой Толькиной кроватью с оленями и водопадом, да стол с раски-данными на нем книжками – это все, что выдавало присутствие человека. Даже на кухне не было видно посуды, словно в доме никогда не ели, все было убрано и создавалось впечатле-ние, что сюда редко заходят. Это ощущение усиливалось еще и тем, что в доме было довольно много картин. Конечно же, это были только репродукции, но вставленные в добротные баге-товые рамы, они создавали иллюзию маленького музея.
Войдя в дом, Гришка снял кепку и начал разуваться. Приятная теплота и  уют располага-ли к удовольствию, и Санин вовсе не собирался от него отказываться. Внезапно он поднял глаза и онемел. Прямо перед ним висела картина, на которой была нарисована голая женщина. Гришка держал в руках снятый сапог, и очумело глядел на стену. Голую женщину, пусть даже нарисованную на картине, Санин видел в первый раз. Впечатление было настолько сильным, что даже увиденное в подвале отступило на второй план. Кусок картона с изображенной на нем обычной крестьянской сценой покорил сорванца, и Санин, забыв разуться, смотрел и смотрел, как обнаженная селянка, выйдя из бани, прямо на снегу одевает какую-то девчонку. Из открытой двери струился пар, и было видно, что в бане очень тепло. Но люди стояли на улице. Сверху на них падал снег, и нагая женщина, стоя на корточках под открытым небом, все никак не могла застегнуть пуговицу на детском пальто…
; Вот дура-то! ; словно очнувшись, подумал Гришка, ;  и даже не шелохнется!
Он снял сапог и поежился. Теплая баня ему была милее… Однако через много-много лет, благодаря этой встрече, Санин всегда будет чувствовать, что красота, это не новые ботинки и не изысканная еда, а что то щемящее, тревожное и совсем не съедобное!
Усевшись в комнате, перепачканный малый совет с надеждой уставился на своего коман-дира. Санька усмехнулся и вынул из-за пазухи наган и клеенчатый сверток. Пушок дернулся от неожиданности и уронил на пол цветок с подоконника. Полунин, ахнув, вскочил со стула, не зная, за что ему хвататься, остальные недоуменно и заинтересованно переводили взгляды с трофеев на разбитый горшок.
; Ты все же взял его, взял! ; забыв про картину, верещал Санин. Он прыгал козлом по-среди комнаты и приплясывал. ; Ну, молодец, так молодец!
Полунин, довольно улыбаясь, стоял у окна, было видно, что потеря растения не очень-то его огорчила. Остальные тоже поддались Гришкиному настроению, хотя плохо понимали, чем оно вызвано. Впрочем, матовый наган уже сам по себе был событием неординарным, поэтому все внимание было отдано ему. С охотничьим оружием каждый из ребят легко управлялся, поскольку жили они в таежном поселке, где едва ли не каждый мужчина был охотником. В тайге без двустволки все равно, что в деревне без огорода! Но с боевым  револьвером маль-чишкам еще обращаться не приходилось. И хотя патронов в нагане не было, а сам он был пятнистый от ржавчины, каждый норовил потрогать его и чем-нибудь да щелкнуть. Когда страсти, наконец, улеглись, все вдруг вспомнили про сверток. Карманов взял его в руки и развернул ломающуюся на сгибах клеенку. Внутри оказался добротный кожаный бумажник с серебряным тиснением. Санька поочередно достал из него какие-то бумаги и талисман в виде остроконечного креста, один луч которого был длиннее остальных. Центр крестика был выде-лен округлой канавкой, будто камушек драгоценный обозначал. Карман с любопытством повертел крест в руках и протянул его Полунину:
; Ну-ка глянь, Толян, что за материал такой странный?
 Полуня в камнях разбирался, он с раннего детства увлекался ими и даже собрал не-плохую коллекцию уральских самоцветов. Они вдвоем с отцом, когда тот еще жил с семьей, облазили всю округу в поисках интересных экземпляров.
 Толик замел остатки злополучного горшка в совок, вытер руки и, осмотрев крест, разоча-рованно покачал головой:
; Странный он какой-то! Я такого камня не знаю, скорей всего, он не с Урала.
Крест и вправду выглядел необычно: темный с металлическим блеском и разными по длине концами, он на одном из лучей имел непонятно зачем отверстие.
; Слушай, Карман, ; вдруг вспомнил Толик, ; по-моему, на иконе у святого такой же крест был, я еще тогда обратил на него внимание, уж очень он похож на меч.
Санька покачал головой, видимо эта деталь иконы ему не запомнилась.
; Что за икона-то? ; полюбопытствовал Клепиков, ; что-то вы, мужики, все в жмурки иг-раете, давайте уж рассказывайте по порядку!
; Да какой там порядок! ; вмешался Гришка. ; У нас в башках сплошной кисель с огур-цами! А икона в подвале на стене висела, как раз над головой дохляка, и на ней старик какой-то был нарисован с крестом в руке. А крест тот здоровым был и выпуклым!…
; Каким, каким? ; встрепенулся Толик.
; Выпуклым, ; неуверенно произнес Гришка!
; А ведь ты прав, Гришаня, крест точно, будто выпуклый был! Только не старик на иконе был нарисован, а молодой мужик с крыльями. И крест у него в руке был похож на этот только большой и с блестящим камнем посередине!..
; Так ведь у нашего креста тоже какая-то выпуклость посередке есть. Может, это копия того креста?
Внимание всех переключилось на Полунина, который тут же достал из-под кровати свою коллекцию камней, и начал искать похожие экземпляры. Собрание у Толика было аккуратно уложено в картонный ящик и заслуживало внимания. Несколько сотен камней со всей России находились каждый на своем месте. Здесь были и образцы уральских руд, и поделочные камни, и минералы, и вулканическая россыпь…  Однако ничего похожего не нашлось. Толька с сожалением закрыл коробку. В центре внимания вновь оказался Карманов, который начал разворачивать вынутые из бумажника листы. Их было два. На одном из них, вырванном, очевидно, из книги, химическим карандашом была нацарапана какая-то схема местности. Ни названий, ни ориентиров на ней не было, только обозначения, цифры да несколько нарисован-ных среди елок крестов. Даже букв было всего три вверху листа: АНБ.
; Кладбище что ли? ; предположил Шурка, кивнув на кресты.
; Какое кладбище? На мочевой пузырь похоже!  ; со знанием дела не удержался Санин.
Посредине плана и вправду был нарисован не то заплечный мешок с лямками, не то часть кишечника.
 Некоторый свет проливала вторая бумага. Она была изрядно потрепана, и чувствовалось, что ею пользовались намного чаще. В ней говорилось, что податель сего документа поручик  16 Тверского драгунского полка, Ильин Николай Петрович является сотрудником контрраз-ведки армии Верховного Правителя России адмирала Колчака. И дата:  сентябрь 1918 года.
; Вот это да!..
; Выходит, полвека уже скелет там лежит!
; И не простой солдат ; офицер белогвардейский!
; Как же он из Твери сюда забрел?
; Так он не из Твери, наверно! Скорее всего, Колчак его сюда заслал.
;А как он тогда оказался в подвале?..
; Может кто-нибудь его туда засадил?..
Вопросы сыпались градом. Все словно посходили с ума, прикосновение к столь далекой и зловещей тайне делало всех не только единомышленниками, но и заговорщиками. Всем стало ясно, что нужно обязательно докопаться до истины, а для этого надо как минимум еще раз слазать в подвал и хорошенько его осмотреть. Теперь это уже никого не пугало, былой страх прошел. Времена Гражданской войны были столь далеки, что даже для тех, кто спускался вниз, найденный скелет теперь больше ассоциировался не с трупом, а с музейным экспонатом.
; Чего нам бояться? ; веселился Гринька. ; Мало ли покойников в музеях показывают? Мумия Хуамона тоже ведь в музее ежит?
; Тутанхамона! ; поправил его Витька.
; Пусть Тутанхамона. Покойнику все равно, как его называют, а у меня язык целее будет.
; А драгуны – это кто? – вдруг встрял Шурка.
; Это гвардия царской России. Вояки и бузотеры. Опора царей и буржуев. Просто так они в подвал не полезут.
; А я полезу! ; заявил Санин, ; и ни какие глаза меня не испугают!
; Про какие это глаза вы все время талдычите, ; снова  полюбопытствовал  Витька, ; мо-жете хоть это объяснить?
 Карманов нехотя начал:
; Понимаете, когда я того скелета топором ткнул, с него шинель упала, а под нарами еще кто-то был. Кто именно мы не видели, только одни глаза из темноты как у кошки светятся,
; У кошки глаза зеленые, ; вмешался Санин, ; а эти красные, как у волка и огромные, будто колеса от велика!
; Ну, ты труханул, ; хохотнул Пушков, ; динозавр, что ли там сидел мезозойский?
Гришка смущенно поправился:
; Я же трехколесный велик имел в виду, детский!..
 Народ захохотал.
; Карман, а ты говорил, что это зеркало было? ; вставил слово флегматичный Ханин.
; Я и сейчас так думаю, но спорить не буду, потому что в привидения не верю, а ничего живого там быть не могло! Фонарик у меня был слабый, иначе мы бы точно рассмотрели, что за чудище было под нарами. Надо срочно у деда Савки фонарь хороший раздобыть!
Больше этот щекотливый вопрос решили не обсуждать, поскольку единого мнения все равно не было.
И тут Полунин, до этого изучавший листок со схемой, вдруг заговорил:
; А знаете, я тут кое-что интересное откопал. Листок этот точно из книги, страницы три-надцатая и четырнадцатая. Я текст на нем прочитал, а там рассказ больно чудной. Будто какой-то Ксенофонт Ильин опасается некоего Евтишку, а тот пытается тайну его выведать, везде прячется, и никто его не видит. Этот Евтишка, будто бы, даже собаку Ильина на него натра-вил, и теперь та тоже ищет хозяина, чтобы его загрызть. Дальше все обрывается и не понять кто такой этот Евтишка, толи домовой, толи зверь какой-нибудь…
; Причем здесь домовой? ; перебил Клепиков, ; человек это, скорей всего. Евтишка – это кличка крепостного, а полное имя Евтифий.
; Какой же он человек, если его никто не видит?
; Так это сказка, наверное!
; Какая там сказка? ; горячился Полунин. ; Думаешь, зря этот листок офицер из книжки вырвал, небось, продумал сначала все. Он же контрразведчик был, а они ничего просто так не делают. Видишь, даже страница тринадцатая!
; А по ней домовой разгуливает, да людей пугает! ; усомнился Шурка Пушков. ; Что вы, мужики, огород городите. Не было у офицера времени по библиотекам ходить, раз он в подва-ле прятался. Нашел книгу, что под руку подвернулась, и выдрал листок.
; Ну а где эта книга тогда? ; не сдавался Толька.
; Да где-нибудь там же и валяется, под нарами, например!
Упоминание о нарах в подвале почему-то снова вызывало у всех беспокойство. Толик продолжал рассматривать листок, Гришка картину, и Пушков, сообразив, что напрасно кос-нулся этого вопроса, подошел к Тольке и, заглянув в листок, поспешил сменить тему:
; Как, говоришь, фамилия была того, который прятался?
; Ильин, Ксенофонт Ильин! Еще с твердыми знаками написано, дореволюционная книж-ка видно была.
; Ну, еще бы, ;хохотнул Санин, ; а ты хотел, чтобы контрразведчик в восемнадцатом го-ду  свои планы рисовал на книгах товарища Брежнева?..
; Странно все это! ; задумчиво произнес Клепиков. ; И в подвале Ильин и на листочке из книги об Ильине написано. И там и здесь существа какие-то странные, не то привидения, не то звери!..
; Стойте, мужики, ; вдруг хлопнул себя по лбу Гришка, ; а ведь я тоже зверя видел, чест-ное пионерское! Когда я в яме курил, наверху тоже кто-то стоял, зверь, думаю, я только рыжую рожу  успел разглядеть!
; Ну, сейчас Гриня пойдет сочинять! ; ввернул Пушков. ; И про зверей и про леших! Ну и какая та рожа была?
; То;шная! Правду говорю! ; Гришка даже заерзал от своей догадки. ; Рожа противная! Хитрая! На меня еще так посмотрела и подмигивает, айда, дескать, со мной! А потом как зарычит, уходи, мол, отсюдова, сволочь такая! У меня и шары навыпучку..!
 Было видно, что Гришка и сам верит в то, что рассказал.
; Да это вожатая к тебе приходила, рыжая Виолетта! ; не унимался Шурка. ; Покурить просила оставить, а ты напугался ее!
; Да иди ты!.. ; обиделся Гришка.
Вожатая в школе и впрямь была рыжей, и Гришка ее недолюбливал за неуемный харак-тер.
; Ладно, хватит вам друг друга подначивать, ; примирительно заговорил Карманов, ; да-вайте лучше решать, что дальше делать будем?
; А что решать, надо еще раз  в подвал залезть и все как следует осмотреть, ; предложил практичный Пушков, ; только подготовиться нужно как следует, и оружие взять.
; Ну, за оружием дело не станет! ; ухмыльнулся Гриня и самодовольно похлопал по Саш-киному карману. ; Отчистим его, смажем, патронов где-нибудь поищем, и все в порядке! Я лично за ящики возьмусь!  Их там знаете сколько? И в каждом точно золото!..
; Да отстань ты с золотом! ; осадил его Мишка, ; золото не в ящиках хранят, а в сундуках да в ларцах, а в ящиках, скорее всего, оружие спрятано. Скелет-то ваш офицером был, а для военного самое главное оружие! Мятеж он хотел поднять, вот винтовки и припрятал.
; А заодно и комбикорм припас, чтобы мятежников кормить, и удобрения, чтобы врагам в глаза сыпать! ; отомстил другу Гришка.
; Да перестаньте вы! ; снова остановил спорщиков Карманов, ; не комбикорм это и не удобрения. Он достал из кармана несколько кусочков окаменевшей массы и показал их всем: Видите, в одном соль крупная, а в других, похоже, мука, или тоже какие-нибудь продукты, крупа, например. Отсырело все, а потом превратилось в камень.
; Зачем же ему столько продуктов было нужно, у него же там даже печки не было?
; Наверное, прятаться долго рассчитывал, только не пригодились ему эти припасы! ; вполне резонно предположил Мишка.
; Да замуровали его, похоже, ; предположил Полунин, ; засунули в подвал, и люк наглу-хо! Может быть даже Чека.
; Если  Чека посадила, то почему револьвер не забрали и документы?..
; А ведь там еще дверь в стене, ; вспомнил вдруг Карманов, ; и ведет она в сторону бывшей церкви.
Все снова замолчали. Такой поворот никого не устраивал. Дверь, как и непонятная схема, была явно лишней. Казалось, вот тебе труп офицера, вот ящики, открой их, и все встанет на места. А тут еще карта и уж совсем ни к чему дверь на старый погост.
; А может, все-таки в милицию пойдем, ; выдал Ханин, ; если что-нибудь случится, кто отвечать будет?
; Вместе и ответим! ; сразу же отрезал Пушок, ; Да и что с нами может случиться, разве что ты со страху обделаешься!
; Я обделаюсь?.. ; дернулся Мишка, ; я же как лучше хочу, а вдруг там криминал какой-нибудь, пусть милиция с ним и разбирается!
; А он уже есть! Труп в подвале – уже криминал, но если им милиция займется, дело сра-зу  от всех закроют, а там кто знает? Дела давние, свидетелей не осталось, а может быть за этим скелетом большая тайна кроется? Может быть, самая большая тайна Баранчи!..
У ребят захватило дух. Открыть самую большую тайну Баранчи – это вам не портфелем по башке получить! И не сочинение написать на вольную тему! Это же…
; Всё, расходимся! ; обрубил Полунин. ; Скоро мать с работы придет, а мне еще после вас убраться надо, вон как натоптали. Давайте порасспрашиваем дома обо всех Ильиных, может что-нибудь и отыщется.
; Но только про Ильиных! ;  уточнил Карман. ; Больше  ни о чем, ни слова!..
 По домам расходились поздно. На дворе было слякотно, но дождь уже закончился. Света в домах почти не оставалось, и опустевшая улица выглядела нежилой. После теплой избы, промозглая сырость осени казалась чужой и неуютной. Подмигивая качавшимися на ветру редкими фонарями, ухабистая улица Калинина стелилась под ноги и, поднимаясь с взгорка на взгорок, обещала не очень приятный и бесконечно длинный променад. Было темно, но темнота не ощущалась, стоило только повернуть голову влево и вниз, как взгляд сразу натыкался на гладкую поверхность пруда с отражающимися в ней огнями далекого завода. И сразу на душе становилось спокойней и теплей. Где-то там люди, а они не дадут пропасть!
 Наконец, все расстались. Мишка Ханин сутуло брел по дороге, обреченно волоча не за-шнурованные ботинки. Ботинки добросовестно волочили шнурки, а заодно репьи, грязь, и прочую бесполезную дребедень. Мысли у Ханина были самые противоречивые: с одной стороны, ему очень хотелось вместе со всеми раскрыть тайну подвала, а с другой – он не хотел неприятностей. Мало ли что может случиться с ними? А вдруг этот белогвардеец чем-нибудь болел, тифом, например! А тиф, он и через сто лет тиф! Мишка был осторожен, поэтому для себя решил, что его задача в этом деле будет сдерживать излишние порывы друзей, особенно Гришкины, а то дай тому волю, он таких дров наломать может, что они потом ни в одну печь не влезут.
; У кого же узнать про этого Ильина? ; мучительно размышлял Мишка. ; У родителей, конечно, спрошу, но они, скорей всего, не знают! Тот, кто работает в горячем цехе в три смены, вряд ли интересуется посторонним. Завод забирает всё: и силы, и время, и праздный интерес… ; Был бы у меня дед живой, ; продолжал размышлять Мишка, ; он бы мне точно что-нибудь присоветовал, а то одни бабки, а они не помнят даже “куды зубы вчерась положи-ли,” зато среди ночи разбуди, тут же скажут, почем ситец до войны был!.. Мишка усмехнулся, но мысли его от этого веселей не стали. ; И почему только в жизни так: бабок всегда больше, чем дедов? В магазин зайдешь ; там они быстрей тараканов шмыгают, на скамейках – опять одни бабульки. Летом на кладбище к деду приехал, так там комаров и тех меньше, будто за сто лет все старухи из могил повылазили: и гребут, и поливают, и шамкают себе чего-то!..

Глава четвертая.
Первые разочарования.

А в понедельник выпал снег. Вот так нежданно-негаданно взял и выпал. На Урале зима приходит рано, но этот год был годом 50-летия Великого Октября, и зиму в самый канун знаменательной даты никто не ждал. Многодневный дождь не прошел даром, он принес с собой сырость, слякоть, а за ними и стужу. Заговорщики пришли в школу без радости - снег рушил все их надежды и планы. Теперь в подвал не пробраться, ребятня по следам сразу вычислит, куда они ходят, и тогда всей тайне конец. Оставалось  ждать: либо снег растает, либо вылазку придется отложить до весны. С утра и до вечера ребята украдкой поглядывали на небо: нет ли просвета в серых тучах? Им как никогда хотелось, чтобы выглянуло солнце, и хотя бы на денек отдалило приход зимы. Но снег так и не растаял. Больше того ударили моро-зы, и теперь с надеждами надо было точно проститься до тепла.
Вы можете только догадываться, какой же долгой для подростков была эта зима! Она тя-нулась и тянулась. Билась о стекло белыми мухами, кружила ледяной каруселью и смеялась, смеялась над их тоскливым ожиданием. Но если бы не зима, может быть, и не было бы всей этой истории. Слазали бы ребята в подвал, удовлетворили свое любопытство, да и успокои-лись! Но у них была уйма времени, и они потратили его не зря.
Зима установилась надолго, и Борок лыбился праздником. Ударившие морозы сковали пруд льдом, и это была первая зимняя развлекашка для стара и млада. Ребятня, убегая посменно в школу, возвращалась вновь и целыми днями гоняла по льду вдоль берега на коньках и сан-ках. Ближе к середине пруда лед был еще тонкий, он колыхался под ногами отчаянных смель-чаков, звонко ёкал и, внезапно выстрелив гулкой трещиной, заранее предупреждал резвящую-ся братию о том, что дальше их ждет свинцовая полынья. У каждой улицы, жившей возле пруда, в это время вдруг появлялись национальные хоккейные команды, экипированные фирменными, вырезанными в ближайшем березняке клюшками. Целый день в школе только и было разговоров о том, как  «актайцы надрали задницы хуторянам», или, наоборот – как «хуторяне получили пендалей от актайцев», что собственно было одним и тем же и на общее настроение не влияло. У взрослых была своя забава: рыбалка по первому льду всегда была делом не только увлекательным, но и прибыльным для немудреного хозяйства. Рыба, еще не успевшая впасть в спячку, в это время сразу лишалась своих привычных прикормленных мест. Она всплывала к самому льду и спрашивала:
; У вас пожрать ничего не найдется? ; А то жор у меня, понимаете – жор! ; и хватала лю-бую приманку.
Но порой даже и приманки не требовалось. Были рыбаки особого склада, называвшиеся «колотушечниками», которые добывали рыбу совсем без наживки. Вооружившись топориком,  называемым колотушкой, они целый день осторожно ходили по заводям и вглядывались в прозрачный, еще не засыпанный снегом лед. Завидев под ним крупного окуня или даже щуку, колотушечник осторожно подкрадывался и резко ударял обушком по льду. Оглушенная на время рыба переворачивалась кверху брюхом, и теперь ее нужно было при помощи того же топора достать из-подо льда.
Санька Карманов, хотя сам еще и не был взрослым, к ребячьим забавам относился снис-ходительно. Нет, он, конечно, не прочь был погонять шайбу по первому льду, но все же ры-бацкий азарт брал в нем верх. Накинув отцовский полушубок, он прихватил заранее приго-товленный ящик со снастями и, сунув ноги в старенькие пимы, бежал к пруду. У него давно уже были на примете заветные места. Это неискушенный новичок думает, что чем дальше пойдешь, тем больше рыбы! Но Санька, проживший всю свою, пока еще совсем короткую жизнь на берегу, знал по опыту, что рыба еще долгое время будет крутиться возле привычных мест, где она кормилась летом. Продолбив топориком лунку, он размотал леску, и вскоре уже первый окунек, распушив колючий плавник, картинно изгибался у его ног на льду.
Продолжение было еще успешнее: у окуня был жор, и едва рыбак начинал поднимать блёску  со дна, как сторожок на зимней удочке, сделанный из щетины матерого кабана, резко кивал вниз. Подсечка – и вот уже очередной полосатый щеголь бьет поклоны закуржавевшим Сашкиным валенкам. Что клюет именно окунь, Карман знал заранее. Поклевка у него харак-терная – резкая. Ударит наживку, затем чуть приотпустит –  на зуб пробует! Вот в это самое время и нужно его подсекать, пока крючок не почуял. Другое дело чебак  ; рыба сомневающа-яся, поэтому клюет она осторожнее: подплывет к малинке  и ну ее мордой тормошить да со всех сторон обнюхивать! Сторожок на удочке при этом дрожит меленько, будто озяб на моро-зе, но подсекать еще рано, жди, пока чебачок сомлеет от твоей наживки и в рот ее себе запиха-ет. Тогда сторожок трястись перестанет да кивнет легонько ; словно подмигнет тебе: тащи, дескать! Вот тогда и цепляй его молодца, коли рука не дрогнет. Зато ерша пучеглазого ловить – никакого мастерства не надо. Если уж увидел сопливый червяка красненького – у него сразу все мозги набекрень. Так крючок с наживкой заглотает, что потом без ножа его и не достать из бедолаги.
Карманов настолько увлекся, что не замечал ничего вокруг. И вдруг у него за спиной раз-дался чей-то тонкий голосок:
; А ты чего потом с рыбками сделаешь? В чугунке сваришь или на углях будешь пекчи?
Сашка обернулся и увидел за спиной незнакомую девчонку лет шести. На ребенке было старенькое буро-желтое пальтишко с коротковатыми рукавами и большие, взятые, видимо, «навырост» валенки. Голова незнакомки была закутана в серую, изъеденную молью шаль. Сашка удивился:
; Ты кто?
; Валька Рыжикова! ; и тут же поспешно добавила, ; меня рыжей дразнят, только это дед у меня был рыжий, а я нет – видишь? И девчонка, закрыв глаза, вытянула к Сашке для под-тверждения своих слов чумазое, доверчивое лицо.
 Карманов усмехнулся:
; Точно не рыжая, зато грязная!
; Это я печку растопляла, а она мне из поддувала золой в харю плюнула!.. А тебя как зо-вут-то?
; А никак не зовут! Иди отсюда, не мешай ; видишь, я рыбу ловлю! ; и Сашка, отвер-нувшись, продолжил свое занятие.
Невдалеке, у актайской купалки школяры гоняли шайбу, и их крики далеко разносились по всей округе. Однако рыбачкам они не мешали, и те, похожие на деловитых галок, нахох-лившись, колдовали над своими лунками. Окунь продолжал клевать, правда уже вяло. Наш рыболов хотел было сменить лунку, как снова невдалеке от себя услышал тот же детский голос:
;  Ах, ты раздолбай хуторский, вот я тебе сейчас по башке-то баздырну!
 Карманов с удивлением повернулся и увидел, что девчонка кривой палкой лупит по льду, одновременно что-то под ним рассматривая. Мальчишка встал и пошел к ней, Увидев его, Валька радостно завопила:
; Гляди, я укокошила его! Вишь, как он шары-то выпучил!..
 Карман подошел и увидел в чьей-то старой лунке маленького дохлого ерша, которого из-за своего размера, видимо, не захотел взять его хозяин. Девчонка долбила палкой рыбешку, которая и без того была мертва.
; Не бей его больше, ; строго сказал Сашка!
          ; А он меня не акусит? ; недоверчиво поинтересовалась рыбачка. Карман отрицательно кивнул.
;  Я его баушке отнесу – пусть побузгает!
 Пуховая шаль девочки сбилась на затылок, и короткие белесые волосы на макушке смешно колыхались.
; Ты откуда здесь взялась? ; усмехнувшись, поинтересовался Карманов.
; С Хутора. Меня папка к баушке жить привел. Говорит, что от нас с нею одинаково тол-ку-то - как от навоза в супе!
; А сам он где?
; Пирует!.. Мамку мы нонесь  схоронили. Так что теперь за мной присмотреть некому. Я раньше тоже с папкой пировать ходила, только я его поднять не могу – тяжелый очень. Теперь он с тетей Зоей ходит – она здоровая, как мерин в юбке!..
 Карманов хохотнул.
; Тебя кто так разговаривать научил?
; Сама и научилась – кто же еще-то? Я ведь в школу пока не хожу! Сижу с баушкой, она мне сказки рассказывает про Кутырьку добра-молодца, который свою бабу в кабаке пропил – хошь, я тебе расскажу?
; Нет, не надо. А рыбу ты зачем палкой долбишь?
; Чтоб не уплыла. Меня баушка послала, попроси, говорит у мужиков на пруду рыбки – ухи побузгать! А я не люблю просить, я сама ей наловила!
И Валька, разжав озябшую руку, показала Сашке двух маленьких ершей, забракованных рыбаками. У девочки не было варежек, и Сашка отметил, что она совсем замерзла.
; Ты, Валька, давай домой иди, а то заболеешь!
; Не-е! Ни в жись не заболею! У меня баушкина кофта бордовая – ужасть какая теплая! Я даже на улице жить могу. Когда я той зимой в уборную бегала, папка с мамкой двери на крючок закрыли, и я целую ночь им стучала. Пришлось тетю Раю будить, соседку в бараке. Папка тогда сказал, что я могу в снегу жить, как медведь, и не замерзну!
; Ладно, ; решительно сказал Карманов, ; рыбы я тебе немного отсыплю! У тебя есть, во что ее положить?
;  Есть! ; уверенно ответила Валька, и сняла с головы шаль.
 Студеный ветерок тут же подхватил ее короткие, нечесаные волосы, и они, будто лен-точки на Первомай, бездумно затрепетали. Карманов поморщился:
; Откуда ты только такая взялась? ; недовольно проворчал он.
; Так с Хутора я!..
; Надевай свой платок, и пошли домой! Ты где живешь-то?
; Да, эвон, на Борке!
Карманов проводил до дома свою новую знакомую, оглядываясь украдкой по сторонам. Он вовсе не хотел, чтобы кто-нибудь из ребят увидел его рядом с этой смешной девчонкой.
; Тебя как зовут-то? ; снова спросила его девочка.
; Сашка! ; буркнул тот и, отсыпав ей на крыльце половину своей рыбы, вдруг неожи-данно для себя сказал:
; Если тебя бабушка еще за рыбой пошлет, ты к мужикам не ходи, подойдешь ко мне – я часто на пруду бываю!
И он, отвернувшись, зашагал к своему дому.
За Синей горой закатное солнце запуталось в космах сосен. Специально запуталось! Не хотелось ему уходить, когда в Баранче у людей радость. Борок светился, подставляя обновлен-ные первым снежком бока закатным лучам солнца.
Карман улыбнулся и присел на скамейку вмерзшего в лед плотика. Торопиться было не-куда? Вся жизнь впереди, и за варежкой козырьком у глаз только белоснежный Борок, синь небес да солнце, запутавшееся в кронах сосен.

Год 1967 был юбилейным. Страна готовилась к пятидесятилетию Великого Октября. На школяров эта цифра особого впечатления не производила, но, подчиняясь общему ритму, в котором жил  народ, они по настроению вокруг тоже ощущали значимость происходящего. Баранча была частью великой страны, а ребята были детьми Баранчи, и при всей нерадивости искренне её любили. Приближающийся праздник чувствовался во всем: о 50-летии Октября постоянно говорили и в школе, и дома. Радио, не умолкавшее весь день на заводских проход-ных, настойчиво напоминало о юбилее тем, кто почему-то о нем забыл. Со страниц газет на читателей ежедневно смотрели мужественные и не очень лица передовиков и новаторов, которые к этой дате выполнили свои планы… Но радио ребята почти не слушали, а газет совсем не читали, поскольку в руки они им не попадали. Разве что «Пионерская правда», которая приходила в школу. Впрочем, очереди, чтобы ее прочесть, тоже не было. Для учащейся братии праздник был в особом настрое, когда  у каждого есть свои радости, но ощущаются они в одно и тоже время, и поэтому воспринимаются как радости общие. Праздники ребятня любила, и приближение их чувствовала совсем не по сводкам новостей. Преображался весь поселок. Баранча накануне юбилея напоминала большую сытую кошку, которой почесывали за ушами, и она, мурлыча во все репродукторы приятной музыкой, поблескивала свежевымыты-ми окнами и, томно потягиваясь, трепетала транспарантами и флагами на главных поселковых улицах ; Коммуны и Ленина.
 Огромный завод затихал и, словно жених перед свадьбой, чувствовал себя неловко и скованно. Он приглушенно пыхтел, и, втягивая в свои цеха морозный воздух, отчаянно ста-рался не выдыхать обратно слишком много дыма и копоти. Привычные толчея и грохот в его корпусах превращались в волнительную предпраздничную суету и деловитое постукивание. Проходные работали споро и слаженно, и не выспавшийся народ уже не топтался в них, угрюмо перебраниваясь, как в обычные дни, а ловко прошмыгивал в турникеты, словно опасаясь, что праздновать начнут без него. Даже заводской гудок по утрам звучал теперь иначе. Если в обычные дни он ревел простужено с хрипотцой, и комментировался трудовым населением не иначе как: «гудит гудило – вставай, чудила», то в предпраздничные дни его прокуренный бас преображался в бархатистый баритон и неизменно звучал: «гудит гудочек – вставай, дружочек!». Завод для населения всегда был первым домом: он и кормил и одевал, и досуг скрашивал. Люди разговаривали с заводом, а завод с людьми. И радости и беды у них были общие, потому что делали они одно дело. И только в праздники все менялось: люди начинали разговаривать друг с другом, а завод сам с собой.
Впрочем, у школяров предпраздничные приметы были совсем другие и куда более важ-ные. В это время по всей школе огромным валом катилась волна контрольных работ. Конча-лась первая четверть, поэтому тем, кто хотел, нужно было исправить оценки, а тем, кому “и так сойдет”, нужно было, во что бы то ни стало удержать с трудом завоеванные позиции.
 Раз уж мы на некоторое время обратились к школьным делам, пришла пора познакомить-ся с классом наших героев. Седьмой Б класс располагался на втором этаже, и с начальной школы был самый сильный. В связи с этим, руководство школы, чтобы не снижать общих показателей, ежегодно подсовывало «бэшкам» едва ли не всех второгодников. Поэтому на момент описываемых событий коллектив седьмого Б едва ли не на треть был укомплектован боевой закаленной гвардией, которая картинки в учебниках знала лучше, чем лицо родного папы. Если в обычных классах для отстающих отводилась задняя парта, которая называлась «камчатка», то в 7 Б существовали еще «чукотка», «шанхайка» и «раздолбайка».
В шанхайке единолично и на века обосновалась огромная Таня Пимкина, по прозвищу Лампочка Ильича. Попала она туда за то, что говорила мало и заунывно, зато ела выразительно и многократно, чем постоянно будоражила весь класс. Они на пару со Штукатуровым, если успевали первыми в столовую, оставляли после себя только чай, поскольку даже хлеб запасли-вая Пимкина по-хозяйски складывала в свой безразмерный мешок для обуви. Была у Таньки и еще одна неприятная черта, она сильно храпела, когда спала. Родители ее, конечно, мирились с этим недугом, а вот учителей он порой выводил из себя…
Камчатку занимали братья-близнецы Кузьмичевы. В том, что они близнецы, были увере-ны все, однако по документам значилось, что один из них родился раньше другого на три года! Видимо братья так любили друг друга, что старший решил дождаться младшенького и теперь по-братски делил с ним протертую скамью.
Однако самая живописная парта, несомненно, раздолбайка. Ее занимали третьегодник Корытов и его друг и наставник Сундуков – сколькогодник сказать не берусь, но, полагаю, что его сверстники в то время уже вполне могли нянчить внуков… С остальными познакомимся позже, поскольку прозвенел звонок, и начался урок русского языка.
Александра Викторовна, прозванная за свой гренадерский рост Тетя Лошадь, вошла в класс, поздоровалась  и, сделав глубокий вдох,  подозрительно спросила:
; Кто это у вас махорку курит?
На задних партах оживились, такое начало урока там определенно нравилось.
; Да это всё Санин, ; донеслось с камчатки, ; он у деда самосад тырит и ни с кем не де-лится!
Это была сущая правда, и уличенный Гришка, повернувшись назад, ринулся в бой:
 ; Да я уже не тырю, у меня свой есть!.. ; сообразив, что проговорился, он осекся и по-краснел.
На задних рядах стоял хохот.
; Хватит! – прекратила веселье Тетя Лошадь, и, чтобы пресечь любое неповиновение, многозначительно добавила: кто у нас сегодня пойдет к доске?
 В классе вмиг воцарилось молчание. Двойняшки по матери Лида и Нина Мышонкины, сидящие на передней парте, благопристойно подняли руки на локоток. Клепиков, Штукатуров и староста класса Наташка Предохраниди задумчиво уставились учителю в пупок, что тоже говорило об их подготовленности. Полунин отчужденно изучал потолок, и каждому было ясно, что его лучше не трогать, потому что он всегда мог насыпать на мозги столько песка, что его потом даже через уши было не вытряхнуть. Остальной люд опустил головы и затих. Тиши-на стояла такая, что было слышно, как у Васьки Бибы колышется чуб.
; Как там у нас чукотка поживает? Васильков, ты чего развалился как тюлень на льдине, а ну-ка иди к доске!
Класс прыснул в кулаки. Во-первых, угроза на время отступила, а во-вторых, Василькова так и звали – Тюлень за то, что он в школе, как римский патриций всё делал лежа, привалив-шись к батарее.
; Александра Викторовна, ; заканючил Лешка, ; у меня нога болит, радикулит, наверное!
; Радикулит в спине бывает!
; Дык и спина тоже болит! И живот пучит, ; на всякий случай добавил он.
; Ну, тогда ответь нам с места: в каких случаях в существительных пишутся суффиксы  ; онк, -ёнк?
Про суффиксы Тюлень, конечно, слышал, но что у них такие стрёмные имена для него было открытием.
; Дык это….
Тетя Лошадь настаивает:
; Так в каких случаях?
; В крайних, наверное, ;  наконец решается Тюлень, ; когда другие суффиксы позабыл!..
 В воздухе явственно почувствовался запах единицы.
; А можно я? ; вскакивает Полунин.
 От удивления у педагога сползают очки, и он машинально кивает. Толька лихо рассказы-вает наизусть только что прочитанное правило, и тут же примеры приводит. Феноменальная память Полуни не единожды разряжала ситуацию в классе, Толик был универсал: когда хотел, учился на пятерки, а когда ленился, был таким же троечником, как и большинство.
; Хорошо! ; благосклонно кивнула учительница, ; но кто же у нас все-таки пойдет к дос-ке и напишет слово «собачонка»?
Мышонкины затрясли ладошками, остальной класс занялся изучением трещин на недавно покрашенных партах. 
В классе снова повисла тишина!
Зато за окном стоял гомон. Где-то внизу  у парадного входа очередной класс собирался на лыжную прогулку, и ребятам оставалось только завидовать, что это не они.
; Так кто же пойдет к доске? ; издевалась учительница и, наконец, сделав выбор, объяви-ла. ; К доске  пойдет Корытов.
Женька даже не поморщился. Он встал и, сунув руки в карманы, нехотя направился вдоль парт. По комнате прокатилась электрическая волна оживления: Корытов к доске ; это надолго, может даже навсегда. Тетя Лошадь  в последние дни четверти мучительно пыталась выправить ситуацию, и вытянуть второгодников хотя бы на тройки, однако прекрасно понимала, что, задавая вопрос Корытову, она, только теряет время: с таким же успехом этот вопрос можно было задать памятнику вождю в сквере напротив.
В воздухе повис вздох облегчения, и Ершик, обернувшись, на радостях залепил Пимки-ной в лоб жеваной промокашкой. Не переставая закусывать, та подняла глаза и скорчила Вовке противную рожу, которая должна была означать, что также плохо будет и Ершу, если он попадет в Танькины руки. Угроза не была пустяковой, если учесть, что маленький Ершик запросто мог уместиться в кулаке стокилограммовой Пимкиной. Оценив эту перспективу, Вовка повернулся в другую сторону и стал рассматривать на фоне окна тонкий, почти грече-ский  профиль Веры Бобровой. Это занятие было намного приятней. Он взъерошил свой чуб, отчего действительно стал похож на морского ерша - скорпену с хитрющими слегка навыкате глазами.
Раз уж речь зашла о чубе, не могу не остановиться подробнее на этой детали мужской внешности. Надо сказать, что парикмахерской в поселке не было, и всех мальчишек стригли под машинку дома родители. Будучи дилетантами, они не особенно фантазировали по поводу  ребячьих причесок, поэтому основной и самой модной моделью был чуб. У тех из подростков, у кого волос было много, как у Васьки Бибы, он начинался от самого темечка и, взметнувшись океанской волной, заканчивался малярной кистью у самых бровей. У других же, чья густота волос вызывала сомнения, чубчики на головах были куцые и лохматые. У Ерша чуб торчал вверх, и при движении головы покачивался в разные стороны, будто камыш в темную ночь. Совсем другой чуб был у Санина. Его отец работал на подсобном хозяйстве, и попутно стриг овец, отчего Гришкина голова всегда выгодно отличалась тем, что на ней оставался подшер-сток, такой же, какой оставляют баранам при стрижке для повышения шерстистости. Зато у его другана Мишки Ханина отец никого не стриг, только сына. Поэтому, когда тот попадал роди-телю в руки, отец добросовестно и с любовью выстригал ему все волосины до самых луковиц, оставляя впереди маленький клочок отавы, чтобы, как он говорил, было куды вшам спрятаться. Поэтому Мишка, чтобы не выглядеть совсем лысым, постоянно ерошил свой чуб, отчего непосвященному казалось, что парень чем-то сильно напуган.
Урок подходил к концу, а Корытов у доски продолжал издеваться над несчастной псиной. Написав слово «сабочонка» и, встретив недовольный взгляд учителя, он сообразил, что где-то ошибся, и теперь его мозги перемалывали ни в чем не повинное животное в муку, пытаясь найти неточность. В конце концов, он стер пальцем вторую «о» и написал вместо нее «ё».  Передние парты сотрясались от поднятых рук, на средних стояла покатуха, задние, как всегда с запозданием любопытствовали, по какому это поводу в классе сабантуй? Корытова от двойки спас звонок. Он тут же попытался стереть следы своего конфуза, но тряпки под рукой не оказалось, Тогда Женька достал из кармана потасканный пионерский галстук и с остервенени-ем принялся тереть доску…

Школа школой, но наших ребят теперь больше интересовали другие дела. И они, похоже, потихоньку начали двигаться с места. Накануне праздника дотошный Полунин, который изучал план, прибежал на занятия весь в испарине и тут же потребовал собрать весь малый совет. Глаза его лихорадочно горели, и было видно, что до конца уроков он не дотерпит.
; Слушайте сюда! ; зашипел он, когда вся компания, сбежав ради такого дела с черчения, собралась в закутке возле мужского туалета. ; Смотрите! ; и Толька развернул перед прияте-лями знакомый план незнакомой местности. Ребята уже десятки раз видели его, и на этот раз изображенная местность оставалась для них загадкой.
; И чего мы тут не видели? ; иронично ухмыльнулся Клепиков.
 У них с Полуниным с переменным успехом шло скрытое соперничество, оба были ана-литики, но Витька брал основательностью и эрудицией, а Толян смелостью ума и фантазией.
; А вот чего, откликнулся Полунин и с ловкостью фокусника перевернул карту вверх но-гами. Но и теперь изображенное на ней не стало понятнее. ; Ну, ; сучил ногами Толька, ; не поняли еще?
; Ладно, не томи! ; не выдержал, наконец, Карманов.
; Как вы не понимаете, это же наша местность! Вот пруд, а вот река Баранча в него впа-дает.
; А почему пруд такой маленький? И где поселок?
; И речки куда подевались, Актай и Боровка? ; Мишке вдруг стало обидно за родные края, которые кто-то так бесстыдно обкорнал.
 Полунин, растягивая удовольствие, взгромоздился на подоконник и не спеша заговорил:
; Давайте по порядку! Мне еще самому многое не ясно. Во-первых, пруд до революции был меньше, чем сейчас, это нам на уроках говорили, а во-вторых, все, о чем вы спрашивали на карте не обозначено. Встретив недоуменные взгляды ребят, он уже скороговоркой продол-жал: Скорее всего, эту карту тот контрразведчик составлял, уж больно она запутана, я неделю голову ломал, пока додумался. Он изображал только то, что ему было нужно. Видимо торопил-ся или боялся, что кто-нибудь ее расшифрует. Те места, которые его особенно интересовали, он пометил крестами. Видите пруд, а на нем крест, Баранча ; и крест в ее верховьях. Он даже горку Вознесенскую нарисовал, потому, что она ему нужна была, и тоже крест поставил. Зато нет ни поселка, ни Актая, ни завода! И карту он перевернул вверх ногами, чтобы еще больше все запутать.
Все удрученно молчали.
; А ты сам ничего не напутал? ; усомнился Карман. ; Чтоб такое выдумать, надо родить-ся со сквозняком в голове!
; Так он и есть со сквозняком! ; имея в виду Полуню, констатировал Гришка. ; Он тебе чё хошь насвистит, и сам же поверит!
; Сам ты со сквозняком! ; обиделся Толька. Гляди, видишь, он не только Вознесенку обо-значил, но и стадион у него крестом помечен и Низа тоже…
 Все уткнулись в карту и вскоре согласились с тем, что Полуня прав.
; Вот это да! ; протянул Пушков, ; такое отчебучить!.. Только со стадионом накладка по-лучается. Не мог он про стадион знать, потому что недавно его построили, после войны уже, и мой отец там плотничал.
Все вопросительно посмотрели на Полунина.
; Правильно! ; хлопнул себя по лбу Толик, ;  как же я сам не догадался, там же раньше кладбище было! 
Тут дернулся Гришка:
; Ты же сам говорил, что кладбище в центре у церкви было, где сквер теперь?..
Какой-то шкет-первоклашка, уже посетивший туалет, проходил мимо компании и от из-бытка времени искал случая поразвлечься. Увидев, что пацаны о чем-то спорят, он остановился и, втянув обратно постоянно сползающую соплю, искренне предложил:
; А я знаю, где кладбище стоит! Могу показать. У меня там дедушка покойником живет…
 ; Кем у тебя там дедушка живет? ; хохотнул Санин
; Покойником!
; Сам ты покойник! ; добродушно щелкнув ему по лбу, ответил Полунин. ; Иди давай отсюда, сопля подмороженная, там тебя уже давно подружка заждалась!
; Какая подружка?
; Двойка зовут!
; А нам двойки еще не ставят!..
 Но Толька уже отвернулся и продолжил рассказ.
; Возле  церкви погост был, и на нем не всех хоронили, а только священников да еще именитых всяких, а общее кладбище было там, где теперь стадион.
Все тут же вспомнили, что действительно на месте теперешнего стадиона когда-то нахо-дилось кладбище. Об этом даже спрашивать ни у кого было не нужно, остатки памятников и ограды до сих пор сохранились в той его части, где нет беговых дорожек и прыжковых ям.
; Ну, допустим! А почему кладбище у него рогатое? ; не сдавался Гришка, тыкая пальцем в листок.
На схеме и вправду нарисованный прямоугольник кладбища имел какие-то отростки.
; Не знаю! ; откровенно признался Толик.
; Да тут проще простого! ; вмешался Клепиков, ; видите Вознесенку, а на ней что-то крестом помечено, верховья Баранчи  ; тоже крест. Наверное, и на кладбище что-то крестом помечено у самого края, может быть могила в самом углу.
Все задумались. Дело о скелете в подвале приняло неожиданный оборот, и оказалось сложнее, чем можно было предположить вначале. Вся местность на карте была помечена крестами. Что они означают? Кто их поставил и с какой целью?..
; Что-то много кладбищ нам попадаться стало, ;  как-то нерадостно произнес Гришка.
; Верно! ; согласился Клепиков, в нем проснулся талант изыскателя. ; Что-то нашего контрразведчика все к мертвым тянуло: умер возле погоста, могильник крестом обозначил, да и карта у него вся в крестах, как на кладбище.
; Может, и умер не своей смертью? ;  спросил Мишка.
; Может быть!
; Мементо море! ; кривляясь,  прогундел Толик где-то слышанную фразу.
; Чего, чего?
; Да так, ничего!.. ; Полунин и сам не знал, как эта фраза переводится, помнил только, что про кладбище что-то.
; В общем, так, ; подытожил Карман, ; надо выяснить, что это за кресты!
; Хорошо бы, только вот дохляки не расскажут!
; Давайте сделаем вот что, ; проигнорировал иронию Санька, ; Мишка с Гришкой возь-мут на себя Вознесенку, они там живут. Походите, осмотрите все старые дореволюционные дома, особенно казенные, склады там, магазины, поспрашивайте, не было ли в ваших местах в Гражданскую войну постройки какой-нибудь, церквушки или еще чего-то интересного. Мы с Полуней займемся прудом и стадионом. Тебе, Клепик, в заводскую библиотеку дорога, посиди, полистай архивы, ты активист и подозрения не вызовешь, если начнешь историей края интере-соваться. В крайнем случае, скажешь, что доклад в школу готовишь на классный час!
; А я? ; подал голос Шурка.
; А тебе, Пушок, самое ответственное! Пойдешь к бабке Нюре Шабуровой – ты ее лучше всех знаешь, и дипломатично расспросишь ее про Ильиных.
; Не пойду! ; занервничал Шурка. ; Шабуриха – ведьма!
; Ну и что, ты же не на шабаш к ней отправишься, а с визитом, поэтому причину уважи-тельную найдешь!
Пушков поежился. Баба Анна слыла в поселке женщиной странной. Жила она одна в до-ме, и в гости на чай к ней никто не заглядывал. Даже родственники почему-то ее избегали, стараясь заходить только в случаях крайней нужды. Зато она могла заговорить любую болезнь, и к ней нет-нет, да и захаживали страждущие получить исцеление, порой даже целыми семья-ми. Она помогала не всем, и денег за свои труды не брала, поэтому слыла своенравной и чокнутой. Однако за помощью к чокнутой Шабурихе в трудные времена приходило по не-скольку человек в день, и большинству из них она не отказывала. При этом могла запросто отругать любого, кто пытался ей перечить, и даже отходить палкой. Сколько ей лет никто не знал, всем казалось, что бабка Аня жила всегда и всегда была такой же старой. Но, несмотря на кажущуюся немощь, большущий ее огород каждый год был в полнейшем порядке и выполот, и окучен. И картошка у нее родилась, что кавуны на Кубани! Да что картошка? За домом у нее черемуха росла, не дерево – баобаб африканский! Шесть мощных стволов от одного корня выше бабкиной крыши поднялись. Такой черемухи и в природе-то не бывает, а у нее росла! Ребята, когда были поменьше целой оравой к ней приходили:
; Баб Нюр, пусти на черемухе попастись?
И если та была в настроении, махала им рукой:
; Ладно уж, идите, все равно наземь сыплется!
И  вся компания, человек десять залезала на дерево и ела, ела до почернения, до скульных судорог. А за этой оравой приходила другая, за ней еще и еще, и все равно черемухи было много. Но если бабка была не в духе, она громко ругалась, гонялась за ребятами с палкой и, бранясь, грозила переломать им ноги…
Вот к этой сумасбродной старухе и отправил Карманов Шурку. Надо сказать, что в этой затее был свой резон. Обычно нелюдимая Шабуриха была в курсе всех происходящих собы-тий, и в редкие дни, когда она становилась разговорчивой, травила сидящим на дереве, всякие байки и небылицы про поселок, про завод, и про родню их до седьмого колена, о которой ребята никогда и слыхом не слыхивали. Теперь эти сведения могли пригодиться, однако Пушку действительно предстояла нелегкая задача расположить к себе непредсказуемую бабку Шабуриху.
; Всё, ребята, ; поставил точку Карман, ; безделье кончилось! Теперь мы не только ма-лый совет, теперь мы еще и ударная группа.
Прозвенел звонок, и шестеро заговорщиков, обдумывая планы, отправились в класс…

Седьмой Б класс среди других седьмых был не только самым авторитетным, но и первым во всех делах. Кроме него существовали еще 7 А и 7 В. Для удобства одноклассники называли себя «ашки», «бэшки» и «вэшки». Последние особой конкуренции никогда не составляли: ребята там учились основательные, можно сказать деревенские, и особого любопытства к тому, что не имело практического интереса, они не проявляли. Это сейчас они коммерсант с банки-ром – третьим только олигарха возьмут, а тогда в основном были ленивыми и равнодушными. А вот ашки отличались порой излишней активностью и любопытством. Среди них было немало пинкертонов, способных разведать все секреты и разрушить любые планы. Старостой у ашек был Сашка Понедельников, этакий рыжий увалень и хитрован. На самом деле со своими дружками Кудовым и Чиптясовым он проворачивал любые щекотливые дела, сам при этом оставаясь в тени. Кроме них опасность представляли подружки Буркова и Летягина. Люся Буркова – была вообще девчонкой с моторчиком в ходовой части, в том смысле, что ее одно-временно можно было увидеть и в спортзале, и в столовой, и на прополке огурцов. Она знала все, но от обилия информации не всегда успевала выделить главное, а поэтому нередко попа-дала впросак. А чтобы этого не случалось, и существовал ее аналитический партнер и зака-дычная подружка Таня Летягина, которая хоть и не успевала за Бурковой, зато всегда могла сделать своевременный вывод из всего, что той удавалось узнать. Одним словом, для малого совета существовала реальная угроза, что их тайна может быть раскрыта, неожиданно сдру-жившаяся шестерка уже сейчас вызывала любопытные взгляды. Правда, в предпраздничные дни наступало негласное перемирие, и острота обоюдного соперничества притуплялась.

В последний предпраздничный день Пимкина пришла в школу к третьему уроку. По слу-чаю праздника на ней был свежевыглаженный белый фартук, который она уже успела заляпать какой-то желтой гадостью. На перемене она важно продефилировала по классу и села за свою парту, предварительно скинув с нее на пол зазевавшегося Ерша. Положив портфель на стол, она демонстративно открыла его и достала огромный брикет мороженого в ярко-оранжевой упаковке. Класс ахнул. Все знали, что Танькина мать работает в продуктовом магазине, но такого большого мороженого Пимкина еще не приносила.
; «Ленинградское»! ;  не успев подняться с пола, прочитал на обертке Ершов. ; Во какие мороженки в Ленинграде жрут!
; Двадцать две копейки за штуку, ; уточнила Пимкина.
Деньги были сумасшедшими, Ершик, который жил вдвоем с постоянно болевшей мате-рью, мгновенно прикинул: половинка черного хлеба, сто грамм сахара и полпачки морковного чая. Картошка у них была своя, а молоко завод давал бесплатно ; значит, неделю бы прожили! Но вслух это говорить не стал ; стыдно было.
; Такие мороженки к юбилею Октября выпустили, ; тянула немногословная Танька, ; завтра на демонстрации всем будут продавать. Еще будет « Юбилейное» за пятнадцать копеек и фруктовое за семь!
; За семь копеек? – дернулся  Штукатуров.
; Угу!..
Сашка вышел за дверь и, позвякивая мелочью, принялся подсчитывать размер своего зав-трашнего удовольствия.
А у Ершика испортилось настроение, и он искал случая, чтобы его чем-нибудь поднять. И взгляд его снова возвращался  к Таньке, уплетавшей мороженое.
; А чем же ты так свой передник ухрюкала! ; провоцировал скандал Вовка.
Но Пимкина проигнорировала нахальный вопрос, она долизывала мороженое, а все остальное ей было до фонаря!
Шел урок географии, последнее занятие предпраздничного дня. Настроение у школяров было приподнятое, впереди их ждали каникулы. Правда, сегодня  еще был большой пионер-ский сбор в клубе по случаю приема первоклассников в октябрята. Это было ежегодное меро-приятие, приуроченное к годовщине Октября. Однако сбор ; это не уроки, и его можно было бы пропустить, но по традиции перед школьниками в этот день выступали ветераны и расска-зывали о войне, о революции, об истории края. В теперешних условиях для наших ребят это было настоящим подарком, поскольку они могли просто так получить интересующую их информацию. Поэтому все договорились, что нынешнюю встречу обязательно посетят и постараются извлечь из нее максимальную пользу. Роли уже были распределены, и каждый знал, о чем  можно спрашивать, а о чем нет.
 Санька  Карманов сидел на географии и скучал. Он смотрел на пролетающие за окном снежинки и как никогда хотел лета. Столько времени свободного было, что хочешь, то и делай! Но дел тогда было немного – не то, что сейчас. Целый август баклуши бил. А что их не бить: на улицу вышел и гуляй на все четыре стороны. И куда не пойдешь – везде тебе август! То багрецом поманит, то будыльем шуршит. В августе уже не штормит сирень, и пруд не зовет поплавать, зато в садах и огородах урожай поспевает, успевай только пробовать! Санька улыбнулся и повеселел.
Уроки закончились, и народ валом повалил в поселковый клуб, который находился в по-лукилометре от школы. На улице было морозно почти по-зимнему, но разгоряченная ребятня этого не замечала: предстоящие праздники, а за ними каникулы заметно поднимали у школя-ров настроение. Дорога шла мимо знакомого уже места, где когда-то стоял овощной магазин.
; Пошли, заглянем? ; сходу предложил Санин.
Но Карманов выразительно покачал головой. Ребята уже много раз наведывались к этому месту, но, боясь оставить следы, близко не подходили. Снег лежал нетронутый, и это было лучшим подтверждением, что никто на развалины не приходил.
 На базарной площади было оживленно. Торговали старой одеждой, семечками, да немудреными домашними заготовками. В конце торгового ряда стояла лошадка местного коробейника деда Савки. Сам дед в нахлобученной кроличьей ушанке с прокуренной бородой приплясывал от мороза и резвым голосом зазывал:
; Полотенчики махровые ; за тряпчишко пустяковое! 
Старик ловко встряхивал пестрые китайские полотенца с павлинами и аистами.
; Век жить – не мех шить, а за мех за тот – будет смех весь год!
И коробейник демонстрировал заводную игрушку ; бородатого козла, который наигры-вая песенку «Жил был у бабушки», чем-то отдаленно напоминал самого Савку.
 У магазина «Продукты» стоял Вовка Ершов и с видимым удовольствием разворачивал обертку кубика кофе с сахаром. Пальто его было расстегнуто, и валивший из-под него пар, говорил о том, что Ершик где-то уже успел изрядно  потрудиться.
; Да вот, только что в магазине лошадь помогли разгрузить с хлебом, ; словно услышав немой вопрос, пояснил он, ; и нам за это с Бибой премию дали. 
Ершик разжал ладонь и предложил ребятам горсть сладких кубиков кофе. Жест был по-праздничному щедрый, и Гришка, не раздумывая, запихал в рот два брикета. Это лакомство было самым доступным для ребят  угощением. Стоило оно три копейки, и представляло собой отдававшую прелой резиной спрессованную ячменную дробленку с сахаром, которую необхо-димо было растворить в стакане кипятка. Но кипяток в этом деле был явно лишним, и школя-ры прекрасно обходились без него, используя кофейные кубики вместо дорогих для них конфет. Засунутый за щеку этот деликатес мог целый урок приятно таять, забивая во рту все щели размолотыми крошками полезного злака.
Поселковый клуб находился на берегу пруда у набережной, и располагался в живописном парке под сенью столетних лип и елей. Среди деревьев раскинулся местный луна-парк, мечта и гордость всей баранчинской малышни. Он состоял из огромной зеленой карусели, занимавшей самый центр сада, и аттракциона, именуемого «гигантские шаги». Сооружение представляло собой обыкновенный столб, на верху которого к вращающейся платформе были привязаны четыре веревки-ремня. Эта конструкция пользовалась у школяров бешеной популярностью, поскольку давала простор их собственной фантазии. Четыре раскрасневшихся от удовольствия счастливчика, держась за веревку, могли часами, как цирковые лошади носиться по кругу, на ходу приплясывая и подпрыгивая. В петле ремня можно было сидеть, стоять, или просунуть ее в подмышки. Если фантазия зашкаливала, то оставались еще варианты: сунуть веревку под колени, или привязать ее к собственной шее. В любом из предпочтений ощущения были фантастическими, о чем свидетельствовал абсолютно выщербленный столб, который от мно-гочисленных столкновений с резвящейся ребятней превратился в скрюченную кеглю.
Сам клуб ; это деревянной здание  довоенной постройки с несколькими залами и биб-лиотекой. Впрочем, внутри было тепло и уютно, и это всегда делало заведение многолюдным. Клуб издавна служил постоянным местом для торжественных встреч, культурных мероприя-тий, и большой ареной ристалищ для оперившейся молодежи из разных районов Баранчи, которая под видом посещения танцев приходила сюда, чтоб показать себя. На фасаде здания висела размытая многочисленными дождями, но все же видимая издалека вывеска: Баранчин-ский клуб им В.И.Ленина, а снизу дополнение: Электромеханического завода им. М.И.Калинина. И непродвинутые баранчинцы никак не могли взять в толк: как это может быть,  заводской  клуб имени Ленина, когда сам завод имени Калинина?..
В большом танцевальном зале культурного заведения, модно называвшемуся фойе, стоял гвалт. Ошалевшая от давки ребятня в пионерских галстуках, сновала во все стороны, тщетно пытаясь найти место, где строились на линейку  классы. Уже снизу, от гардероба раскраснев-шаяся пионерия, интенсивно работая локтями, как ей и подобает, усердно продвигалась к намеченным целям, поправляя на ходу съехавшую на лицо косу или взмокший всклокоченный чуб. Смущенные перваши-карасики в парадной форме стояли у дальней стены зала и, пере-минаясь с ноги на ногу, ожидали начала торжества. Для них это было памятным событием, поскольку, получив звание октябрят, они тоже приобщались к большому и важному делу, в котором участвовала вся страна. Позади первоклассников стояли их родители и, время от времени стряхивали с костюмчиков своих чад невидимые пылинки или вдруг дружно броса-лись поправлять безукоризненный бант. Для членов малого совета эта суета была знакома и особых эмоций не вызывала. Они уже были на второй ступеньке политической пирамиды и в скором времени готовились вступать в комсомол. Конвейер партии работал безостановочно – страна растила святых! Но от этих святых шарахался весь мир, поскольку сам уже давно погряз в грехах.
Наконец действо началось. Прозвучал государственный гимн. Почетные гости, среди ко-торых кроме руководства школы были еще ветераны и представители властей, выстроились в ряд и торжественно замерли. Вперед вышла старшая пионервожатая Виолетта. Маленькая и рыжеволосая, она по торжественному случаю была в деловом костюме, туфлях на высоченном каблуке и импортных чулках с узорами! Это было так неописуемо безнравственно, что все присутствующие не могли налюбоваться на роскошные ноги Виолетты!.. Впрочем, это была единственная свежая деталь во всем сценарии. Дальше все шло по отработанному варианту: торжественные речи, вручение октябрятских звездочек и слезы умиления на глазах родителей. Школяры в ровных шеренгах откровенно скучали, и только суровые взгляды педагогов застав-ляли их сохранять серьезный вид.
Витя Клепиков стоял во втором ряду и вполглаза наблюдал за происходящим. Сам пио-нерский сбор его интересовал мало, а вот присутствовавшие гости были интересны, особенно он выделил одного ; ветерана Гражданской войны Утюпина.
; Вот он точно должен хоть что-нибудь знать о тех событиях!
 Утюпин уже выступал перед их классом, но его рассказ был, видимо, неинтересен, по-скольку не оставил никаких впечатлений. Кроме ветерана интерес могла представлять бывшая военнопленная, а впоследствии учитель немецкого языка Зинаида Казанцева. Эта учительница была строгой, но так красиво и выразительно говорила на немецком, что школьные воробьи, до этого не знавшие иностранных языков, сидя заворожено на ветках, тут же начинали подра-жать ее скороговорке. Чего не скажешь о школярах! Вбить в них арийский дух было сложнее, чем научить воробья чистить зубы! Правда, слушать Казанчиху, даже не понимая содержания, все равно было интересно! Она излагала ярко и образно, будто спектакль играла. Остальные для нас интереса не представляют, ; заключил Витька, слишком молодые! Сбор шел своим чередом, патетические речи сменялись не менее торжественной музыкой, и вот, наконец, настал момент, когда всем предложили организованно пройти в зрительный зал для встречи с ветеранами. Обычно вторая часть сбора проходила так же по-дежурному, как и первая, но на этот раз члены малого совета ожидали ее с видимым удовольствием. 
Застоявшаяся в шеренгах детвора из фойе с воем ринулась в зал занимать места. Поток был такой мощный, что притиснутая к стене новый завуч Кузякина даже своим оглушитель-ным басом не могла его остановить. Тогда она ухватила за одежду первого же протискивающе-гося мимо нее школяра и проревела ему в ухо:
; Куда ты лезешь, остолоп!
Не  узнавший ее Васька Биба, небрежно отмахнулся:
; Да вы чё, тетя? Там же на всех местов не хватит!..
Он оттолкнулся локтем от ее огромного бюста, и тут же исчез в толпе.
Мятущаяся ребятня подхватила Вовку Ершова и потащила к дверям. Вокруг него сновало множество разгоряченных тел, от которых он едва успевал защищаться локтями. Неожиданно он почувствовал запах духов. Едва уловимый, но такой знакомый. Вовка повернулся направо и увидел Веру Боброву. Толпа несла ее рядом с ним в проём дверей, нещадно толкая и тиская. Неожиданно Вовкина рука коснулась руки Веры. Та обернулась и посмотрела на Вовку. Ощущения были мучительно бесподобны. Они напомнили Ершову пик качелей. Когда ты еще на самом верху, и от страха сердце, кажется, уже не бьется, но вниз все равно летишь с сожале-нием. Вовка будто взялся за оголенный провод, его корежило и бросало в пот, но, будь его воля, он никогда бы не выпустил этот провод из рук. Он локтями попытался создать безопас-ное пространство, и его глаза невольно остановились на Вериной едва оформившейся груди. Лицо вспыхнуло. И тут, откуда только силы взялись, Ершик расставил локти и, словно ледо-кол раздвинул несущуюся толпу. Впереди показалась спасительная дверь. Протиснувшись в нее вслед за девочкой, Вовка тут же нашел свободное место и, повернувшись к Бобровой, робея, произнес:
;  Садись, Вера, а то сейчас все места займут!
Девочка села и внимательно посмотрела на всклокоченного, раскрасневшегося Ерша.
; Спасибо, Вова! Садись рядом, здесь еще место есть.
Это было так неожиданно, что Ершик замер. Сидеть рядом в Бобровой? Целых два часа! Разве может быть что-нибудь лучше, чем это? Девочка смотрела в остановившиеся от радости Вовкины глаза.
; Вера, у тебя тут свободно?
И не дожидаясь ответа рядом с Бобровой села  только что протиснувшаяся в дверь старо-ста Предохраниди. Вера сразу переключилась на нее, а Ершик, опустив плечи, поплелся в конец зала, чтобы отыскать себе свободное место.
Наконец, все расселись и, повернувшись в сторону сцены, начали изучать обстановку. Сцена выглядела праздничной. Посередине стоял длинный стол, покрытый зеленой скатертью с графином и двумя стаканами. На заднем плане красовался кумачовый плакат: Да здравствует 50-летие Великого Октября! С тяжелого бархатного занавеса сцены кокетливо свисали разно-цветные спирали серпантина. За столом в президиуме сидели все почетные гости и оживленно переговаривались друг с другом. Во главе стола, рядом с ветеранами войны и труда сидела директриса школы Валентина Васильевна Храмова, представительная седовласая женщина. У разных групп баранчинского населения она вызывала противоречивые чувства, поскольку в семьдесят лет решила получить высшее образование и поступила в пединститут. О чем-то посоветовавшись с президиумом, директриса поднялась с места и открыла встречу. Зал ожив-ленно зааплодировал, и мероприятие началось. Один за другим выступали ветераны и передо-вики производства, которые рассказывали о своих достижениях, планах и пожеланиях. Здесь тоже все шло по давно написанному сценарию, и в ребячьих головах появился еще один вбитый гвоздь, который напоминал о неоплатном долге перед страной.
Компания наших героев, как и было оговорено, сидела в первых рядах и ожидала вы-ступление ветерана Утюпина:
; Ну, чё он там сидит, ; неистовствовал Гришка, пора уж ему выходить, а то ведь со-всем состарится!
Но Виолетта, которая вела встречу, не спешила его вызывать, и это очень раздражало Санина:
; Вот рыжая бестия, я уже  весь в рассаду пошел, а она все меньжуется!
Наконец, вожатая объявила:
; А сейчас слово предоставляется Матвею Платоновичу Утюпину, ветерану трех войн, почетному гражданину Баранчи… и так далее и так далее.
; Да знаем мы, знаем! ; торопил ее Гришка, давай уже, начинай!
 Из-за стола поднялся немолодой, но еще довольно крепкий мужчина. Он был совер-шенно лыс, но именно это придавало его облику мужественность и открытость. Он не пошел за трибуну, а, отойдя от стола, приготовился говорить. Свисающая спираль серпантина игриво щекотнула ему макушку. Ветеран отмахнулся от нее как от назойливой мухи и открыл рот. Но бумажная лента, вернувшись в исходное положение, снова устроилась на его темечке.
; Сопля крашеная! ; имея в виду серпантин, констатировал Гришка. ; Оторви ее на фиг!               
Намереваясь избавиться от назойливой спирали, Утюпин наклонил голову набок, отче-го сразу же стал похож на заговорщика, решившего открыть всей Баранче  по секрету свои тайны. И тут вмешалась Виолетта:
; Матвей Платонович, ; пропела она, ; пройдите за трибуну, там вам будет удобнее,
Ветерану пришлось подчиниться, его невинное самовольство в регламент не входило, а значит, и не было понято.
Но Утюпин начал говорить совсем не о том, чего от него ждал малый совет. Его рассказ был о напряженной работе завода во время войны и в данный момент интереса для ребят не представлял. Карманов посмотрел на Клепикова, тот кивнул. Это значило, что в действие вступает запасной вариант. Витьке предстояло найти зацепку в рассказе ветерана, чтобы задать интересующий вопрос. Когда Утюпин закончил, Клепиков, вопреки сценарию, поднял руку. Зал мгновенно прекратил заниматься своими делами и переключил внимание на сцену: все знали, что вопросы задавались в конце и были заранее заготовлены.
; Матвей Платонович, ; с серьезным видом начал Витька, ; а правда что  революцию наша Баранча приняла не сразу?
 Вопрос был заведомо агрессивный, но только он мог спровоцировать искренний ответ. Витька хорошо подумал, прежде чем предложил Карманову этот вариант.
Утюпин поперхнулся. Это была правда, о которой говорить было не принято. Наконец, справившись с собой, он как всегда уверенно сказал:
; Нет, неправда! Были, конечно, отдельные противники революции, но в целом поселок сразу же встал на ее сторону. Новая власть пришла в Баранчу без единого выстрела и без единой жертвы.
; А как же расстрелянные на болоте белогвардейцы? А как же повешенные на Коста-ревской горке буржуи?...
Ветеран замялся, затрудняясь ответить сразу.
И тут Клепик задал основной заготовленный вопрос:
; А вы не можете рассказать подробней, кто в Гражданскую войну воевал против Со-ветской власти.
  В другое время Витьку сходу бы осадили, поскольку он нарушал сценарий, но ребята были не в школе, а, кроме того нестандартность ситуации привлекла внимание к происходя-щему весь зрительный зал, поэтому в ход дела никто не пытался вмешаться.
Ветеран снова замешкался, Было видно, что рассказ на эту тему в его планы не входил, но, будучи человеком простым и искренним, он сомневался недолго:
; Много было врагов у революции, нерешительно начал он, и главными в Баранче были десятники да приказчики. Это они банды сколачивали из несознательных элементов да работу завода саботировали. В мае 1918 года они подожгли механический цех, вывели из строя две чугунолитейные домны. Надеялись, что их поддержат! Но на Руси всегда не любили заговор-щиков! Шестерых из них чекисты расстреляли на болоте, там, где теперь стоит четвертая школа. Купец Аникей Спицын пытался поднять в Баранче белогвардейский мятеж, но его вовремя предотвратили. Было изъято много оружия и припасов
Ребята тут же переглянулись. 
; Аникей Спицын ; это же его лавка была когда–то на месте овощного магазина? Зна-чит, не все изъяли, и нам кое-что достанется!
Дальше  Утюпин продолжал  уже уверенно:
Завод тогда ремонтировал паровозы и железнодорожные вагоны, изготавливал артил-лерийские замки и снаряды, а эта продукция ох, как нужна была нашей власти, которая все эти годы…
 Ребятам стало ясно, что оратор сейчас снова уйдет в политику, и ничего поделать с этим не могли. Но тут неожиданно, вопреки всем договоренностям вмешался Гришка:
; А про белогвардейца Ильина вы что-нибудь знаете?
При этом вопросе Утюпин неожиданно осекся. В зале снова повисла пауза. Следопыты готовы были пришибить Санина, поскольку договорились, что называть при всех эту фами-лию они не должны. Немного помолчав, словно оценивая чего-то, ветеран после паузы неуве-ренно закончил:
; Я не могу сказать, что Ильин был белогвардейцем... Но его в восемнадцатом посади-ли, отправили в Екатеринбург и посадили, за пособничество врагам  и злой умысел!..
Домой возвращались молча. Говорить не хотелось. Провал всей их теории радужных мыслей не вызывал.
; Ладно, пока! ; по обыкновению расстались ребята у конца плотины. И молчаливая компания, разделившись на две группы, побрела по домам.
Вера Боброва жила почти на берегу пруда. Окно ее комнатки с ситцевой занавеской пряталось за кустом сирени, будто не желая видеть свет. Впрочем, если изнутри подойти к окну, то улицу  было видно хорошо. А если еще встать на табуретку, то можно было увидеть гладь пруда и кудрявые кроны берез на другом его берегу. Комнатка Веры была маленькой, отчего единственное окно казалось огромным. Из обстановки ; кровать с ковриком, да пись-менный стол.  Серые тапочки, ситцевый халатик, да притаившееся под кроватью лукошко для грибов. А еще зеркало на двери. Зеркало было главным в этой жизни, хотя Вера так не считала. Чуть выпуклые скулы, ямочка на щеке и забавная прядка у виска. Губы чуть припухлые, красиво очерченные. Но внешность свою девушка недолюбливала, и рассматривала ее редко. Поэтому зеркало для нее ничего не отражало. Ну, совсем ничего! Разве что Верино будущее. Когда дверь открывалась, в нем отражалась вешалка, а на ней суконное мамино пальто, теплый пуховый платок бабушки да вязаная кофта старшей сестры. От самой Веры зеркало помнило только портфель. Он  был дерматиновый, и совсем ей не шел. Но это было не главным.  Пото-му что все остальное ее только украшало. Каждодневным делом было бросить дома портфель, сделать уроки и вернуться к своим мыслям. Сегодня там поселилась неожиданная тайна. И этой тайной был странный паренек из ее класса. Откуда он взялся? Столько лет проучились вместе, но Вера никогда не замечала его. Симпатий раньше он не вызывал, скорее усмешку. И в героях девчоночьих грез никогда не ходил. ; Странный он какой-то этот Ершов! ; усмехну-лась она. Мысли потекли в другом направлении: о завтрашних уроках, о воскресных катаниях на лыжах, о новом школьном переднике, который бабушка обещала сшить ей к Новому году. Девочка представила его белоснежным, накрахмаленным с броскими кружевами по краям… Все вернулось в свое русло. Так повторялось ежедневно, мысли текли плавно и вяло, и каждый вечер желтый выключатель на стене развеивал все ее дневные сомнения.

Глава пятая.
Инсталляция времени.

Едва смолкло эхо выстрела, Охотник опустил винтовку. Он хорошо видел, что пуля по-пала в цель, а иначе он не был бы Охотником. Но добыча все же не хотела сразу даваться ему в руки. Чтож, он подождет! У него много времени – целая жизнь! И он готов потратить ее на эту последнюю охоту. Опытный в таежных делах, Охотник хорошо понимал, что, опрометчиво пустившись в погоню, он рискует получить в наступающей темноте ответную пулю. Намного лучше дождаться рассвета и при свете дня настигнуть свою обессилевшую и обескровленную добычу. Поэтому он ничем не выдал своего присутствия, а только перебросил остистый сте-бель из одного угла рта в другой и приготовился ждать. У него было о чем подумать.

*        *       *

Лето  1634 года на Урале выдалось трудным. Дождей не было с конца июня, а те, что из-редка выпадали, не в силах были смочить даже пересохшие иглы лиственниц. Суховей да засуха встревожили зверя и погнали с насиженных мест. Над Баранчой-рекой поднимался туманный рассвет горящих за горами листвянников. Стойбище баранчинских оседлых манси  просыпалось, и над берестяными чумами, причудливо извиваясь, заклубились первые синева-тые дымки вогульских говалов.  Вставало солнце. Оно нехотя выглянуло из-за Крутояра, и, проснувшись, матово заискрилось в каплях утренней росы. В прибрежных камышах за  излу-чиной пронзительно прокричал селезень. Атым-Кой поднял голову, прищурил и без того узкие припухшие веки и прислушался. Невидимый в густой осоке большой зеленый селезень звал стаю на юг. Стая отозвалась на призыв неистовыми криками и захлопала крыльями по воде.
        ; Улетят скоро, ; подумал Атым-Кой, ; надо бы еще дичи набить. В нем проснулся инте-рес охотника, и он, отложив свое дело, поднялся с оленьей шкуры, служившей ему и стулом и постелью. В чуме было дымно, стоявший посередине него маленький округлый очаг-говал уже пожрал принесенную ему пищу и теперь, назойливо дымя седой головешкой, требовал еще. Рядом с очагом, на шесте, поддерживающим свод чума, восседала главная святыня манси – двухголовая Чохрынь-ойку. Напротив ее, на потемневшей от копоти берестяной стене висел большой охотничий лук хозяина, сделанный из корня лиственницы и усиленный рогом сереб-ристого марала. Стрелы, уложенные в берестяную торбу,  стояли тут же на земляном полу, местами прикрытом шкурами.
Атым-Кой сунул за пазуху кусок оленьего рога, из которого он до этого ножом вырезал фигурку собаки и еще раз прислушался. Стойбище уже проснулось. Крутоярское племя вогу-лов рода бобра начинало свой обычный день. Сквозь тонкие стены чума слышалось негромкое потрескивание костра, возня проголодавшихся за ночь собак и едва различимые шаги сороди-чей. Снизу тянуло смолистым дымом и запахом сушеной рыбы. Сзади, из самого центра поселения доносилось глухое постукивание и отрывистые голоса занятых делом манси. Это люди Ыдыл-Куша ставили для хозяина нор-коль – теплое жилище для зимовки. Значит, сего-дня и остальные люди племени начнут делать то же самое.
; Ыдыл-Кушу хорошо! У него большое стойбище – каждый год три десятка нор-колей на Крутояре зимуют, а нынче и того больше будет: кочевые манси с Охта-Я-реки, что значит белая река ; на зимовку придут. Спокойней им под общими дымами Ыдыл-Куша! Сытнее!
У шамана два больших теплых чума из звериных шкур, много охотничьих собак, много оружия, много припасено колья ; сушеной рыбы на зиму. Шибко много колья у Ыдыл-Куша! Стойбище на Крутояре ; самое богатое в округе, о том все знают, и ясак  с инородцев ежегод-но на Верхотур-город ; яни-сака  ; шибко большой идет! Раньше ясак татарскому хану плати-ли, теперь воеводе с запада.
Атым-Кой посмотрел на свои растопыренные пальцы рук.
; На два пять вогульских лодках тюки мехов да провианта с Крутояра едва умещаются, а затем дальше по Чусва-Я-реке на запад плывут. Туда, откуда пришли люди из края закатного. Называют себя русскими. В тайге жить не хотят ; вырубают ее, и на ветру чумы деревянные ставят. Привезли они с собой зверей рогатых, и все лето траву в тайге ножами режут, да в чумы несут. Атым-Кой покивал головой.
; Странные эти русские – зачем им трава, когда у них мясо свежее в чуме?
; И еще привезли они с собой копья бою огненного, а охотой промышлять не собираются, и все больше в горах копаются, да камни бросовые ищут. Глупые русские! Что с камня проку: в котел его не положишь и на охоту с собой не возьмешь? Толи дело, в лесу промышлять! Тогда у Атым-Коя в чуме мясо не переводится, и волосы от сала блестят! А еще больше любит он вырезать разные фигурки из кости звериной или дерева. Не пристало охотнику заниматься такими пустяками, поэтому и прячет Атым-Кой свои поделки под настилом чума. Он откинул лежащую у стены шкуру кабана, под которой было спрятано с полдюжины фигурок животных.
 ; Много зверья у Атым-Коя – хороший манси охотник!
 И потому от Чусвы до Невь-Я-реки нет богаче стойбища Ыдыл-Куша!..
; Нёх-нёр-га! ; произнес внутрь себя вогул и покивал головой ; это означало восхище-ние.
Атым-Кой накинул на себя короткий черный совик,  снял висевший на стене лук со стрелами и вышел из чума. Недалеко от его жилища, прямо над берегом дымил небольшой костер, и Ту-Иль, его сгорбившаяся высохшая жена с красными слезящимися глазами раздувала под ним пламя. Над костром были развешаны распластанные и порезанные на ленты тушки пойманной накануне рыбы, которые с раннего утра женщина сушила на зиму в дыме костра.
; Старая  стала Ту-Иль! ; привычно подумал Атым-Кой. ; Тяжело ей с хозяйством управ-ляться. Пора ей за Ахтасин-Ур  к Шабыдань-ойке в чум идти, так крутоярские вогулы называ-ли богиню смерти Сорни-най. А в старый чум надо здоровую женщину привести, да только где взять столько мягкой рухляди,  чтоб можно было выкупить у родителей работящую ман-си?
Вогул прошел по тропинке, усеянной хрустящей крошкой дробленого камня, и по выруб-ленным в скале ступенькам начал спускаться к реке. Тотем на его груди, представлявший собой ожерелье из зубов бобра, размеренно покачивался в такт шагам. Вогул был уверен, что он сын бобра и гордился этим! Солнце вышло из-за горы, и его тлеющие, скупые лучи нехотя скользили по темной студеной воде. Кругом была бескрайняя тайга, и только за краем леса виднелась покрытая утренней дымкой трехглавая вершина Ахтасин-Ур ; великой Синей горы. Там, на ее главной вершине находилось священное капище баранчинских манси, и именно оттуда открывались дороги кому-то в сказочную долину Нур, где даже звери были из золота, а кому-то в долину мертвых, в стойбище мрачной Шабыдань-ойки.
 У берега подморозило, тонкий лед предзимних утренников был еще слаб, но ясно давал знать, что холода уже близко, совсем близко – за последним чумом стойбища! 
В прибрежных кустах вогул вытащил лодку, сделанную из просмоленной бересты и, про-ламывая хрусткий лед, спустил ее на воду. Затем достал из-за пазухи небольшую сушеную рыбу и бросил ее в воду. Это для Вит-Уя – водяного духа священной реки Барынч-Я.
Атым-Кой нашарил в поседевшей от инея траве весло и бесшумно отплыл. На реке он был свой и, хотя плавать не умел совсем, его появление на воде было столь же естественно, как если бы из осоки выплыл большой зеленый селезень. Тот самый, что еще недавно поднимал свою стаю в воздух.
Река мерно колыхала челн, и вскоре охотник подплыл к небольшой заводи. Ниже по те-чению Баранча шумела и пенилась. Разбиваясь о подножие Кукушкиной горы, она резко поворачивала и несла свои воды все дальше и дальше на запад.
; Странные эти русские! ; продолжал размышлять Атым-Кой, который никогда не видел чужаков. ; В стойбище говорят, что на Невь-Я-реке они собираются каменные чумы строить с крестами на маковках. В колокола бить будут и бога своего звать. Зачем звать бога, когда он в каждом чуме есть? А если мало, то вырежи из черемухи – да с собой носи! Странные эти русские!.. Большую каменную гору ; будто бы на куски расколоть собираются, а камни в огонь кидать будут и делать из них усо-эте – каменную кость. Русские ее называют железом. Вогул достал из деревянных ножен лезвие, сделанное из сырого железа, и внимательно его осмотрел. В его стойбище усо-эте делать не умели, поэтому приходилось выменивать железное оружие у других племен. В стойбище говорили, что русские тоже умеют делать каменную кость, и лодки делать умеют! Ладят их из струганных деревьев, плоских, как рыба лаба, и сами лодки такие же плоские и тяжелые: плавают по реке неуклюже, как топляк в паводок. Как же они по лесу с ними ходят? Тяжелые, шибко тяжелые деревянные лодки!.. Нет, не придут сюда русские! Зачем им Барынч-Я? Зачем им каменные дома с крестами ставить, когда Ахтасин-Ур все равно выше любого их бога! Нет, не придут русские на Барынч-Я! Нёх-нёр-га! ; покачал головой Атым-Кой, и это было удовлетворение.
В заводи, куда направлялся вогул, было пустынно. Это столетие спустя пришлые соору-дят здесь плотину и построят завод. А пока вокруг тишина, и только взбалмошная Охта-Я-река ; в последствии Актай, впадая в своенравную Баранчу, что-то нашептывала ей в каменистые уши.
 Вогульская река Барынч-Я, что означает первая, главная, была небольшой, но стреми-тельной. Название ее сохранилось от других племен ; не то чудинов, не то татар, бывавших раньше на этих берегах. И действительно, по всем статьям Баранча была первой рекой во всей округе: зверья в ее окрестностях всегда было в достатке, медведи, олени, лоси, горные козлы и кабаны. И пушной зверь эти места жаловал: бобра да куницы с соболем в иной сезон было столько, что заготовленных шкурок хватало, чтоб заплатить ясак за весь год, да еще два раза столько же оставалось добытчику. А уж белки и не считал никто, ее в любой год можно было запасать, вот только не жаловали векшу  русские, а потому ценили дешево. Да и у манси она в почете не была – так разве что, для пропитания! Было у реки еще и другое название: Ельпинг-Я – святая река. Но это название реки пришельцами трудно произносилось, поэтому со време-нем забылось совсем.
Атым-Кой подплыл к камышам и длинным шестом, с обрубленным не до конца сучком, словно крючком достал огромную чомгу – плетенку-ловушку для рыбы. Рыбы было мало, вогул уже привык к неудачам этой осени, поэтому, почти не глядя, подтянул ловушку к борту. Почуявшая опасность рыба отчаянно билась по ту сторону прутьев, пытаясь вырваться из западни. Но дело было безнадежным. Искусный охотник Атым-Кой, привычным движением сбросил всю рыбу в лодку. Лето нынче было засушливым, и почти весь копытный зверь ушел к болотам. Остался мелкий хищник. Да и этой добычи мало. Можно, конечно, медведя бить. Но в одиночку Атым-Кою с ним не справиться. Нет у охотника собаки, да и оружия такого, которым можно убить хозяина тайги! Оставалась одна рыба. Но и она надежд не оправдывала.
; Ыдыл-Кушу хорошо! ; все так же рассуждал охотник. ; У него много чомги на реке.
Один раз туда-сюда сходил, и целая лодка будет. Атым-Кой – нюса  ; совсем бедный манси –  всего одна чомга, и той скоро пора будет идти к Шабыдань-ойке.
 Охотник смотрел на свою добычу и понимал, что зиму ему не пережить. Скоро ударят морозы, и дичь будет добывать намного тяжелее. Запасов, которые он успел сделать, едва хватит на ползимы ему одному. А ведь еще есть старая Ту-Иль.
Жена ему досталась поздно, а потому дешево. Ту-Иль уже была замужем, но из стойбища кочевых вогулов на Охта-Я-реке ее прогнали. Серынь-Ор – удачливый охотник, хотел иметь помощника. Шибко хотел! Но Ту-Иль ленивой оказалась, просить Чохрынь-ойку не хотела, губы ей мазать жиром да кровью забывала, и все худела и худела. Серынь-Ор себе другую жену с Чусва-Я-реки привез. Теперь в чуме охотника Чохрынь-ойка всегда в сале, и помощник появился – вылитый Серынь-Ор! А Ту-Иль пришла в чум к Атым-Кою. Он уже тогда не молод был – девятнадцать зим минуло, а сколько их было у Ту-Иль - уже  никто и не помнил! Отдал за жену Атым-Кой тушу косули, три шкурки соболя да десять куницы. Много отдал! Шибко много! Худая совсем Ту-Иль! Она пришла в чум и долго о чем-то просила двухголовую Чох-рынь-ойку. Но видно та сердита была на нее. Состарилась Ту-Иль, и теперь одна ей дорога – в старый чум за Ахтасин-уром!..
Над вогулом пролетела стайка перелетных уток. Отбившись от большой стаи, она отча-янно стригла крыльями воздух, пытаясь догнать сородичей. Атым-Кой мгновенно выхватил стрелу, и, уже отпуская тетиву, запоздало понял, что выдернул в спешке не то, что хотел. Стрела протяжно запела и, вибрируя, со свистом понеслась по дуге. Охотник опустил лук.
Такого с ним еще не случалось, и он непонимающе смотрел на исчезающую за излучиной реки утиную стаю. Это была поющая стрела-«ястреб», которая своим звуком, напоминающим голос этого хищника, спугивала уток из камышей, не давая им спрятаться. Она предназнача-лась для других целей, и выпустить ее по ошибке было для Атым-Коя намного хуже, чем привести в свой чум бесплодную Ту-Иль.
; Может и Атым-Кою пора идти за Ахтасин-Ур?
Наконец он очнулся и по привычке произнес внутрь себя: 
; Нёх-нёр-га! И это означало недоумение.
Войдя в свой чум, он бросил в угол лук со стрелами, и, подойдя к висевшей на шесте де-ревянной Чохрынь-ойку, задал ей резонный вопрос:
; Когда Атым-Кой две луны назад убил горного козла, разве он не мазал тебе губы и ще-ки кровью?
; Мазал! ; кивнул обеими головами идол.
; Когда в нерест Атым-Кой привез полную лодку рыбы, разве он не отдал тебе самое ценное – головы и внутренности?
И снова согласно кивнула деревянная Чохрынь-ойка.
; Когда хозяин леса забрал у манси собаку, разве Атым-Кой не просил тебя показать ей дорогу назад?.. Разве Атым-Кой никудышный охотник, если он, как женщина стреляет птицу поющей стрелой?..
Молчала вогульская богиня, стыдно ей было за свои проступки. Обе ее головы покорно смотрели на Атым-Коя, и по едва прорисованным на дереве чертам пробегала волна печали. А может быть, это была тень вековой сосны, которая через отверстие для дыма промелькнула по равнодушному лицу.
Не получив ответа, охотник схватил свое божество и скинул его на пол чума. Потом без-злобно дважды топнул по нему ногой:
; Будешь помогать Атым-Кою?
; Буду! ; ответила Чохрынь-ойка!..
Атым-Кой шел вдоль стойбища к жилищу Ыдыл-Куша. У него было мало времени, чтобы уберечь от голодной смерти себя и старую женщину, которая обитала в его чуме.
Стойбище жило своей жизнью: кто-то ставил зимний чум, кто-то охотился или вялил ры-бу. Повсюду вились дымки костров, и играющие перепачканные дети, вперемежку с молчали-выми вогульскими собаками, резвясь и повизгивая, то и дело бросались манси под ноги.
 ; Пача, рума!  ; здоровался он со встречными, и те ему отвечали тем же.
Останавливаться для разговоров было некогда. Только шаман мог ему помочь! Только Ыдыл-Куш знал секрет отменной стали, из которой было изготовлено все оружие шамана. С таким оружием не страшны были ни враги, ни лесные звери. Не воевать собирался Атым-Кой, оружие нужно было ему для охоты на хозяина тайги, медведя. За пазухой у вогула была шкур-ка соболя, и он шел просить у шамана совета: как пережить ему суровую зиму.
; Пача, ойка!  ; поздоровался вогул, входя в добротный чум, и это означало уважение
  Он положил перед ногами хозяина соболиную шкурку и выжидающе замер.
; Пача! ;  помедлив, как и полагается, ответил ему тот, и указал на пол, застланный шку-рой медведя.
Ыдыл-Куш сидел возле тлеющего говала и, отдаваясь теплу, неторопливо ел руками из большого деревянного корыта дымящийся порс.   Он захватывал кашу щепотью из четырех
пальцев и с хлюпом отправлял ее в рот. Рядом с ним сидела любимая собака, молчаливая, как и все собаки вогулов, она время от времени также совала нос в посудину хозяина, хватала оттуда куски пищи и тут же глотала их, давясь и чавкая. Это означало, что шаман доволен своей собакой и ожидает от нее потомство.
В чуме стоял приятный аромат еды, и Атым-Кой подумал, что Ыдыл-Куш сделал на зиму большие припасы, если позволяет себе еще до морозов порс, который как зеницу ока манси берегут на самые черные дни. Посидев минуту молча, гость заговорил:
; Атым-Кой пришел за помощью к Ыдыл-Кушу! Манси хочет охотиться на хозяина тайги, чтобы не отправиться в чум Шабыдань-ойка и дожить до большой воды! Пусть Ыдыл-Куш даст ему свое оружие, а заодно попросит Чохрынь-ойку помочь ему в этом.
Вождь неторопливо доел варево, вытер жирные руки о свои волосы и, сыто рыгнув, по-ставил пустое корыто перед псом.
; Плохая зима будет на Барынч-Я! Много манси уйдет в чум Шабыдань-ойка! Русские пришли ; манси беду принесли! Добычу за ясак забирают, а провизию меняют только на желтый да белый камень. Голодная будет зима! Придется много охотиться, а значит, все ору-жие нужно будет Ыдыл-Кушу! Остается одна надежда на верховное божество. Много манси просят о помощи Чохрынь-ойку, шибко много! Оглохла она совсем – не слышит просьб. Надо идти на Ахтасин-Ур – там она совсем близко! На голове вождя сверкнула стальная заколка. Атым-кой отвел глаза. Всем было известно, какие искусные мастера делают утварь да оружие Ыдыл-Кушу! Каждая игла соболей стоит, а уж об оружии и говорить не приходится!.. Но где взять такое оружие?
Атым-Кой знал, что главное капище окрестных вогулов находится на вершине Ахтасин-Ура ; Синей горы. Именно там находится огромный деревянный идол Чохрынь-ойки, к кото-рому приходят все местные племена, чтобы получить от него благословение. Но сама двухго-ловая богиня живет в сказочной долине Нур, где много разной еды, а звери и птицы сделаны из желтого и белого камня, так манси называли золото и платину.  Место это называлось и лощиной, и долиной – как правильно, никто толком не знал! Но попасть туда мечтали все! Долину эту отыскал  народ, который жил в этих местах задолго до манси, и назывался Чудь Белоглазая. Жрецы чудинов приносили сюда драгоценные скульптуры и украшения, которые изготавливали искусные мастера племени, и дарили их своим богам. Потом чудины ушли, а в лощине поселилась вогульская двухголовая Чохрынь-ойку, и теперь уже верховные шаманы манси носили ей золотые и платиновые изделия. Эти металлы почитались среди вогульских племен и были отличием избранных, но еще больше ценили золото и платину русские. За них они давали одежду, оружие, еду и даже огненного боя копья, которые до сих пор в стойбище никто не видел. Однако путь в долину Нур знали только верховные шаманы, а они умели хранить свои секреты. Простому же смертному согласно преданиям святое место может от-крыться, если тот перед входом в него сделает глоток расплавленного золота…
; Ос-ёмас-ушм!  ; попрощался вогул с Ыдыл-Кушем. Атым-Кой пойдет на Ахтасин-Ур.
Хозяин неторопливо кивнул головой.
Когда гость уже уходил из чума, шаман неожиданно спросил:
; Ыдыл-Куш слышал, что Атым-Кой режет зверьё из рога?
Вогул смутился и, кивнув головой, достал из-за пазухи незаконченную фигурку собаки. Хозяин восхищенно поцокал языком и неожиданно сказал:
; Если Атым-Кой не уйдет зимой к Шабыдань-ойке, пусть по большой воде приходит в летний чум, Ыдыл-Куш возьмет его в долину Нур и научит делать зверей из желтого и белого камня.
Это была огромная честь, и манси ее оценил.
; Нёх-нёр-га! ; благодарно произнес он внутрь себя, и, кивнув головой, покинул теплый чум.
Атым-Кой шел  к своему жилищу, и  мысли его были светлы и радостны. Было пасмурно, доха шаманская все небо выстелила. А по ней редко-редко блестки маленькие, как капельки росы на рассвете. Долина Нур – была мечтой любого манси, но из всех окрестных племен только Ыдыл-Куш знал туда дорогу, поскольку принадлежал к верховным шаманам манси.
Внезапно мысли охотника омрачились. Как дожить до большой воды, если в чуме припа-сов всего на три луны? Выход был один, нужно было идти на Синюю гору, чтобы самому попросить о помощи оглохшую от просьб Чохрынь-ойку.
 Придя от вождя, он вошел в свой чум,  снял со стены запасенные на зиму ремки – полосы сушеной рыбы, сунул за пазуху огниво и закинул за спину лук со стрелами. Опальный идол по-прежнему валялся на полу. Это была та же самая Чохрынь-ойка, к которой охотник соби-рался за помощью. И все же другая. Та, что жила в чуме, была своя, и охотник волен был поступать с ней как хотел. Настоящая богиня обитала в долине Нур, и ее деревянный идол на Синей горе был ближе к ней, а значит, обладал намного большей силой, чем тот, что находился в чуме. Атым-Кой водрузил опальное божество на свое место и, обращаясь к нему,  а может, к своей безучастной жене сказал:
; Манси идет на Ахтасин-ур! Если до морозов не придет – зимовать будет у Шабыдань-ойка!..

Три раза вставало солнце, с тех пор как Атым-Кой ушел из стойбища. Три раза приходи-лось ночевать ему в осеннем лесу. До Синей горы было подать рукой, но нельзя предстать перед идолом Чохрынь-ойка свежим и бодрым – не поверит она словам! Не исполнит просьбу. Прийти нужно изнуренным и беспомощным, упасть перед ней и просить, просить! А еще богине нужны подношения. Хорошие подношения. Много вкусной еды. У Атым-Коя оставал-ся только один шанс, и он торопился его использовать.
Тайга праздновала осень. Она, как и Ыдыл-Куш вовремя запасла себе все необходимое на  зиму и теперь спокойно пережидала межсезонье, красуясь в ярких нарядах на склонах окрест-ных гор. Было не по времени тепло и солнечно, и на золотистых соснах то там, то здесь беспо-койно скакали белки, настороженно наблюдая: не за их ли припасами пришел в тайгу двуно-гий зверь? В лесу стояла тишина, певчие птицы улетели, а деревья, почти сбросившие листву, уже не встречали, как прежде лесной скороговоркой. И только временами из под ног вогула вспархивали то жирный рябчик, то длинноногая и вкусная птица косач.
На третий день Атым-Кой все так же шел на полдень, затем повернул на закат. Он хоро-шо знал путь к родовому капищу манси, который к тому же подсказывали встречавшиеся метки на камнях и деревьях. Каждый манси знает дорогу к Большой Чохрынь-ойка, и, направ-ляясь туда, оставляет на деревьях свой кат-пос – личный охотничий знак. Только ходят туда вогулы редко, потому что  идол очень любит подношения, а большинство манси нюса, шибко нюса!
По дороге Атым-Кой иногда останавливался и умело находил себе пищу: то белку под-стрелит, то поймает запасливую и жирную лесную мышь-кедровку.
 На исходе четвертых суток охотник подошел к неширокой реке, и двинулся вверх по те-чению. Его очень мучил голод, но он ни разу не достал взятую с собой сушеную рыбу. Дорога шла через опавший листвяник, и ноги манси, обернутые в лосинную шкуру, сочно похрусты-вали, ступая по пожелтевшему, обласканному морозом папоротнику. Впереди послышался шум переката. Вогул достал свою торбу и вынул из нее стрелы. Их осталось три: одна на утку или большую рыбу ; с раздвоенным костяным наконечником, одна на белку ; с круглым камнем на конце, и третья ; на зверя покрупнее с жалом из сырого железа. Атым-Кой достал раздвоенную стрелу и осторожно подкрался к перекату. Вода сердито бурлила между камней, и янтарные брызги висели над рекой, словно хрустальный мост. Атым-Кой подошел ближе и достал из-за пазухи сушеного ельца. Затем он отломил у него голову и бросил ее в воду. Вит-Уй таежной реки благосклонно принял подношение и торопливо понес его вниз по течению.
Притаившись за камнем, охотник терпеливо ждал. Но вот в небольшой заводи, недалеко от камня вода вспенилась и на ее поверхности показалась темно-серебристая спина упругой рыбы. Этого было достаточно. Атым-Кой мгновенно прицелился, и лук, со звоном распря-мившись, послал тонкую двужалую стрелу. Та вспорола поверхность реки и исчезла из вида. Охотник, не раздумывая, кинулся в воду и вскоре выскочил на берег, неся в руках пробитого стрелой, еще трепещущегося хариуса. Рыба была большой, и даже попавшая в голову стрела не могла сразу отнять у нее жизнь. Вогул переломил добыче хребет и принялся разводить костер. Сухих дров было в избытке. Осень стояла без дождей, и манси быстро наломал валежника и высек огонь. Вскоре костер разгорелся, и удачливый охотник, от одежды которого валил пар, начал готовить себе обед. Не разделывая хариуса, он положил его на горячие угли и запек. Затем, покатав рыбу в пепле, словно посолив, подхватил привычной рукой дымящуюся тушку и, отрывая от нее большие куски жадно съел ее целиком, выбросив только крупные кости. Удовлетворенно рыгнув, вогул подошел к реке и, несколько раз зачерпнув ладонью воды, напился. Тело его сразу приобрело привычную легкость, и, вытирая жирные пальцы о свои волосы, он утробно произнес:
; Нёх-нёр-га! И это было удовольствие.
  Атым-Кой поднялся на ноги и, не теряя времени, отправился дальше. Он был уже почти у цели. До нее оставалось три полета стрелы. Вскоре впереди показалась заповедная камени-стая Ахтасин-Ур ; Синяя гора. Она была похожа на толстую Чохрынь-ойку и имела целых три головы. Охотник направился к самой высокой из них. Перевалив через длинный пологий склон, он долго поднимался по едва приметной крутой тропе и, наконец, поднялся на верши-ну.
Меж вековых сосен жила тишина. Под ногами, скрадывая шаги, мягко пружинила опав-шая хвоя. Она негромко шуршала, словно предупреждая, что попусту здесь делать нечего. Но попусту сюда никто и не ходил. Ничто не нарушало покоя, и даже ветер, казалось, не посещал этих мест. Сосны в три обхвата жили здесь сотни лет. И верилось, что так будет вечно. На самой вершине находилась расчищенная от деревьев поляна, уже на подходе к которой выси-лись остроконечные столбы с привязанными к ним кусками звериных шкур, материи или прядями человеческих волос. Каждый приходящий сюда оставлял подношения, особые знаки внимания вогульской богине. Немного робея, Атым-Кой двинулся дальше.  Прямо на середине поляны на двух сваях был выстроен двускатный бревенчатый навес-чомья, под которым равнодушно взирала на мир вырезанная из разветвленного дерева, всемогущая Большая Чох-рынь-ойка. Она также была увешена всевозможными лоскутами и усыпана подарками и подношениями. От постоянного натирания ее губ жиром и кровью, последние на обеих голо-вах стали черными и выглядели плотоядно и алчно. Вокруг изваяния вся земля была усыпана звериными шкурами, посудой, некогда наполненной угощениями, и разнообразным охотничь-им оружием. На особом месте были видны следы костра, вокруг которого в изобилии были разбросаны глиняные черепки и обломки деревянной посуды. Это были остатки жертвенных чаш, и Атым-Кой знал, что во время празднеств чаши для сбора жертвенной крови бросаются под ноги присутствующих и те в ритуальном танце обязательно их растаптывают.
Охотник опустился перед деревянной Чохрынь-ойкой и долго сидел молча. Даже удачли-вому охотнику негоже сразу отвлекать всемогущее божество от его мыслей.
 Немного посидев, манси освоился и потихоньку начал рассказывать все, за чем он сюда пришел. Он поведал о засушливом лете, о старой Ту-Иль и о том, что в долине Нур, куда возьмет его Ыдыл-Куш после большой воды, он для Чохрынь-ойки обязательно сделает из желтого и белого камня много разных зверей. Шибко много зверей сделает Атым-Кой для Чохрынь-ойки! Самая богатая Ойка будет во всей округе! А за это пусть поможет она манси в охоте на большого зверя.
 Уже начало темнеть, когда он, наконец, достал из-за пазухи свои подарки и положил их к ногам идола. Это были добротный лук с двумя стрелами, ремки сушеной рыбы, и семь фигурок вырезанных им животных – самое дорогое, что у него было.  Впрочем, немного подумав, одну из них он взял обратно.
; Возьми это Чохрынь-ойка! Собаку я оставлю Атым-Кою. Без собаки на охоте плохо! Шибко плохо! А тебе Чохрынь-ойка я оставлю всех остальных зверей. Это хорошие звери! Шибко хорошие. Вот козел, Атым-Кой подстрелил его во время большого гона. Он хромает, но он еще сильный козел! И совсем не старый! У тебя будет много свежего мяса, и тебе не при-дется идти зимой за Ахтасин-ур! Манси суетливо совал молчавшему идолу свои сокровища и выглядел беспомощно и жалко.
; Дай мне знать, что ты довольна подарками! ; уговаривал он свою богиню, а сам при-слушивался к молчаливому лесу.
Наконец, решив, что принесенного недостаточно, Атым-Кой вытащил из-за пазухи огни-во и положил его рядом с остальными дарами. Больше у него ничего не было. Только соб-ственная жизнь и надежда...
Уже почти стемнело, когда вогул закончил все намеченные дела. Оставаться ночью во владениях неласкового божества было опасно, и манси поспешил подальше уйти от лесного  подходящее пристанище, охотник устроился и задремал. Ночью неожиданно подул ветер и ударил мороз, озябший манси, чтобы не замерзнуть, вынужден был искать в темноте обратную дорогу к стойбищу. Мороз крепчал, а до рассвета было далеко. Охотник чувствовал, что непо-году лучше всего переждать, поскольку легко можно сбиться с пути. Но огня у него не было, поэтому любая остановка была для него равносильна смерти. Атым-Кою, чтобы не замерзнуть, приходилось скорее двигаться, и вскоре он понял, что сбился с пути. В надежде укрыться от ветра, манси забрался на скалу в поисках хоть какой-нибудь пещеры. Отыскав, наконец, подходящую нишу, он, было, совсем собрался подремать, как вдруг взгляд его привлекло какое-то  мерцание. Где-то далеко на востоке, на расстоянии двух лыжных переходов на фоне нависавшей огромной горы было видно сияние, как будто кто-то из-под земли светил. Луны на небе не было. На костер непохоже. Нужен большой огонь, чтобы его было так далеко видно! Шибко большой огонь. Такой огонь бывает на лесных пожарах, но это был не пожар. Манси напряг зрение. Но кроме далеких отблесков на фоне темных скал больше ничего видно не было.
;  Нёх-нёр-га! ; внутрь себя произнес охотник. И это означало изумление.
Когда рассвело, Атым-Кой непонятно зачем двинулся в сторону ночного огня. Им двига-ло любопытство, и ничего с этим он поделать не мог. Мороз за ночь ушел за гору, и выпавший утром первый снег неуверенно лежал на земле, обволакивая ступавшую на него ногу, словно болотный дерн. Идти было нетрудно, и охотник упорно пробирался через чащу, звериным чутьем чувствуя, что ночной огонь ; это его возможный шанс уцелеть. Кроме того, ему было любопытно знать, что за пламя в такое время года могло так сильно светить? Пройдя почти весь путь, он вышел к скале с раздвоенной вершиной.
;  Как головы Чохрынь-ойки! ; подумал он и неожиданно наткнулся  на следы лыж. Но эти следы были не манси. Лыжи своих соплеменников Атым-Кой знал хорошо. Они были широкие и обтягивались шкурой косули, у которой ворс был особым способом приглажен назад. На таких лыжах было удобно ходить на большие расстояния, а также подниматься в гору: мех не давал лыжам скатываться назад, отлично скользя при этом в прямом направлении. А подобных следов вогул никогда не видел. Лыжи незнакомцев, похоже, были еще шире, чем у манси и к тому же короткие. На них было неудобно ходить в далекие рейды, но зато без труда можно было передвигаться в густой чаще. Атым-Кой, прячась за деревьями начал проби-раться дальше. Он решил не ходить по следу лыж, а взобраться на раздвоенную скалу, чтобы рассмотреть, кому они принадлежат.
Ему пришлось потратить много времени, прежде чем он нашел удобное для себя место. Наконец, с трудом взобравшись на крутой и скользкий склон, он сквозь ветви деревьев вдруг совершенно отчетливо увидел внизу стойбище чужого племени. Вогул испуганно попятился. Оно было чем-то похоже на стойбище манси, но все же разительно отличалось от него. Чужаки расположились в довольно широкой расселине между скал, по которой на всей площади были раскиданы странные жилища обитателей. Они напоминали землянки, и ямы в них были выстланы стволами деревьев. По сути своей – это были подземные дома из бревен. Жить в них было не слишком удобно, но, наверное, очень тепло. Это сразу отметил Атым-Кой и продол-жал наблюдение. Селение раскинулось на довольно обширной территории среди вековых деревьев, и казалось большим, оттого что жилища были расположены далеко друг от друга. Это было также совсем непохоже на уклад стойбища манси, где чумы соплеменников стояли рядом с соседними, буквально в нескольких шагах. Посередине стойбища горел большой костер, и охотник различил над ним тушу какого-то животного. Еще дымящиеся внутренности багровой грудой лежали поодаль, и вездесущие вороны жадно склевывали их, растаскивая кровавые куски по соседним деревьям. Рядом с костром суетились несколько маленьких, похожих на подростков людей. В селении не было собак, и это было совсем непривычным, кроме того у манси в пищу шла практически вся добыча.
; Взрослые с собаками на охоте, ; подумал Атым;Кой, ; а юноши у костра готовят им  ужин.
Вогул сглотнул слюну. Он не ел уже вторые сутки, и вид свежего мяса его взволновал больше всего. Манси решил подобраться поближе, чтобы лучше видеть, и сделал это без особо-го труда, поскольку стойбище находилось в расщелине, вокруг которой было множество скал, поросших лесом. Устроившись на новом месте, Атым-Кой мог уже вполне детально рассмот-реть все, что находилось перед ним.
Костер в центре стойбища по-прежнему потрескивал. Несколько подростков загадочного племени поворачивали над огнем тушу сохатого. Голова животного с массивными рогами, насаженная на длинный шест, была воткнута рядом с костром, и остекленевшими глазами безучастно наблюдала за происходящим. До вогула доносился запах жареного мяса, который дразнил его все больше и больше. Он уже был почти готов открыть свое местонахождение, но тут внимание его переключилось на окраину лощины, на которой показались люди, несущие за спинами большие мешки. Судя по обличию, это были охотники, облаченные в лосиные шкуры и вооруженные копьями и длинными ножами. Они вышли из леса и, сгибаясь под тяжестью своей ноши, направились в сторону костра. Подростки, находящиеся возле огня заметили их и радостно закричали. Тотчас же, услышав крики, из подземных жилищ начали выходить облаченные в шкуры люди, и манси понял, что таких людей он никогда не видел. Одетые так же, как и манси, они ничем бы не отличались от других племен, если бы не неко-торые детали. Все люди были маленького роста. Когда они подошли к костру, Атым-Кой понял, что у костра были не дети, а взрослые мужчины и женщины. Кроме того, большинство из этих людей были русоволосы и говорили на непонятном языке. Единственное, что мог понять вогул из всего происходящего, это то, что племя было из рода сохатого. И теперь туша жертвенного животного жарилась на костре. Охотник еще глубже зарылся в своем убежище. Голод отступил, и на смену ему вернулся страх. Больше всего манси боялся неизвестного, а увиденное было настолько непривычным, что даже страх смерти не заставил бы его сделать первый шаг навстречу чужакам. Атым-Кою мучительно хотелось убежать, но он только в оцепенении еще крепче сжал ветку приютившей его ели и побелевшими губами едва слышно прошелестел:
; Нёх-нёр-га! И это был ужас.
Между тем события внизу продолжали развиваться. К костру, подпрыгивая, вышел ша-ман и, ударив в бубен, начал кругами возле него ходить. Его телодвижения сопровождались мелодичным звоном, который издавали множество развешанных на его одежде тонких золо-тых пластин. Мужчина был одет в широкие меховые штаны, больше похожие на юбку, и большую полосатую шапку из барсучьей шкуры. Лицо его было украшено черными и белыми полосами сажи и известняка, и так же напоминало барсучью морду. На плечи колдуна была наброшена короткая накидка, увешанная хвостами куницы. Такие же украшения свисали по краям шапки. При движении хвосты на его одежде колыхались и напоминали клубок змей, под которым проглядывало голое тело. Шаман бил в бубен, что-то отрывисто выкрикивал и, подскакивая, ходил возле костра. Но, похоже, интересовала его не туша, которая жарилась на огне. Сделав несколько кругов, колдун схватил горящую головешку и начал ею стучать в бубен, который, нагреваясь, стал звучать все громче и звонче. Все также выкрикивая и при-танцовывая, шаман направился к краю лощины. Атым-Кой, решив, что племя направляется к нему, от страха зажмурился. Но через мгновенье увидел, что процессия направляется к скале, которая была у самого края лощины и находилась чуть ниже той, на которой он сидел. Только сейчас Атым-Кой обратил внимание на странное сооружение, находящееся внизу, почти прямо под ним. Оно напоминало большой каменный очаг с топкой снизу, в которой были сложены дрова. Рядом с очагом стояли меха, сделанные из толстых шкур и напоминавшие вогулу огромную звериную пасть, сверху которой крепился деревянный рычаг. Немного поодаль высился высеченный из камня стол, или алтарь, на котором лежал насаженный на древко ритуальный жезл из блестящего металла, похожий на остроконечный крест, один луч которого был длиннее остальных.  В середине креста искрился огромный самоцветный камень.
; Как глаз Шабыдань-ойка! ; подумал манси.
Вокруг этого места повсюду виднелись разбросанные комки глины и куски пористой темной массы, которая лежала здесь, словно грязная речная пена, неизвестно зачем принесен-ная под своды леса.
Процессия, под выкрики предводителя и позвякивание золотых пластин на его одежде направлялась к этому сооружению, явно намереваясь остаться там надолго. Пришедшие из леса охотники несли за плечами тяжелую добычу в звериных шкурах и тоже что-то кричали. У костра в центре, как и раньше, осталось несколько похожих на подростков мужчин и женщин, которые продолжали жарить тушу сохатого.
Атым-Кой сидел в своем убежище, не смея пошевелиться. Однако он все же заметил, что в ущелье, где находилось стойбище, не было эха, и поэтому звуки доносились непривычно глухо и отрывисто. Пересиливая свой страх, он продолжал следить за происходящим. Процес-сия подошла к непонятному сооружению, и шаман, кривляясь и высоко вскидывая ступни ног, несколько раз обежал вокруг очага. Затем он упал навзничь и, держа в руках головешку, подполз к топке и сунул туда тлеющее полено. Огонь сначала нехотя, а затем все более разго-раясь, лизал сухие дрова. Шаман ударил в бубен рукой ; это вызвало бурю одобрительных откликов и все племя, содрогаясь и приплясывая, начало ходить кругами вокруг огня. Сверху падал снег, но на людей он никакого впечатления не производил, и только замерзший манси, кутаясь в старый меховой совик, отчаянно пытался сохранить в своем теле остатки тепла.
Костер в центре стойбища уже давно догорел, и раскаленные угли продолжали начатое им дело. Они оранжево жмурились, и время от времени пробовали на вкус висевшую над ними тушу. Небо супилось. Нахальные вороны все так же расклевывали уже подмерзшую требуху. К ним присоединились проворные синицы, которые, несмотря на недовольство хозяев, ловко выхватывали у них из-под клювов лакомые куски. 
На покосившуюся ель, под которой притаился вогул, бесшумно сел филин. Он устроился на мохнатой лапе, с которой тут же посыпался снег.
; Воруп!  ; машинально отметил Атым-Кой. ; К морозу, стало быть.
Совы днем не охотятся, и если сова летает днем, то это к перемене погоды. А может быть, это громкие крики людей внизу согнали птицу с уютной дневки.
Огонь под очагом  горел ровно и ярко. Пламя, выбиваясь из тесной топки, жадно ощупы-вало огненными пальцами прокопченные стены каменки. А маленькие люди, стоявшие рядом, занялись совсем уж непонятным занятием. Они высыпали из своих мешков принесенную из леса добычу, которой оказались среднего размера рыжие камни. Тщательно размолов, охотни-ки уложили их в очаг. Когда все было закончено, за дело взялись крепкие охотники. Двое из них начали качать мехами воздух, а другие подбадривали их радостными криками. Огонь в топке каменки сразу запылал мощнее и ярче, временами яростно вырываясь из тесной топки. Ни на минуту не останавливающийся шаман, подпрыгивал и, мелодично позванивая, незримо руководил всем процессом. Вот он изобразил болотную цаплю. Встав на цыпочки, колдун начал ходить, высоко поднимая ноги, а сверкающий в руке жезл в виде остроконечного креста напоминал длинный клюв, который на ходу что-то ловил в невидимом водоеме. Соплеменни-ки сразу поняли значение этого танца, и тотчас бросились поливать водой, уже начавшее дымиться сопло-бревно, из которого от мехов поступал воздух.
Так продолжалось долго. Уже ночь давно накрыла затерянное стойбище, а шаман, без устали, все скакал и скакал вокруг горевшей топки. У огня было жарко. Пламя было такое мощное, что с окрестных склонов потекли ручьи. Атым-Кой согрелся, но двигаться не мог и только плотнее запахивался в свою вытертую короткую шкуру.
; Вот этот огонь и светил прошлой ночью, ; подумалось ему.
Наконец, когда первые лучи солнца коснулись вершин елей, настало самое главное. Ма-ленький колдун отбросил бубен и схватил остроконечный посох! С основания жезла гирлян-дой свисали несколько хвостов серебристого соболя. Притаившийся вогул пригляделся и с удивлением заметил, что на конце посоха вращается большая глиняная чаша. Тело колдуна дрожало, и вскинутый посох угрожающе раскачивался из стороны в сторону. Однако чаша на конце лезвия не падала. Толпа, поддавшись общему экстазу, неистовствовала!
Шаман сбросил с себя накидку с хвостами куницы и, оставшись по пояс обнаженным, продолжал сотрясаться всем телом. Он подскочил к топке и, молитвенно воздев руки, упал на колени. Чаша скользнула с посоха и, пробежав по руке шамана, опустилась в нишу, выдолб-ленную в стенке каменки. Мгновенно наступила тишина. Шаман сорвался с места и закрутил-ся волчком. Потом внезапно остановился. Он взмахнул посохом и осторожно ткнул концом куда-то вниз топки. Раздался хруст, и в месте удара показалась тонкая струйка ослепительного пламени. Все племя зачарованно смотрело как тонкая огненно-белая струя, превращаясь в жидкий металл, стекала в глиняный сосуд. Когда струя наполнила чашу, колдун взял ее в руки. Чаша была горячей, но он будто не замечал этого. Сделав круг среди замершего от изумления племени, шаман неожиданно поднес раскаленную чашу ко рту и сделал из нее глоток. Толпа взорвалась от восторга. Она ревела и неиствовала, выкрикивая только одно слово
 – Нур! Нур! Нур!.. 
Шаман вылил металл из чаши в глиняную форму у алтаря, и бросил ее пустую под ноги сородичам. К обессилевшему шаману подбежали несколько мужчин и подхватили его под руки. Другие охотники разлили горячий металл из каменного сосуда по заранее сделанным глиняным формам.
 ; Нур! Нур! – ревела толпа.
Она ритмично двигалась по кругу, растаптывая ногами брошенную шаманом жертвен-ную чашу. Каждый из племени должен был наступить на ее осколки, каждый был причастен к великому таинству. Голоса людей слились в единый высокий звук, на фоне которого лишь изредка различалось отрывистое Нур!..
Атым-Кой вскочил и сильно ударился о ствол ели. Вновь напуганный филин неслышно снялся с насиженной ветки, а с потревоженной кроны дерева вниз с шумом сорвался снег.
; Долина Нур!.. ; мелькнуло в голове вогула…
Глоток расплавленного золота перед входом в долину!..
Дальнейшее манси помнил как во сне. Люди вынимали застывший металл из форм. Свя-щенные фигуры складывали на каменные подносы, а подносы на деревянные носилки, на середине которых восседал обессилевший шаман. Но только он глотнул расплавленного золота, а значит, только он мог войти в долину Нур. Поэтому разгоряченные соплеменники подбадривали его, не давая сомкнуть глаз. Атым-Кой видел как из небольшой пещеры, распо-лагавшейся рядом с очагом, лесное племя выносило похожие фигурки, вероятно сделанные раньше, и тоже укладывало их на носилки. Это были изображения богов, зверей, птиц и просто слитки металла. Они отливали матовым светом и были сделаны из золота и платины.
; Нур! Нур! ; кричала толпа.
; Нур! Нур! ; поддавшись ей, вторил про себя вогул.
В душе его поселился восторг и надежда. Атым-Кой пойдет в долину раньше большой воды!..
Семь крепких мужчин, одетых в лосиные шкуры взялись за носилки,  и вместе с воссе-давшим на них  шаманом двинулись на запад. Но едва они немного отошли, откуда-то из-за скалы появились огненно рыжие собаки. Их тоже было семь. Они стояли в отдалении и молча-ливо наблюдали над разгоряченной толпой. Когда носилки поравнялись со стаей, собаки по-прежнему молчаливо двинулись за ней следом, как бы отсекая остальную толпу от шамана и его свиты. Племя на почтительном расстоянии еще какое-то время сопровождало процессию, но вскоре остановилось.
Место у очага, где еще совсем недавно было шумно и жарко опустело, и лишь ритуаль-ный шаманский посох, воткнутый рядом с каменкой в специальное гнездо, одиноко сверкал на солнце. Он сиял отточенными гранями, и огромный самоцвет, похожий на глаз Шабыдать-ойка манил к себе голодного охотника.
; Русские провизию меняют на желтые и белые камни! ; вспомнились вогулу слова Ыдыл-Куша. ; А за глаз богини много мяса дадут, и собак дадут, и лодку. Шибко много добра будет у Атым-коя!
Долина Нур отошла на второй план.
; Отнесу этот камень Ыдыл-Кушу и тоже буду есть жирный порс!
 С трудом спустившись со скалы, Атым-Кой схватил священный посох и  поспешил об-ратно. Но тут за его спиной раздались пронзительные крики, Чужое племя заметило его свято-татство и теперь с ревом неслось обратно, чтобы покарать пришельца. Манси знал, что за такой проступок его не пощадят. Он повернулся и на затекших, негнущихся ногах, что было сил начал карабкаться по крутой скале.
К полудню вогул выдохся окончательно. Шесть часов он бежал по тайге, не разбирая пу-ти Едва солнце взобралось на самый высокий шихан, как он почувствовал усталость и остано-вился. Ему нужно было во что бы то ни стало отдохнуть. Трехдневный голод, морозная погода и события последних часов подорвали его силы, и манси в изнеможении привалился к стволу дерева. И тут взгляд его упал на раздвоенную скалу, которая возвышалась впереди него. Это был вход в долину Нур. В груди вогула шевельнулся ужас. Весь день он мчался по тайге, чтобы уйти от преследователей, а вернулся туда, откуда бежал. Видимо не хотел священный шаманский посох покидать родную лощину…
 Впереди Атым-Коя, стоял заснеженный куст рябины. В огромных гроздьях рубиновых ягод, он сиял, освещенный солнечными лучами... Манси очень хотелось рябины. Но мысли его путались, и он не помнил, как оказался один в этом заснеженном лесу… Его рука по-прежнему сжимала  украденный ритуальный посох. Где-то глубоко внутри он помнил, что эта вещь ему не принадлежит, и ее нужно вернуть лесному племени. Но долг перед Чохрынь-ойкой был сильнее.
; Атым-кой обязательно должен был дожить до большой воды и сделать двухголовому идолу много зверей из желтого и белого камня!
Он спрятал свой трофей в скале позади молодой ели и, отогрев дыханием замерзшие пальцы, вынул из-за пазухи незаконченную фигурку собаки.
; Пача, рума! ; сказал Атым-Кой. ; Хорошая собака! Шибко хорошая! Атым-Кой будет вместе с ней есть порс из одного корыта. И на охоту будет ходить. Много еды будет у манси!..  Нёх-нёр-га! ; не разжимая губ, привычно произнес вогул. И это было удовлетворение.
На рябину слетела стайка красногрудых снегирей, и весело переговариваясь, принялась склевывать крупные, тронутые морозом ягоды. Атым-Кой поднял глаза и увидел солнце. Оно протягивало ему свои лучи сквозь заснеженный куст, на котором было много-много огромных рябиновых ягод. Они прыгали по веткам и звали его к себе.
; Атым-Кой идет к вам! ; неслышно прошептал манси.
Голова его прояснилась, а глазам отрылась чья-то наезженная лыжня. Она вилась между заснеженными елями и терялась далеко за склоном холма. Это была проторенная дорога за старый Ахтасин-ур, где на излучине большой реки стоял закопченный чум Шабыдань-ойка…

Глава шестая.
Первые находки.

 Кто первым сказал, что сумасбродство – это не болезнь, а состояние ; история уже не помнит. Но то, что это состояние заразное – очевидно многим! Захотел Витька Клепиков поставить у себя на крыше снежную бабу –  взял и поставил! Пес его по кличке Сучок, весь в хозяина. Ззахотел на эту бабу лапу поднять – взял и поднял! Хотя всем известно, что собаки по крышам не лазают. Мать Клепика, Зоя Петровна голову себе сломала:
; Что за дела пошли? Допустим, у Витеньки проблемы, и он ищет выхода своей энер-гии, но на кобеля-то что нашло, корзину сырой свёклы сожрал, и  весь двор канцелярскими скрепками вымостил?
 Откуда же ей было знать, что сынок по рассеянности за последнюю неделю только раз Сучка и покормил, да и то машинально в кашу ему коробку скрепок высыпал. Не заладились у Витюни дела, хоть ты тресни! А все спешка проклятая, ведь говорил себе: надо сначала прове-рить, а потом делать!.. Вроде все рассчитал, все выверил, а на деле пшик: вся теория прахом пошла. Выходит, в подвале не тот Ильин был?
 А вот погода с настроением была в ссоре: мало того, что друг другу не соответствова-ли, так ведь в разные стороны утянуть норовили: настроение в берлогу залезть, а погода до трусов раздеться!.. Затеплило в Баранче, закапало!
Сидит Витька на скамейке у дома, ноги вытянул, и никуда ему идти не хочется. Да и куда пойдешь, если и здесь хорошо. Рядом с ним пес его Сучок тоже на лавке сидит ; лапы босые свои мочить не хочет. Худояровы напротив тоже греются. Ворота распахнули, чтобы солнце двор просушило. И у Клепика для тепла свои причиндалы. Валенки на нем с галошами батины – чтоб ненароком не застудиться, а от капели нечаянной фанерка над головой приспо-соблена. Слева Актай метрах в тридцати, замерзший уже – справа улица Калинина, которую до конца пройти, значит, ноги до пупа стереть. Сидит он, и капли с крыши на свет разглядывает: толи оттепель ему оттуда знак подает, толи бабе снежной приспичило? На небе солнце, а оно в эту пору, что радуга под одеялом: откроешь – улетит, а не откроешь, ослепнуть можно. Но ведь лучше слепым, но счастливым, чем зрячим, но без радости! Поэтому сидит Витька на скамейке, от солнца щурится, и радость у него в душе, будто только что пряник слопал.
Левая нога Клепика затекла, и он начал ее разминать и почесывать.
; Что сильно чешется? ; заинтересованно спросил Сучок.
; Сильно!
; Я тоже совсем замучился! Наверное, блохи у нас!..
У Худояровых молодой жеребец в огород выскочил. Абреком кличут. Метнулся в ого-род по талому снежку, распустил гриву. У Актая замер. Повел бархатной ноздрей, растворил вторую, уши дрожмя вытянул, и заржал на закат с переливами, будто весну почуял. Обмишу-лился, гнедой! Совсем молодой еще! Тебе бы мамкиного молока да подстилку соломенную. Только хозяин вот другого мнения: каждый день с утра запрягает, да навоз с актайской округи через Борок на хуторские огороды возит. Ничего не поделаешь, нужно ведь кому-то и это добро возить. Улица Актайская, что от Витьки метрах в ста всего, всегда скопидомством славилась. А чего ей не сутяжничать? Всего-то двадцать домов от излучины Актая вдоль пруда, и все усадьбы с двумя огородами. Один верхний ; для разгула овощного, другой ; у воды самой, чтоб плечо размять на травяном покосе. В каждом доме скотины полный двор да лодка ; а то и три! Так что если сена не хватит, цепляй их друг за дружкой, да караваном на берег другой, а там сенокосов этих, что камня на Борке. Дядька Плюснин два дома вымахал, третий строит! А живет только с женой!..
; Куды им три дома;то? – завидует рябая Никулишна!
Ее избенка рядом скособочилась,  как кляча на водопое.  Два огорода ей в жуткую тя-гость, все травой заросли, но ведь своё добро не бросишь! Вот и остается ругать всех подряд!
; Ведь сдует избу-то ветром поди? Слыхано ли дело два этажа иметь!?...
            ;  Как пить дать упадет! ; подтверждает Сучек, глядя на  трухлявую избу Никулишны!
              Но про себя Плюсниных одобряет!
 ; Для собаки, небось, своей строят, для Музгарки!..
Витька подобрал ноги, и подставил руку под нечаянную капель. Кап-кап капельки по Витькиной ладошке. Мелькнут на солнце брызгами, обожгут лицо студеным серебром – и исчезнут, точно в помине не было! Вот так и каникулы прошли. Целую вечность с ребятами не виделись, расстроены были. Но за это время информация у Витюни появилась, а с нею и мысль хорошая.
 Сашка Карманов жил через три дома:
 ; Слышь, Карманыч, Я тут в библиотеке посидел, оказывается у нас в поселке Ильиных чуть ли не полпроцента населения!..
Карманов, который больше всех переживал провал их затеи, утвердительно покивал го-ловой и продолжил:
; Я тоже думаю, что дело в другом, но в чем именно пока не знаю, ; он улыбнулся и продолжил, ; мы ведь все равно докопаемся. Хватит хандрить, пора собирать малый совет!
 На этот раз собрались у Пушкова. Совет был бурным. Соскучившийся по друзьям и тайнам народ только что не целовался. Семья Шурки жила на улице Актайской, и как все их соседи имела два участка. Но в отличие от других, скотины у них было немного, зато техники полный огород.  Чего тут только не было и старая сеялка, и насос от водокачки, и разобранный транспортер! Главной достопримечательностью  семьи Пушковых были три конопатых брата и синий облупленный мотоцикл ИЖ-49. Братьев мы описывать не будем, поскольку сегодня все внимание было отдано мотоциклу. Главное, что он иногда все же заводился. Красуясь во дворе, вымытый и блестящий, он светился синей краской и убеждал всех на него никогда не садиться, поскольку сидений у него не было. Но желающих нарушить это правило было уйма! Правда, оседлать его и поехать мало кто решался, тяжелый он был, и рычал как медведь в берлоге! Но посмотреть, как это делают другие, желающих было предостаточно. И еще у  Пушковых был турник! Никто из братьев на него не лазил, да и прохожие на него особо не зарились, поскольку, чтобы дотянуться до перекладины, нужен был чурбан под ноги! Но зато на всю улицу это был единственный турник. Еще у Пушковых была качель! Не фанерка на веревочке, а настоящая качель в крытом дворе! Толстенная доска длиною в три метра была подвешена на стальных цепях  за балку под крышей! Вся кампания запросто на ней размести-лась! Пушок и Полуня встали на ее концах, чтобы раскачать, и вскоре качель с визгами и воплями стала взлетать выше горизонта!
; А я все сидел и думал, ; орал с восторгом Мишка, ; неужели нам этот Ильин дороже дружбы!..
Он запнулся и покраснел. Негоже пацану было говорить такие слова.
; Да ну его, этот подвал, ; поддержал Мишку Пушок, ; я так думаю, что пора нам свой лабиринт копать!  И это была высшая степень доверия.
Для ясности надо сказать, что зима на Урале снежная, но в промышленных зонах лес вырублен на больших участках,  и там вьюга наметает такие сугробы, которых больше нигде встретить нельзя. Толщина покрова достигает восьми, а то и десяти метров, это ли не раздолье для фантазии. В слежавшемся снеге ребятня копает многоуровневые огромной протяженности лабиринты, пройти которые может только посвященный. И упаси бог постороннему попы-таться найти в чужом лабиринте выход: замерзнуть не замерзнет, но жизни ему не хватит ; с тоски помрет!
Карманов согласно кивнул, но вслух добавил:
; У нас сейчас времени мало, а лабиринт уже готовый есть, только чужой он, видимо ; раз заблудились мы в нем. Давай, Клепик, свою информацию.
Качель уже остановилась и посерьезневшие ребята с любопытством уставились на Витьку.
; В общем, так, мужики, ; начал Витька, ; ездил я на днях в наш райцентр Кушву и по-сидел в читальном зале со старыми подшивками газет. Есть кое-что интересное. Сначала нашел одну заметку в «Гороблагодатском вестнике» от 21 сентября 1918 года. В ней сообщается, что в Баранче на заимке под Вознесенской горой разгромлена банда белогвардейского есаула Вер-ника. Сам атаман скрылся, но его поимка – дело времени.
; Знаю я, где эта заимка! ; с горящими от возбуждения глазами, перебил Санин. ; Там теперь склад заводского подсобного хозяйства.
Но на него зашикали, и Гришка замолчал. А Клепиков продолжил свой рассказ:
; Информацию эту я переписал так, на всякий случай, а потом уже в той же подшивке читаю, что недалеко от деревни Серебрянка банда Верника разграбила обоз, который в помощь Красной Армии собирал весь Гороблагодатский уезд.
Витька заглянул в бумажку.
; А в обозе том было восемь пудов серебра, два пуда золота, шесть фунтов платины, двадцать фунтов уральских камней-самоцветов, да четыре подводы с продовольствием. Глянул на число – 10 ноября 1918 года. Но самое главное в заметке говорилось, что Верник – это кличка, под которой скрывается белогвардейский офицер Ильин.
Гришка неприлично икнул!
; Сколько ты сказал золота, да серебра было?
;  Восемь пудов серебра и два пуда золота! ; машинально ответил Клепик.
; Сколько же это по-русски килограммов будет? ; и Гришка принялся что-то подсчиты-вать в уме.
; Сто двадцать восемь серебра и тридцать два золота! ; тут же выдал Витька, я уже все подсчитал.
Санин округлил глаза и присвистнул:
; Вот это да! Это сколько в деньгах-то?.. 
Но этого никто не знал. Да и куда могли бы  школяры девать столько металла, даже если бы его и нашли. Все это понимали, поэтому главным желанием, было скорее распутать  весь клубок. А помечтать, ну так какой же путный пацан помечтать не может!
; Вот это шанежки!  ; протянул Полунин. ; Выходит, именно этого Ильина поймали и посадили, раз Утюпин так говорил! Кто же тогда в подвале умер?
Повисло молчание, пораженные ребята не могли сразу сопоставить все факты, чтобы сделать выводы. Наконец, Клепиков продолжил:
; Самое странное во всей этой истории это то, что Ильина посадили. За такие дела чека в то время не церемонилась – сразу к стенке!
; Я то же самое подумал, ; поддержал его Сашка, ; путает что-то Утюпин или темнит!
;  А может в подвале совсем другой Ильин, фамилия-то довольно распространенная!
; Может быть и другой. Только у нас уже есть этот другой, помните, который в книжке был?
;  Предположить можно всё! Но в подвале, куда мы лазили, продовольствие было. И очень много.
; Так Утюпин же ясно сказал, что купец Спицын в 1918 году белогвардейский мятеж готовил. Его самого, видимо, обезвредили, а вот оружие и продовольствие не все нашли. Лавка-то до революции ему принадлежала!
; Да шут с ними со Спицыными этими! ; раскрыл, наконец, рот Гришка.
Пока все дискутировали, он успел найти для себя главное во всей этой информации и теперь пытался донести его до остальных.
 ; Они давно уже на том свете кисель пьют, а вот золото да изумруды где-то, наверное, до сих пор лежат. И, скорее всего, в тех ящиках в подвале. Предположение было вполне правдоподобным, и Санин почувствовал себя увереннее. Наплевать нам теперь на снег, давай-те сегодня же в подвал слазаем и заберем все сокровища!
; А завтра по твоим следам тебя заберет милиция, и вытрясет все, что взял, да еще в тюрьму посадит.
; За что в тюрьму-то? Я ведь не воровать пойду!
; За то, что по закону, все клады принадлежат государству!
; А мы сами заявим о кладе, и нам дадут за это премию, ; не сдавался Гришка.
; А если сокровищ там нет?..  Тогда нам дадут совсем по другому месту. Мы и слазаем напрасно, и потеряем возможность когда-либо их отыскать!
 Предположение Карманова звучало убедительно, и нетерпеливый Санин вынужден был это признать.
; Давайте, начнем сначала, ; продолжал Санька, ; Мишка с Гришкой прощупают Воз-несенку, мы с Полуниным ; пруд и стадион. Ну, а остальные сами все знают.
 Клепиков кивнул, а Пушков набычился, ему снова выпадало идти к бабке Шабуровой, а этого он никак не хотел. Но дело есть дело, и никто спорить не стал.
; Мы и заимку ту на Вознесенке обшмонаем, может быть, в ней все дело? ; предложил Гриня.
; Лучше не надо! ; поостерегся Карман, вряд ли там осталось что-нибудь интересное, чека еще в двадцатые, небось, все обыскала.
Санину и Ханину поручение было по душе. Стосковавшись по коллективу, они готовы были горы свернуть только для того, что бы этот коллектив снова не распался. Но задание казалось им чудным: прожив всю свою небольшую жизнь в районе Вознесенской горки, они даже подумать не могли, что горушка эта может представлять какой-нибудь интерес. Хотя с другой стороны, зачем бы ее контрразведчику на карте обозначать? Мишка усиленно пытался вспомнить, что рассказывал его дед, который в Гражданскую войну жил в этих местах, Гриня же решил себя мыслями разными не утруждать, резонно заметив, что тайное – оно когда-нибудь все равно само вылезет!  Он до сих пор был убежден, что найдет клад, и поэтому где именно это произойдет, для него было неважно. Больше всего он сожалел, что не успел загля-нуть в ящики, что стояли в подвале.
 После обеда того же дня, друганы, разбившись вдвоем в жидкую цепь, принялись за поиски.
 Погода – что мачеха: то снегом бросит, то тропу уведет. А намедни затеплить надумала, и оттого сугробы теперь, где с проплешиной, а где пирог слоеный, как парварда  азиатская, только белее еще. Каждый из разведчиков норовил прежде другого что-нибудь да найти, хотя, что именно искать они не знали. Установка была ; осматривать все странное: могилу, камень, крест или черта лысого… Резонно решив, что по улицам они и так каждый день ходят, прияте-ли решили обследовать крутой склон.
Вознесенская горка – самый высокий обжитой косогор Баранчи. Со всех сторон ее окружают улицы, а окрестная ребятня давно уже облазила все заповедные щели. Следопыты очень старались, но все было напрасно: как и сто лет назад внизу тулились редкие домишки, щербатые прясла, да бессмысленная россыпь заснеженных валунов. Вдалеке виднелась доща-тая недостроенная колокольня, которую возводил безбожник Виктор. Пробираясь к седым камням, ребята добросовестно счищали с боков снег, в тайной надежде найти хоть какой-нибудь знак, но все было тщетно, не хотела Вознесенка за просто так отдавать свои тайны! Тысячу лет стоит она,  как баклажан заморский, сизая до синевы, но кроме камней-бородавок ничего на ней не видно. Разве что местами, где земля летом понесла, сухостой торчит, как щетина у сторожихи школьной.
; Айда на колокольню слазаем? ; предложил вдруг Гришка, а вдруг с нее что-нибудь увидим. Он уже лазил на это странное вихляющееся сооружение и знал, что затея его беспо-лезна, но что-то манило его, притягивало, будто чужое чудачество было созвучно и его мечтам.
; Айда! ; немного поколебавшись, согласился Ханин.
Если честно, то Мишке было страшно лезть на утлую громадину, чем-то напоминавшую строительные леса, но он как всегда не устоял перед Гришкиным энтузиазмом.
Высотища! Аж язык съежился. Вниз глянешь – ничего не видать. Это если до самого верха долезешь. А коли не сумеешь, то видно все – только неинтересно. Мишка, чтобы на эту дурынду до верхушки долезть два раза украдкой, как дед учил, перекрестился. Но, видно надо было еще разок – не прохватило! Как будто кто за ногу держит. Глядит вниз, и видит, что ничего не видать. Поземка, сумерки да скукота! И зачем только птицы летают? Земля – она же только вблизи красива, а с далёка – расстрой один!..
Колокольню эту дядька Витя строил. Чудак и безбожник. Дом у него сгорел начисто. А с ним видно и душа его. В заделе ни коровы, ни курицы. Да и жены тоже не стало! Вся картоха в голбце спеклась, будто в костре пионерском – жаль есть некому! Одна икона уцелела. Кру-гом гарь, обломки, а сверху икона лежит. Богородичная. И плачет будто. Взял ее дядька Витя и с тех пор захворал. Колокольню строить начал.
 Мишка отвернул лицо от ветра, и надел варежки.
Высотища!
 Дядьке Вите по страховке денег сто рублей дали, да комнатку в общежитии. А он в са-райчике живет, горбыль бросовый с лесопилки таскает и колокольню строит. Вверх все его тянет, может к солнышку, а может к Богу. Заколодило, наверное, замкнуло где-то. Рехнулся, говорят, дядька Витя, хотя доктора с этим не согласны. Соседи тоже вроде прониклись, кто чем помогать норовят. Только после каждой помогухи у дядьки Вити от похмелья висок тикает. Иногда словно часы с кукушкой, но чаще как Биг-Бен заграничный. Так и лупит по седой голове.
Ханин повернулся и пошел по настилу на сторону Гришки.
Высотища! Так бы и сиганул вниз!.. Только боязно землю загадить. И за дядьку неловко: экую махину вознес, а в Бога  не верит. Для Гельки, говорит строю, для дочери! А зачем Гельке его колокольня? На весь окрест звонить, что она гулящая?.. Так для этого никакой колокольни не надо – и так все знают! А дядька ее, как и в детстве, Ёлкой кличет. Ёлка – она и есть елка, на нее же всю жизнь украшения развешивать нужно! Мужьям не хотелось, а дядька Витя не успел. Надорвался.
Высотища!
Даже могилки его не видать! Ни креста, ни камушка. А откуда им взяться, когда денег нет! Разве что колокольню продать. Да только кто ее окаянную купит!..
              Ребята торопились домой, решив напоследок еще раз обежать Вознесенку.  Привычно разделившись, они отправились каждый своей дорогой. Ханин пошел верхом, а дружку его пришлось спускаться, чтобы расширить площадь поиска. Мишке идти было ближе. Он шел по малому кругу, поминутно оглядываясь на бредущего в отдалении дружка. Шагать было тяже-ло, едва смерзшийся снег легко проваливался и ощутимо сдерживал движения. Ханин уныло тащился, волоча за собой свою беду. Беда хлюпала, чавкала и, высунув языки ботинок, разма-шисто разбрасывала по снегу скукоженные концы коричневых ханинских шнурков. Эх, Мишка, Мишка! Про всему выходит, колокольня – это твоя звездная высота, потому что шнурки никогда не пустят тебя выше!..
Гришка бежал резвее, и хотя было уже почти темно, заблудиться он не боялся. Да и где на Вознесенке заблудишься? Разве что в Нижний Тагил пойти – вон он на горизонте. Там,  хорошо, народу много, и каждый день все на трамваях ездят. Как с утра сядут, так целый день туда-сюда и катаются! Гришка сам это видел, когда ездил на базар с отцом покупать сбрую для Чубарого. И еще от заводов у них воздух оранжевый, а на базаре леденцы продают на палоч-ках, и мороженки-эскимо! Гришка нахмурился. Ну и ладно, зато у них нет тайги, и семечки по талонам!.. Он крепче сжал остроконечный крест, выпрошенный у Карманова на время. Может что-нибудь в голову путное придет! ; сказал он при этом. Путного ничего не приходило, зато беспутных мыслей было пруд пруди. Да только зачем они настоящему следопыту!
На улице совсем стемнело. Гришка зябко повел плечами и, в последний раз обернув-шись на упорно молчавшую гору, направился к дому. Он шел, проваливаясь в глубокий снег, и мысли у него были мрачные, как окружавшая его тьма. Впереди светились окна проморожен-ных улиц, а по Гришкиным следам молчаливой огненно-рыжей тенью скользил угрюмый одинокий пес…


На другой день уроков было немного. Но по их окончанию мнения малого совета раз-делились. Одни орали, что нужно на стадионе копать, другие, что Вознесенку обшмонать сверху донизу.
; А чего ее шмонать-то? ; вяло огрызались друганы. ; Круглая она, как чирей на носу, и снегу на ней невпроворот. Да что вы  Вознесенку не видели?..
В конце концов, остановились  на том, что у них еще доступным остается стадион, и вечером они всей командой туда сходят и на месте оценят ситуацию.
Карманов уже подходил к дому, как вдруг увидел на снеговом отвале, сделанном буль-дозером при чистке дороги, знакомую девчоночью фигурку. Валька Рыжикова сидела верхом на снежном коме и готовилась съехать с него на своих штанах.
; Ты чего здесь делаешь? ; удивился Сашка, он уже успел подзабыть свою встречу с этой девчонкой.
; Тебя жду. Мне дядька Худояр сказал, что ты скоро из школы придешь, вот я тебя и до-жидаюсь.
Карманову было неловко разговаривать с маленькой девчонкой на виду у соседей, и он грубовато спросил:
; Чего тебе от меня надо?
; А я тебе рыбок принесла. И Валька полезла куда-то к себе за пазуху.
 Карман поморщился. Сейчас эта девчонка на смех всей улице начнет предлагать ему дохлых ершей, которых она насобирала на пруду в старых лунках. Но девочка неожиданно достала из-под пальтишка свернутый лист бумаги. Развернув его, она протянула Саньке ли-сток, очевидно вырванный из какого-то учебника:
; Вот они, глянь-ка? Подросток посмотрел на бумагу и увидел на ней выразительную жанровую зарисовку. Посередине был нарисован стол, на котором художник простым каран-дашом изобразил рыб. Их сразу можно было узнать. Это были полосатые окуни, и у каждого в плавнике был зажат граненый стакан. Одни из них, с широко открытыми ртами, весело смот-рели на Карманова, словно изумлялись нечаянной встрече, другие лежали на столе и грациоз-но извивались. В углу рисунка, на полях страницы красовался колючий ерш с балалайкой подмышкой и улыбкой до самых жабр. И не нужно было гадать, что ерш в дробадан пьяный.
; Это папка мой! ; пояснила Валька.
Сашку позабавила детская фантазия, и он спросил:
; Сколько тебе лет?
Девочка мгновенье раздумывала, а  потом подняла покрасневшие руки и, поколебав-шись, показала семь пальчиков.
; Тебе уже семь лет? ; уточнил Карманов.
Рыжикова кивнула.
;  А почему ты в школу не ходишь?
; Мне только недавно исполнилась, а в школу меня записать не успели! ; уверенно рас-сказала она.
Сашка еще раз посмотрел на развеселый рисунок.
; А что это у тебя на картинке все окуни со стаканами?
; Брагу пьют, они ведь уже совсем большие – им можно!
И со знанием дела, серьезно добавила:
; Рыба посуху не ходит!..
 Справа на дороге показалась ватага ребятишек, спешащих домой из школы, и Сашка за-суетился:
; Ты давай, иди сейчас домой, а я к тебе завтра зайду и бумаги для рисования принесу? Девочка кивнула головой и озабоченно спросила:
; Ты бумагу из хуторского магазина не приноси – она масляная! Ты лучше на Борке по-проси, там тетенька добрая.
; Причем здесь хуторской магазин, откуда там бумага?
Рыжикова удивленно на него посмотрела и словно маленькому начала объяснять:
; Папка раньше приносил бумагу, в которую маргарин заворачивают, но на ней не ри-суется. А теперь я у тетеньки Кати прошу в хлебном магазине, там маргарина нет ; только крупа!
 Сашка поморщился, а потом, увидев, что компания ребят совсем близко, развернул девчонку за плечи и легонько ее подтолкнул:
; Иди, давай домой, я к тебе завтра приду!
И он, чтоб избежать лишних вопросов, поспешил к дому. Валька остановилась и вдо-гонку ему крикнула:
; У нас в сенках дверь настырная, так ты ее шабаркни снизу валенком – она сразу рас-топырится!.. 

А на стадионе вечером – мать честная!.. Заграница, да и только! Каток – будто зеркало в хрустальной раме и светло, как днем! Мороз ; градусов двадцать, но народу – тьма! Прет в ворота, а то и в дыры, будто и не бывшее кладбище это, а Монте-Карло какой! Кругом музыка, и сквозь щелястый забор яркий свет так и брызжет на поселок сытым западом. И уж чтоб совсем заграницей казаться, на стадион лимонад «Саяны» завезли, и прямо в раздевалке напро-тив женского туалета на разлив продают. А все удовольствие тебе пять копеек стоит. Но на льду все равно интереснее, хоть на коньках ты, хоть без них, все равно кататься можно. Вокруг толчея и суматоха: кто коньками восьмерки чертит, кто в чехарду играет. На столбе репродук-тор, словно собака баскервильская с цепи сорвалась, и ну шлягерами по ушам! То «Калинкой» ностальгирует, то «Кукарачей» тормошит, а если вдруг домой уже собрался, то «Последнюю электричку» на посошок завернуть может. Хотя какая там электричка, на нее деньги нужны, а здесь не знаешь, как на стадион попасть!
На каток просто так не ходят. Сначала деньги копят. Вход в полном удовольствии 15 копеек стоит. Можно, конечно, через забор сигануть, и если на охранника не нарвешься, то считай, что повезло. А если нарвешься, то, значит, повезло охраннику, потому, что за каждого безбилетника ему благодарность объявляют,  а она у всех работяг в почете – дороже любой премии!
Но сегодня вечер у ребят удался. Просочившись поодиночке, они вальяжно расположи-лись на дощатой трибуне, и благосклонно наблюдали за вечерней светской жизнью Баранчи. На блестящем зеркале льда катался народ. Его было тьма, и, чтобы не сталкиваться друг с другом, всё движение было организовано по часовой стрелке. И только настырные пацаны, играя в пятнашки, шмыгали во все стороны, постоянно нарушая эту размеренность.
Настроение уронил Пушков. Он пришел последний и сходу сообщил:
; Мужики, на стадионе ашки, и явно что-то вынюхивают!
 Сигнал был тревожный, после того, как Санин на сборе произнес фамилию Ильина вслух, определить особого труда не составляло, что шестерка ребят кого-то ищет. Интерес к нашим героям сразу же возрос, и им теперь приходилось быть вдвойне осторожнее. Особенно почему-то начал проявлять свой интерес их сосед, дед Егор, который тоже жил на Борке, и с которым до этого у ребят никаких дел не было. Напротив, раньше старик частенько ругался, когда они с компанией катались мимо его дома с горы. Теперь же он не только стал здоровать-ся, но и ни разу не отругал их за те же проступки. Интерес проявлялся к ним и в школе. Мало того, что в классе стали частенько интересоваться, что это у них за дружба такая, так еще и ашки уже не один раз пытались сунуть нос в их дела. Вот и сейчас, было похоже, что малый совет снова в центре их внимания.
; Точно, ребята, ; тут же сориентировался Гришка, ; вон, кажись, их коньки лежат. Я еще у входа Чиптяса заметил в розовых гетрах. Идет фертом, а мослы враскоряку, как будто в штаны напрудил.
Серега Чиптясов относился к активистам ашек, и повсюду совал свой нос. Был он из семьи обеспеченной, и этим здорово кичился, поэтому ни в какую компанию его не принима-ли. Чтобы хоть как-то самореализоваться, он вечно что-то вынюхивал, и благодаря полученной информации хоть ненадолго, но оставался в центре внимания.
; А вдруг они под трибунами подслушивают?
; Всем тихо! ; мгновенно среагировал Карманов. ; Выходим на лед!
; А с Чиптясом как? ; поинтересовался Пушков. ; Он же сейчас тоже на лед выползет, и рядом крутиться начнет!
; Не боись, не выползет! ; многозначительно хмыкнул Санин, и, прихватив дружка, направился к имуществу предполагаемого противника.
 Коньков оказалось двое. Добротные «канадки» с черными ботинками из глянцевой кожи были мечтой каждого пацана. Вторые коньки были явно заграничными, и особого интереса не вызывали. На всякий случай приятели решили нейтрализовать обе пары. Гришка взял ботинок, и быстро сделал на нем «сухарик». Делается он так: шнурки сильно затягиваются, чтобы в ботинок не пролезла нога, после чего у самого основания делается крепкий узел, который поливается слюной, в злостном случае другой биологической жидкостью. Мороз за полминуты сделает все остальное. Теперь, чтобы надеть ботинок, нужно развязывать шнурки зубами. Но кто рискнет засунуть веревки в рот, когда они в моче?..
Мишка был не так кровожаден: он взял вторую пару коньков и пару раз провел краями лезвий по торчащему здесь же валуну. Дальше  можно было не беспокоиться.
; Ну что, мужики, делать будем? ; спросил Карманов, когда они все собрались на льду. ; Подвал мы потеряли, на Вознесенке ничего не нашли, теперь в поселке остаются только обозначенные на карте стадион и пруд. Причем пруд, похоже, до весны тоже придется отло-жить.
; Почему отложить? ; засомневался Санин.
; Потому что замерз он сейчас!
; А ты сокровища, что ли на дне собрался искать, может быть у тебя и акваланг есть? Надо наоборот пока стоит лед весь пруд облазить. Например, на Лисий остров сходить.
Мимо них скользнули силуэты. Все мгновенно замерли и, переглянувшись, подумали одно и тоже. 
; Да это же Боброва с Предохраниди! ; ахнул Гришка.
Девушек было не узнать в пушистых шапочках, облегающих свитерах и спортивных брюках, они казались пришедшими из кино. Взявшись за руки, девушки двигались красивой змейкой, грациозно объезжая едущих впереди. Вся компания замерла от восхищения.
; Во дают! Ты так умеешь? ; толкнул Санин своего дружка.
; Не-а, так не умею, они же в кружок ходят, по фигурному катанию. А я зато лесенкой могу, и дорожкой…
 Но Пушков вернул всех на землю:
; Давайте, мужики, по делу говорить! Все тут же встрепенулись.
; А ну-ка, Карман, достань карту! Давайте еще раз посмотрим. Что ты там Гринька про Лисий остров говорил? Ну, точно! Как же мы сразу-то не подумали.
Полунин развернул листок, ; и радостно ткнул Санина в бок.
 ; Молодец, Гришкец, в корень глядишь! Видите, на схеме крест стоит примерно там же, где остров, значит мы на верном пути. Давайте завтра стадион осмотрим, сейчас темно, и народу много, а потом экспедицию на Лисий остров снарядим.
В это время на трибуну выскочили Чиптясов, а с ним какой-то незнакомый толстый мужик. Как потом оказалось, тренер по фигурному катанию из Нижнего Тагила приехал поделиться мастерством, а заодно подучить Чиптясова всяким конькобежным премудростям. Подошли они к своим конькам, Чиптяс перед толстым  лебезит, пимами елозит, садитесь, мол, Егор Палыч, на мой валенок, а то здесь снег кругом. Хвать коньки – а там «сухарики» на обоих ботинках! Серега хорошо знал, что это такое. И теперь не объяснить ему тренеру, что кататься раздумал, и валенок свой из-под тагильского назад брать совестно. Стоит Чиптяс на одной ноге, как журавль на кочке, и от злости свободной ногой иероглиф матерный чертит.
Но тренер переобулся быстро. Коньки у него заграничные, добротные, только вот кам-ню-то, по которому ими елозили все равно с Ливерпуля они или с Череповца. Толстый на лед выпорхнул, толкнулся и сразу тулуп решил замастырить, знай, мол, наших! Но вот ведь неза-дача! Конек у жирного ерзнул, и подавился ледовой крошкой – сточил ему Мишка край-то! Тут уж не до тулупа, дохой бы обойтись, но дохи тоже не получилось: подломились ноги, как макаронины и вся эта туша об лед хрясь!.. Народ ахнул, конец радостям зимним! Да нет, поутру ямину заделали, и снова лед, как стекло!..

На другой день Карманов, Пушков и Полунин собирались еще раз сходить на стадион, но неожиданно после уроков влетела вожатая Виолетта. Надо сказать, что ходить она вообще не умела: рыжая, остроносая, как птица-ржанка, она весь день порхала по школе, каждый раз неся в клюве, свежую весть.  Вот и сейчас она сходу сообщила всем, что за хорошо проведен-ный сбор к юбилею Октября, школе выделена коллективная путевка на теплоходе в город Ульяновск, и вчера на педсовете решено было, что получит ее тот класс, который к концу учебного года соберет больше всех макулатуры.
; Ура! ; заорал Санин. ; Да я вам целую телегу приволоку!..
 Но его перебил Вовка Ершов:
; Виолетта, это что же получается: путевка выделена за уже проведенный сбор, а чтобы ее получить, надо опять вкалывать?
;А тебе, Ершов, только бы ничего не делать! Вся страна работает, не покладая рук, а ты демагогию разводишь. Впрочем, ты в Ульяновск можешь и не попасть, будет учитываться успеваемость, а у тебя она всю жизнь хромает!
; Подумаешь, Ульяновск, – пробурчал Вовка, ; эка невидаль, я лучше летом на подсоб-ное пойду, да на сапоги заработаю. Себе и матери…
Но его никто не слушал, народ обсуждал новость. Многие  ликовали, будто уже ехали на теплоходе. Напоследок Виолетта всем пожелала:
; Давайте, ребята, дерзайте, все в ваших руках!
И, полыхнув пожаром шевелюры, улетела зажигать другие сердца.
Класс задвигался и заухал, как будто поездка – дело уже решенное. Большинство из ре-бят не выезжали дальше Баранчи, или райцентра Кушвы, поэтому в их представлении по красоте и недосягаемости город Ульяновск находился где-то между Копенгагеном и Сингапу-ром, и теперь стоило только подождать, и сам Ильич с протянутой рукой будет встречать их со своего постамента на набережной далекой реки. Даже Пимкина проявила интерес, и достала из портфеля атлас контурных карт по географии. Но поскольку контуров славного города на Волге в ее картах не оказалось, Танькин интерес быстро переключился на баранку, которую она вместо Ульяновска попутно нашла на дне.
 В прежние времена такая заманчивая перспектива не оставила бы равнодушными наших героев, но теперь, когда у них была своя тайна, происходившее событие казалось им хлопотным и ничтожным.
Наконец, страсти улеглись, и возбужденные семиклассники разошлись по домам. Кар-манов, Пушков и Полунин, как и договаривались, снова отправились на стадион.
Улица супилась падергой, и каток будто вымер. Это было на руку нашим героям, и они не спеша, двигались к своей цели. Погода была и впрямь барахло! Снег скулит, да кобелем скачет! И хватает тебя и сечет по рукам да по мордасам! И не совестно ему, что героя в тебе убивает! Без пяти минут ведь героя-то! ; А так весны хочется! Пушков даже глаза закрыл. ; Вот придет она, принесет почек березовых да ольховых шишек!.. Зарыл бы носопырь в них, да и нюхал до одури, до колик, до сумасшествия!.. Только вот пока зима на дворе!

После вчерашнего вечера стадион казался заброшенным, и тройка следопытов реши-тельно проследовала вдоль забора. Снегу было много, и ребята, обогнув трибуны, побрели к самой отдаленной части спортивного заведения. Место было пустынное. Снежная поверхность выглядела целомудренной, и только местами из нее торчали еловые пни да остатки каменных могильных плит, на которых при желании можно было прочесть надгробные надписи.
; Потапов, ; промычал Пушков, ; год рождения не прочитать, а скончался в 1923 году. Значит, точно в Гражданскую войну здесь кладбище было.
; А то!.. ; ухмыльнулся Полунин.
Пошли дальше. В углу, который был обозначен на схеме, сохранилась только часть чу-гунной ограды со столбом. Никаких памятников поблизости не было, Карманов на всякий случай поковырял снег носком ботинка, но найти ничего не удалось.
; Если хотя бы знать, чего мы ищем!
; Ну, не раскопки же здесь вести! Да и время неподходящее.
 Пушков подошел к ограде, попинал ее валенком и удрученно добавил:
; Дохлый номер, и могил здесь никаких нет, все срыто!
 Сашка Карманов достал из портфеля карту и еще раз ее оглядел:
; Мужики, ; как вы думаете, почему на карте крест стоит прямо на углу кладбища?
; Ясное дело, указывает на какое-то место у края.
; Ну, так и рисовали бы крест у края, а то самый угол метят!
; Стой! ; встрепенулся Полунин и, резво поднявшись, двинулся к металлическому столбу.
Очистив от снега массивное основание, он кивнул Шурке. Тот с интересом наблюдал за Толиком, но понять ничего не мог. Полуня снова показал рукой на столб, тот был круглый и граненый как стакан. Внушительный низ сужался и на высоте человеческого роста заканчи-вался четырехугольной площадкой, которую венчало овальное украшение в виде кедровой шишки. Полунин хитро посмотрел на друзей, и, еще раз постучав кулаком по столбу, много-значительно произнес:
; А ведь он внутри-то пустой!
 Сашка, сообразив, что к чему, тут же завелся:
; А ну-ка подсадите меня!..
 Взобравшись на руки Пушкова, он стал обследовать рифленую шишку. Та и впрямь оказалась инородной и вставлена была в отверстие с заклепкой. Карман подвигал шишку, покачал ее, но снять не мог: для этого нужно было вынуть заклепку, а здесь без инструмента было не обойтись. Спрыгнув вниз, Сашка с жаром заговорил:
; Точно, мужики, крышка эта снимается, нужно только заклепку вынуть. И ее, похоже, уже когда-то снимали: шляпка у нее будто зубилом сбита! Здесь инструмент нужен.
Давай завтра принесем инструмент, и все сделаем! ; предложил Шурка.
; Завтра  может быть поздно, видишь, как мы везде наследили! А вдруг кто опередит?..
 Конечно, все это было чушью: кому придет в голову снимать с чугунного столба ка-кую-то шишку, если она стоит здесь уже лет сто! Но ребята поспешили согласиться с Кармано-вым, им тоже не хотелось ничего откладывать.
; Не успеем только, ; засомневался Шурка, ; до дома далеко, пока туда-сюда!..
; А мы домой и не пойдем! ; выдал Санька. ; У меня недалеко здесь, сразу за лавами дядя живет, у него и одолжим на часок инструмент…
 Почти бегом все трое двинулись к лавам.
Дяди дома не оказалось, тетки тоже. Дом был на замке, и дело принимало никчемный оборот.
; Ну, что, Карманыч, – облом!  Пока к себе сбегаем, стемнеет уже!
; Айда к дядьке в сарай, ; вдруг решил Сашка, ; я знаю, где у него инструмент лежит.
Перевалившись через забор, ребята быстро подошли к постройке во дворе, на которой висел замок. Впрочем, замок оказался незапертым и открывался одной левой. Но вот старень-кий шпингалет на двери, приваренный к железяке, открываться никак не хотел. И так уж его ребята, и этак – ерепенится, да и только!
Надо сказать, что шпингалет – изобретение старое, а потому хорошо изученное. А если за дело берется Пушков, то проблем совсем не бывает! Ничего сложного в нем нет: два винта да затвор с ручкой, щелкай ручкой вперед-назад – и все дела! Только почему-то не двигается она – не шевелится даже! А дело зимой. Мороз в минусе градусов под сто! Но это если по Фаренгейту считать, а по-нашему, как потом ребята прикинули – еще крепче было. Примерз шпингалет, закуржавел, и сколько его не уговаривали, открываться не хотел. Немецкое изоб-ретение на русском морозе никак не хотело клацать, видимо в генах у него прочно сидело: в России только раз клацнешь, и бежать тебе потом до Берлина! Но открыть-то его ведь надо? Подул Шурка Пушков на пальцы, потом на штуковину чертову, а тому это, что сугробу грелка! Решил тогда Пушок его измором взять: дышал на него, дышал, а потом в запале взял и чмокнул его в сустав железный. Никакой пользы, только прикипели пушковские губы к шпингалету намертво. Домой не уйти, и жить так мочи нет! И не поймешь ведь, чего эта немецкая зараза от Шурки хочет! Толи Пушок ей понравился, толи за блицкриг отомстить решила!
Описывать подробно не стану – дело препоганое, но только Карманов, чтобы помочь Шурке решил теплой водой его полить. Но воды-то нет, за ней аж вон куда бежать надо! Растопил Карман снегу во рту – горячо стало, и давай поливать ею Пушковы губы, потом еще и еще, Только смотрит, а железяки и не видно совсем, стоят только Сашка с Шуркой приморо-женные нос к носу и дурными мордами своими шпингалет чмокают – оторваться не могут!
Кто знает, что  бы с ними было, если б не Полуня? Ведро чая с малиной ему бы за ребя-чьи жизни поставить! Видит такое дело, и ну железяку ту рукавицами шерстяными тереть. Да быстро так! Отогрелся шпингалет, оттаял, а заодно и ребята. Стоят, болезные, и счастье в глазах, что отклеились! Губы раззявлены чуть ли не до бровей,  как тюльпан-перестарок, и в глаза друг другу не глядят. Но не струсили ведь, не сбежали: рожи в варежки, инструмент в руки и айда на стадион!   
По всему было видно, что в их отсутствие никто к столбу не подходил, да и кому он нужен? С дороги его не видно, а притащиться сюда просто так – фантазия подмороженная! Взобравшись на принесенный ящик, Карманов щипцами попытался вытащить штырь заклеп-ки. Но тот проржавел и отламывался кусками.
; Дай-ка я! ; предложил Шурка и, встав на ящик, быстро оценил ситуацию. ;Ты зубило взял?
; Не нашел я зубило!
; А гвоздь какой-нибудь есть?
; Нет!
; Жаль, тогда давай щипцы!
Пушков вставил один конец инструмента в гнездо со штырем, а по другому сильно уда-рил. Заклепка со звоном провалилась внутрь. Шурка взялся за шишку и повернул ее. Рифленый овал скрипнул и сдвинулся со своей оси. Вытащив украшение, Шурка убедился, что оно монолитное, но в столбе, как ребята и предполагали, было отверстие. Пушок сунул туда руку и похолодел:
; Есть! ; сдавлено выдавил он. Подсади меня, а то руки не хватает!
Карман быстро  подставил плечо, и Шурка, сунув по локоть руку, вытащил из столба жестяную банку. Посудина была легкой и казалась совсем пустой. Пушков приподнялся еще выше и заглянул внутрь. Но больше в полости ничего не было.
; Давай сюда эту шишару, поставлю на место, чтоб никто ничего не понял!
Добытая банка казалась очень старой и была сплошь покрыта ржавчиной. Когда-то на ней были рисунки и надписи, но теперь можно было только прочитать: « ТЕСТОВЪ и К»  СЛАДОСТИ. Не сумев открыть крышку, Карманов разрезал банку ножом. Трухлявая жесть поддалась легко, словно картон, и тут же доверчиво вывалила свое нутро. Внутри оказалась свернутые в трубочку две пожелтевшие брошюры. Карманов развернул рулон, и все увидели, что первой была тетрадь в коленкоровом переплете. Перелистнув ломкую обложку, ребята увидели написанную крупными буквами надпись посредине листа. ДНЕВНИКЪ прапорщика Ильина Н.П. 1915 годъ, г. Тверъ.
; Точно, мужики, это офицера занычка! Странно только, он же  вроде поручиком был?
; Так ты на год посмотри ; 1915, а документы у него в подвале были от 1918, он за три года, наверно повышение получил.
; Ладно, потом разберемся!..
Второй брошюрой была маленькая книжка, на обложке которой с трудом, но все же можно было прочитать: А.Н. Будищевъ, Избранные рассказы. Внизу значился год 1913. Карман недоуменно посмотрел на Пушка, тот на Полуню.
; А ты полистай ее, полистай! Но внутри книга сохранилась еще хуже, От сырости страницы ее слиплись, и раскрываться не хотели. На тех же, которые все же удавалось от-крыть, текст не читался совсем. Строчки расплылись и превратились в грязные полосы. И только изредка можно было прочитать названия, написанные крупным буквами.
; Вот тебе на! ; удрученно протянул Пушков. ;Такую рухлядь даже в макулатуру не примут!
Карманов, продолжая рассматривать упрямые страницы, вдруг прочитал:
; Евтишкино дело.
;  Что ты сказал?
; Заголовок видишь? Евтишкино дело.
; Стоп! Евтишку мы уже проходили! Может быть, это та самая книга? Помните листок с картой? Давай полистай ее, есть ли в ней страница тринадцатая?
С трудом ребята раскрывали страницы. Номера их так же были размыты, но вместо ше-стого по счету листа из корешка книги торчали обрывки.
; Все сходится!  ; констатировал Толик. ; Все книги начинаются с третьей  страницы, значит, это та самая книжка, на которой нарисована схема, и составляли ее здесь в Баранче, а не привезли с собой. В этом случае не нужно было тащить всю книгу.
; А почему саму книгу не выбросили, а спрятали?
; Значит, нужна она была тому офицеру. Слушайте, а что если эта книга является клю-чом к шифру на схеме. Помните, там полно цифр, а буквы всего три?
; Я думаю, что дневник нам больше поможет. Только бы его открыть удалось.
; Даже если мы все это откроем, все равно не сумеем ничего узнать, ; огорченно произ-нес Карманов, ; потому что прочитать книгу не удастся.
; Ну не скажи! ; ободрил его Полуня, ; главное мы знаем, как называется книга, а найти ее будет проще в библиотеках, чем на кладбище! А кроме того у нас его дневники, а в них он наверняка написал, зачем к нам пожаловал.


Глава седьмая.
Познавательная.

Эх, Борок, Борок ; косогор на берегу Актая! И кто только имя тебе такое выдумал? Бо-рок – это ведь от бора, наверное? Но какой же ты бор, если на тебе отродясь ни одной сосны  не росло, а на вершинке плесень ; и та не приживается? На восток огороды да пашни застаре-лым рубцом  пузырятся, а ниже сплошь до самого Хутора  ухабы да кочки! Зато с другой  стороны, от Актая – места ягодные, по склону березки шепчутся да валуны лежат ; бока греют. И только ящерицы теплыми вечерами выползают из нор и греются на них, и топчутся, и трут их ленивые спины!.. Славный ты, Борок! Но сколько не скажи о тебе, все равно мало будет, вроде нет ничего в тебе особенного, а сопливится как-то да щемит внутри! Будто родню свою ненароком вспомнил.
А ведь рассказывают, когда-то на Борке родник был. Не верите, Шабуриху спросите! Услышал раньше ; тоже бы не поверил! Но старики говорят, что однажды на склоне вдруг ключ забил. Это на пригорке-то! Народ тачками бидоны домой возить стал, мол, вода та це-лебная очень. Да только домыслы все это! Вода там вонючая была и с осадком. Не то, чтобы бесполезная – скорее наоборот! Если, к примеру, свинью соседскую напоить, чтоб грядки не портила – к выходным сдохнет! Полы, упаси бог, водицей этой помоешь – к пасхе точно сгниют!.. Воду, конечно, домой брать перестали, но у всех невдомек в голове остался: с чего это на горушке вдруг вода пошла?
А все было просто. Впадина под землей в камне когда-то на склоне образовалась, и ко-пилась в ней вода и гнила сотни лет, наверное! А потом переполнилась и верхом пошла. Вытекла вся, и нет ее больше. Я, потом, чтобы это место найти, все колени стер, но даже приблизительно не могу вспомнить. Молчит Борок, будто тоже забыл, будто и не было ничего вовсе!
Нужно сказать, что четверо из наших героев именно на Борке живут, а значит, и штаб там свой устроили. Места у них постоянного не было, вот и приходилось, если не в школе, то дома у кого-нибудь собираться, а то и на улице вопросы свои обсуждать. Сегодня малый совет заседал у Карманова. Дом у них был большой на улице Калинина, а у Саньки имелась своя комната. Когда компания завалилась в двери, в прихожей сразу стало тесно и шумно. На кухне сидели Сашкины родители: тетя Надя с дядей Толей квасили капусту. Отец нарезал кочаны, а мать рубила их в корыте. Ребята разделись, и только тут Мишка спохватился:
; А что это у тебя Карманыч, предки капусту так поздно рубят? Мои еще в октябре по-солили?
Остальная компания тоже повернулась к хозяину с немым вопросом. Но Кармановы старшие знали, что они делают. Ноябрьский посол капусты был самым поздним и назывался зимний. Это была фирменная кармановская  капуста, которую раз попробовав, забыть уже было невозможно. И в этом был особый секрет. В октябре Кармановы в огороде срезают последние                кочаны капусты сорта Басановский, здесь главное, чтобы не было сильных заморозков, иначе ничего не выйдет. Но и рано срезать тоже нельзя. Неболь-шие утренники должны слегка обжечь кочаны, подсушить их. Затем срезанную капусту дядя Толя подвешивал за кочерыжки в подполе, обернув пористой бумагой. В ноябре наступали морозы, и хозяин после первых же запасался чуть тронутыми морозами яблочками-ранетками, которых много было в местных скверах. Вот и все секреты. Хотя нет. Вывисевшиеся кочаны Кармановы поочередно рубили в корыте сечкой, а это было большим искусством. Чтобы готовый продукт получался тонкой соломкой, капусту нельзя было перемешивать в корыте, а удары сечкой должны быть строго параллельны. Затем в нашинкованный продукт добавлялись соль, нарезанные ранетки и придавленная брусничка. Через неделю даже запах капусты зимне-го засола вызывал обильное слюноотделение.
Получив исчерпывающий ответ, ребята начали обсуждать свои дела. В избе было тепло и уютно. Пахло щами, постиранными задергушками  и ладаном из лампадки, отчего сразу же тянуло в сон. Но спать было некогда. Дневник офицера открыть пока не удалось. Все страни-цы в нем слиплись от сырости  и чтобы добиться результата, требовалось терпение и сноровка. За дело взялся Клепиков. Он выведал у старых библиотекарей, что книгу нужно высушить, причем медленно поднимая температуру, иначе страницы склеятся намертво. Этим он теперь и занимался. А вот книгу Будищева за эти дни не только по страницам ; по буковкам разобрали. Труха одна и по сути, и по содержанию. Текста почти не разобрать, а в конце, где местами это удается речь идет о барыньках, дворниках бородатых – кому теперь это интересно? Рассказ про Евтишку прочесть так и не удалось, разобрать можно было только название.
; Но ведь должен же быть какой-то во всем этом смысл? ; уже в который раз спрашивал всех Карманов. ; Почему он именно из этой книги лист вырвал, и затем ее спрятал?
Но версий было немного.
; А может, он ее на улице нашел? ; вполне резонно предположил Санин. ; Бумаги у не-го не было, вот он и вырвал листок или два. Ты там хорошенько посмотри, может быть, он полкниги выдрал для других нужд! ; и Гришка нахально хохотнул.
; Теперь это уже не выяснишь!  Но если он ее на улице нашел для своих нужд, зачем он ее спрятал, и место это на своей карте отметил?
; Не знаю! ; искренне развел руками Санин.
;Давайте рассуждать по порядку! ; предложил Клепиков. ; К нам в Баранчу примерно году в восемнадцатом с неизвестной целью приехал белый офицер.
; А почему в восемнадцатом? А может быть, он в девятнадцатом приехал, или в два-дцатом?
; Если бы он приехал в девятнадцатом, ему не нужно было бы прятаться. Баранча в де-вятнадцатом под белыми была. А если позже, то документы его были бесполезны. В начале двадцатого адмирала Колчака уже расстреляли, так что удостоверение контрразведчику уже не помогло бы, скорее навредило. Значит, все происходило в восемнадцатом году.
 Мишка прикусил язык.
; Так вот, ; продолжал Витька, ; приехал он нелегально, поэтому прятался. С собою он привез свой еще дореволюционный дневник. По видимому он был для него важен, иначе, зачем офицеру контрразведки возить с собой информацию о самом себе? Затем он составил зашифрованный план, а книгу, из которой вырвал для этого листок, спрятал и отметил место на этом плане. Скорей всего, книгу он использовал для шифра, и теперь без нее мы не сможем узнать подробности плана. Вот и все, что у нас есть!
 Вошла тетя Надя и принесла полный поднос длинных очищенных кочерыжек:
; Вот, похрустите, ребята, все веселей будет!
; А нам и так не скучно, теть Надь, ; тут же отреагировал Санин, ; но с кочерыжками, мы совсем развеселимся!
И он с хрустом вонзил свои зубы в брызнувшую соком, желтоватую мякоть.
На столе, пуская из носика пар, красовался огромный чайник, и ребята время от време-ни подливали из него в свои кружки чай с шиповником.
; А Верник? ; после паузы влез вдруг Полунин. ; Может быть, это и есть наш беляк?
; Конечно он, ;  снова вставил Санин, ; кто еще-то? ; Верник этот грабанул обоз с со-кровищами, и решил отсидеться. Харчи к себе в подвал притащил, а бриллианты по разным местам припрятал, и места эти отметил на карте.
; Да не было у него бриллиантов, успокойся, Гриня!; недовольно отрезал Клепик. ; И ценностей было не так много, чтобы разбрасывать их по всей округе. Он мог бы с тем же успехом спрятать их в разных местах, но в одном лесу, а в твоем варианте, чтобы все собрать, ему полгода понадобится.
Страсти накалялись, и в разговор вновь вступил Ханин:
; А может все намного проще. Книжку эту он сам написал. И носил ее с собой. А что имя другое, так берут же писатели псевдонимы. Она ему однажды пригодилась, а спрятал он ее, чтоб для нас сохранить!
; В столбе на кладбище?.. И это ты называешь проще?
; А что, ; поддержал дружка Санин, ; мы тоже в пионерском лагере закопали капсулу с посланием потомкам. А им потом радость будет. Если найдут, конечно!
Пушков усмехнулся:
; Ну, если ты Гриня писал, насчет радости сомневаюсь: с шифровальщиком, небось, чи-тать почерк твой потомкам придется.
 Санин было вскинулся.
; Остынь, Гришка, а то новость не узнаешь! Только вот сомнения у меня насчет этой новости.
Но Гришаню все равно  прорвало:
; Да ты о деле говори! А сомнений у нас у всех,  как соплей в промокашке!.. Если есть чего сказать – давай, не томи!..
; Ладно, ребята!
Полуня достал план, и показал уже известные всем три буквы ; АНБ, затем кивнул на автора книги: А.Н.Будищевъ.
Дальше ничего уже объяснять было не нужно.
; Как же мы раньше не догадались!.. – сокрушался Витька.
Успех Полунина был очевиден, и он сразу же стал героем вечера. Теперь сомнений не оставалось: раз единственные на схеме буквы идентичны с инициалами автора книги, значит, эта книга, несомненно, является ключом к разгадке карты.
; Если бы такую же книгу раздобыть, – ликовал Карман,- тогда многое на места встало бы!
; А мы ее и найдем! ; воодушевленно продолжал Толька. ; В субботу поедем в Кушву и закажем ее в хранилище, а если там такой не отыщется, то можно из Тагила, или даже из Свердловска заказать. Клепик, поедешь со мной?
; Конечно! Мне самому интересно в ней покопаться, домой-то ее точно не дадут!
; А расшифровать карту, думаю, будет несложно, ; продолжал Толик, ; вряд ли у контрразведчика было много времени, чтобы мудрить с шифром. Скорей всего это обычная схема: каждой цифре соответствуют буквы в книге. Полуню несло:
; Здесь главное найти нужную страницу, а если даже не найдем, книжка небольшая – каждый листок проверим!
На улице был вечер. На кухне у Карманыча пахло тайнами сохнувших на печке ребячь-их валенок, а хлопотливая тетя Надя все приносила и приносила пузатые чайники подогретого кипятка.

               
В субботу утром, дед Савка собрался съездить за линию, к новому кладбищу. Район там отдаленный, народ темный, и почти у всех скотина. Весна уже не за горами, и те, у кого еще есть кого зарезать, обязательно это сделают. А куда шкуры девать? Совершенно верно ; деду Савке в обмен на самогон! ; Хе-хе!.. Уж кто-кто, а Савка хорошо знал, чем можно прельстить баранчинского мужика, а чем бабенку! Бабы на чулки капроновые западают со швом да на парфюмерию «Дзинтарс», а ее у Савки еще считай полторы коробки. С самогоном и того проще, у старика был свой рецепт на томатной пасте – запаху никакого, а в голову шибает ; будь здоров! Главное не попасться! Ну да он незнамо кому и не наливает! Старик хихикнул в жидкую бороденку, будто козел мемекнул: ; Во хмелю – что хошь намелю!..
Савка нащупал крестик на груди ; главную ценность в своей жизни, и, удовлетворен-ный продолжал размышлять.
 Главное затравить мужичка, а уж он тебе сам последнее принесет. Коробейник хорошо знал, что иному стоит налить чарочку другую и его в запой унесет. А запой – штука тяжелая, он каждый день продолжения требует: ; Чарку поднеси – чего хошь проси! ; снова хихикнул дедок.
В боку Савки что-то чмокнуло. Старик присел на вихляющийся табурет и притих.
; Ну, чего, ты ; чего! ; ласково уговаривал он напасть. ; Вот сейчас до людей доедем и попарю тебя! Приголублю маслицем!
В боку утихло.
; Что же я враг тебе что ли? ; облегченно вздохнув, уже уверенней продолжал Савка. ; Я же тебя, Пулюшка, завсегда лелею!..
Где-то внутри у старика, почти под самым сердцем еще с Гражданской войны сидела пуля… Обычно она вела себя смирно, но иногда все же заставляла Савку изрядно помучиться. Дед хорошо сознавал, что пуля – это его будущая смерть, а смерти он боялся, и поэтому как мог ее отдалял. И обращался он к пуле ласково, и молился ей, как Богу, и разговаривал с ней так, как никогда не говорил ни с одним человеком.
; Не переживай, Пулюшка, скоро весна придет, и мы с тобой снова на Лисий остров отправимся. Помнишь ведь какая там черемуха? Внутри
Савки снова заныло.
     ; Вот и я говорю, надо весны дождаться, а там мед пойдет кашковый, он же тебе самолуч-шее лекарство! С ним мы о-го-го, еще сколько поживем!..
Немного посидев, дед оделся. Нащупав заветную реликвию на груди, он успокоенный вышел из дому. Чалый мерин Кузька уже стоял под парами. В том смысле, что уже запряжен в оглоблях, и пар из ноздрей валит. Вспрыгнул дед, как ему показалось, молодецки в кошевку, хлопнул по крупу вожжами, цыкнул длинно сквозь прореху в зубах тягучей слюной, и понес-лась дороженька, куда надо с боженькой!
Путь был неблизкий, и в голове веселого деда, как обычно стали появляться совсем невеселые мысли. И первая ; самая раздумная. Зачем он сюда приехал? Дед Савка ; это по-людски, а по бумагам ; Саватий Воропаев, бывший алтайский казак. Появился он в Баранче не так давно, и никто не знал, что это свое местожительство он определил много лет назад. Еще там, за колючей изгородью с дощатыми вышками по периметру, длинными пронзительно холодными ночами, кутаясь на нарах в протертую до швов телогрейку, он мечтал о другой жизни. И вот, отсидев положенное, Саватий отправился на поселение, где у него, наконец, появилась возможность выбрать место жительства и приехать в Баранчу. В ту самую, о кото-рой он мечтал и одновременно боялся! А бояться было чего – всю свою жизнь Саватий на кон поставил. Куш в игре был огромный, а карта ему не шла. Одиноко было ему и страшно. Но Савка был терпеливый игрок. Прошло уже несколько лет его баранчинской жизни. Страхи растаяли, а вместе с ними таяла надежда на другую жизнь. Нельзя сказать, что жил он плохо: теплый домишко на два окошка на Мызе, плохонькая, но лошадёха и лодка, которую он каж-дую весну добросовестно смолил, и сбережения – дай бог каждому! Но разве об этом мечтал он все это время? Бодрился дед, зубоскалил привычно, оброс знакомствами по всей округе, но что-то терзало душу его, томило по ночам. Сон убегал от него вместе с махорочным дымом в поддувало, а Савка курил и курил возле печки, а ночь все манила и манила его куда-то за порог! Чуть светало, поднимался Савка с затекших колен, запрягал Кузьку, а потом спозаранку зачем-то ехал в одни и те же места, в лес или на Лисий остров. А то и просто поднимался на вершину Крутояра, и долго стоял там, подставляя небритое морщинистое лицо колючему ветру, приносившему тревожащие душу запахи с верховьев Баранчи.
; Но-о! ; хлопнул вожжами Савка, подгоняя неспешного мерина.
Дорога приближалась к концу, она виляла вдоль железной дороги и, обогнув кладбище, разбегалась между редких домишек залинейного поселка. Савка решил перекурить и, достав жестяную баночку с махоркой, остановил притомившегося Кузьку.

В этот же день, отсидев у Белочки урок математики, чтобы классная ничего не заподо-зрила, Полунин с Клепиковым сбежали с остальных уроков и отправились на электричку. Путь был неблизкий, а день стоял морозный и пасмурный. Дорога до станции стелилась раздолбанным полигоном, который во всех направлениях размесили огромные трактора, вывозившие по осени из ближайшего леса древесину. Затем ударили морозы, и замерзшие глубокие колеи так и остались стоять до весны памятниками баранчинскому разгильдяйству. По такому бездорожью безаварийно умудрялись передвигаться только местные собаки. Снег поскрипывал, словно хотел подбодрить прохожего, но тянущиеся по обеим сторонам унылые заснеженные поля, наводили тоску. До хлебозавода дошли, спотыкаясь, а дальше решили идти по шпалам, благо железная дорога шла параллельно.
От здания хлебозавода тянуло свежим, только что испеченным хлебом. Хлеб в Баранче – продукт первостатейный. Он хоть и на стать влияет, но для души все же больше пользы приносит. Хлеб в Баранче – это как молитва в старину: и на будни, и на праздники, и на помин души, только уже не на столе горкою, а верхом на стопочке.
Баранчинский хлебозавод всегда добрый хлеб выпекал. Худосочная Кушва щурилась. Где ей такого хлебушка взять, и, запихав в потайные места деньги, будто бы по делам, насупясь, ехала в Баранчу!
Неугомонный Бобров – директор ситный, мир праху твоему! Это ведь твой рецепт ба-ранчинского белого до сих пор в почете. Три дня такой хлеб на столе не сохнет и запах такой, что тараканы со всей округи бегут попробовать.
Старухи на этот хлеб до сих пор молятся. И зубов нет, и мужья в могилах, а у вчераш-них девочек из удовольствий один хлеб остался. Боброва уже давным-давно нет, а в Баранче в шесть утра разговор слышен:
; Как хлебушко! – шамкает Василина Вырупаева, завидев в окне возвращающуюся со смены на хлебозаводе соседку.
; Бобровский сегодня!..

Ребята шли по шпалам и размышляли:
; Ничего нового не нашли. Дневники офицера, это его чувства!
Толик поморщился:
; Если бы я писал дневники, то написал бы о жизненных фактах.
; Дурак ты, Толик с фактами жизнь можно только строить!  А с чувствами ; преумно-жать! И, видя недоуменный взгляд друга, добавил: ; Это я где-то прочитал!
; Представляешь, если мы сегодня отыщем книгу Будищева?.. ; сменил тему Полунин.
Он пытался нащупать ритм лежащих под ногами шпал. Но железнодорожники были дядьки вредные, да еще и пьяные, они точно знали, что Полунин будет идти по шпалам, и на зло ему набросали эти воняющие дегтем бревна как попало. Полуня подскакивал, семенил, пытался перешагивать через две шпалы сразу и, наконец, бросив бесполезное занятие, перестал обращать на них внимание.
; Жаль все-таки, что в столбе, на кладбище книга Будищева оказалась такой ветхой. На дневник у меня надежды нет, даже если мы его весь откроем, что может быть в тетрадке мно-голетней давности. Про молодость свою, небось, писал? Про барышень в кринолинах. А вот если мы добудем книгу, то карта Ильина будет совсем понятна. И мы уже в ближайшие дни найдем все его тайники.
; Ну, это вряд ли, ; засомневался Витька, ; там же два креста слишком далеко отмече-ны: в верховьях Баранчи и где-то на Низах. По такому снегу, мы эти места вряд ли отыщем! Придется ждать лета!
Дорога на станцию пересекала железнодорожный путь и уходила вправо. Ребята свер-нули не нее, продолжая оживленно беседовать. Но если бы они обернулись назад, то наверняка бы заметили, как одинокий возница, ехавший вслед за ними вдоль насыпи, почему-то решив воротиться, развернул свою лошадку и, забыв про дела, рысцой потрусил в сторону поселка.
Станция, до которой им нужно было ехать, называлась Гора Благодать, а город, где находилась библиотека – Кушва. Это был районный центр, и ребята не раз наведывались сюда по своим делам. От Баранчи до Горы Благодать на электричке минут двадцать езды, а там, на рейсовом автобусе еще минут двадцать.
Следопыты забрались в поезд и двинулись вдоль состава в поисках свободных мест. Развлекая пассажиров, вагоны ухали, качались и поскрипывали, игриво подмигивая тусклыми, закопченными плафонами на потолке. День был выходной, и трудовой народ ехал в приподня-том настроении, нисколько не сомневаясь, что выходные существуют именно для того чтобы ездить на электричках и развлекаться. Он жевал пирожки, лузгал семечки и хохотал от самых безобидных анекдотов.
Отыскав, наконец, свободную скамью, мальчишки уселись, и с удовольствием устави-лись в окно. Здан ие станции осталось позади, и за окном побежали вагончики, в котором жили работники местного леспромхоза. Неожиданно из-за туч выглянуло солнце, и это было хорошим знаком. Слева медленно проплывали окраинные домишки поселка, неторопливо помахивая в след электричке серыми шапками дыма из почерневших труб. Справа ; в потоке солнечного света сказочным исполином возвышалась серебристая громада Синей горы. Кар-тина была настолько  впечатляюща, что ребята восторженно прильнули к стеклу.
; Вот это да!..
Когда находишься дома ; все вокруг своё, давно привычное, но стоит тебе превратиться в путешественника, сразу начинаешь видеть со стороны, и неожиданно открываешь, что в привычном много нового и удивительного.
 За окном было солнечно, а небо в проталинку манило такой синевой, что хоть сейчас в пейзаж! Задери голову, крикни слово хорошее, и оно тебе даже среди дня звездой упадет. На горизонте гора Синяя. Как верблюд двугорбый – бактриан: один горб у него еще таращится, а другой маленький совсем ; проел, наверное! Синяя гора – символ края всего! Но говорить об этом стыдно, будто украл что у нее. Телевышку там построили, и все, что можно было динами-том под корень! И лес, и скалы, и душу. Теперь вся вершина в тросах, мачтах, да в красоте порушенной!
Эта гора – самое удивительное, что только в природе может быть. Захочешь влезть на нее, дождись лета, подтяни штаны, и обуйся, как следует, потому что в тапочках к друзьям не ходят. Живая она! Яркая! Озорная!.. Тысячи лет стоит Синяя гора! Манит красотой, соснами на ветру морщится! Дождем стро;жит ; солнцем балует! Своя она! Родная!  Как дорога домой, как капуста на зиму в голбце! И даже взорванная вершина ей к лицу! Словно родинка на щеке затерялась!..
Поселок кончился. За окном бежали бетонные столбы да заснеженные деревья.
; Мальчишки, у вас свободно?
Ребята машинально кивнули. Однако, повернув головы, тотчас остолбенели: рядом с ними стоял их классный руководитель Нонна Викторовна Белоногова, у которой они сегодня добросовестно отсидели первый урок. Сцена получилась немой, поскольку учительница тоже никак не ожидала увидеть в поезде своих подопечных. Ребята, конечно, знали, что она живет в Кушве, и каждый день ездит на работу на электричке, но им и в голову не пришло, что у классной сегодня больше нет уроков, и она поедет домой в то же самое время.
; Здравствуйте! ; растерянно произнес Клепиков. ; Садитесь, пожалуйста!
Белочка быстро пришла в себя, села, и как ни в чем не бывало, спросила:
;  До Горы Благодать?
; Угу! ; кивнули оба.
; Понимаете, ; пришел, наконец, в себя Полунин, ; нам в библиотеку нужно!
; Ну да! ; согласилась Белочка.
Толька сразу же понял, что сморозил чушь. Если бы он сказал, что едет на рынок, никто бы не усомнится, но то, что в библиотеку – это было  слишком! Но классная кивнула и как будто поверила, только уточнила:
; В центральную?
; Угу! ; снова буркнули оба и замолчали.
Потом заговорил Клепиков:
; Мы, правда, в библиотеку едем!
Витька был на хорошем счету, поэтому его слова прозвучали убедительней.
; Вот так всегда! ; с обидой думал Полунин. ; Мне не поверила, а Витьке запросто!
 Ему стало ужасно обидно, и он с жаром заговорил:
; Мы, Нонна Викторовна, после пионерского сбора начали интересоваться историей нашего края. И уже много интересного узнали. Например, что в Баранче было много боев, хотя фронт здесь не проходил. А сейчас едем в читальный зал чтобы… ; он получил локтем в бок, ; чтобы подшивки старые полистать про Гражданскую войну.
; А что именно вас интересует? ; оживилась Белочка, было видно, что она действительно  им поверила.
Ребята прониклись к ней симпатией, классная даже не спросила, почему они не на уро-ках!
; Нас всё интересует! ; решил перехватить инициативу Клепиков. ;С какими частями, например, красные воевали у нас в Гражданскую войну? Но материалов очень мало.
Электричка, громыхая на стрелках, уже миновала переезд  и, раскачиваясь из стороны в сторону, подъезжала к станции.
            ;  Знаете что, ; вдруг предложила Белоногова, ; я в прошлом году по истории педаго-гики диплом писала. И у меня в Гороблагодатском архиве остались знакомые. Хотите, я поеду с вами и попрошу, чтобы вам помогли?  Но потом, предположив, что ребята подумают, что она их проверяет, добавила: ; Или давайте, позвоню туда?
О такой помощи можно было только мечтать, но Витька с ответом не спешил, он пы-тался просчитать, чем они рискуют,  ведь ехали они сейчас, чтобы отыскать только книгу, о каких-либо других материалах речи не было. Но Толик, сообразил быстрее. Книга, если она вообще есть в библиотеке, от них и так никуда не денется, а предлагаемая помощь лишней не будет. Поэтому он тут же поспешил согласиться:
; Это будет здорово! – и простодушно добавил. ; А мы подумали, что вы думаете, что мы врем!..
Скомкав несуразную фразу, он сдвинул на глаза шапку и покраснел.
; А я тоже подумала, что вы подумали, о том же, о чем подумала я! ; в тон Полуне, сме-ясь, ответила Белочка, и инцидент был исчерпан.

 В архив отправились все трое. Пока учительница ходила договариваться, ребята устро-ились в крохотном холле за столиком, и принялись листать газеты.
; Свежие! ; недовольно протянул Полунин.
; А ты хотел сразу пошивку за восемнадцатый год! Думаешь, раз архив, то здесь одно старье должно быть?
Толька поерзал на стуле и, оправдываясь, ответил
; Да нет, я просто так сказал!
 И он, отвернувшись, попытался найти на последней странице газеты «Правда» что-нибудь веселое, или хотя бы кроссворд. Но затея оказалась бессмысленной, ему легче было отыскать русалку в местном пруду.
 Вскоре из боковых дверей вышла Белоногова и полная пожилая  женщина в очках.
; Анна Андреевна, ; представила ее учительница, ; хранитель районного архива.
; Здравствуйте, молодые люди! ; строго поздоровалась та, отчего Толик сразу почув-ствовал себя на чужой территории, и ему захотелось разуться. ; Что вас к нам привело?
; Мы хотели бы посмотреть какие-нибудь материалы о Гражданской войне в наших краях, ; неожиданно лаконично ответил Клепиков.
; К сожалению, о боевых действиях у нас мало что есть, эти материалы хранятся в во-енном архиве. Но у нас есть архивы Советов народных депутатов, а эти органы были органи-заторами борьбы против всех врагов.
; Хорошо, можно нам посмотреть эти материалы?
Женщина кивнула и попросила:
; Не могли бы вы подождать час-полтора? За это время я подберу для вас материал.
Ребята сгорали от нетерпения, однако пришлось согласиться. На улице, тепло расстав-шись с учителем, пара трусцой двинулась вверх по дороге в направлении библиотеки.
 Кушва – городишко небольшой, но по названию станции Гора Благодать знакомый всей стране. Расположился он на склоне холма, как, вероятно, многие уральские городки, и издали удивительно похож на карточный пасьянс. Справа в отдалении с одной водопроводной колонкой на всю улицу раскиданы домишки частного сектора, они зябко тулятся друг к другу в искренней надежде, что вместе не пропадут – и это сплошь вчерашний день, а значит масть крестовая. Зато на пригорке, в районе рудника, словно на дереве дрозды, раскинулась червовая карта. Жилые пятиэтажки, школы да очаги местной культуры бросаются в глаза и служат ориентиром в кажущемся хаосе незнакомого города. Когда-то очень давно, во времена хозяй-ствования на Урале семьи Демидовых, рудознатцы наткнулись в этих краях на гору, которая была сплошь из железа. Место это так и назвали Гора Благодать. Потом здесь поселок вырос, и люди начали железо добывать. Прошло триста лет. За это время горы не стало. Вырубили ее всю и вывезли. Остались после нее только терриконы пустой породы, да огромный карьер ; а это уже сплошные пики пошли – масть черная, да обманная. Там где жила благодать, нужда поселилась и безработица. Но это чуть позже будет, пока же видимость благополучия, да крохи былого изобилия.
В библиотеке ребят ждало разочарование. Целый час по заявке работники читального зала искали в каталогах заказанную ими книгу. Но «А.Н. Будищевъ. Избранные рассказы», года издания 1913, в списках не значился. Больше того, книги с таким названием никогда не было во всей библиотечной системе Свердловской области! Клепиков с Полуниным сразу повяли. Такого удара они не ожидали, поскольку  всегда были уверены: раз имеется книга – значит, она должна быть в библиотеке. Им посоветовали заказать ее в Москве, в Ленинской библиотеке, правда, сразу предупредили, что это можно сделать только в Свердловске и со-вершеннолетним гражданам.
Толька с Витькой сидели на заснеженной скамейке перед зданием библиотеки и молча-ли. Это был провал их сегодняшней поездки, и, понимая это, ребята, хмуро смотрели на про-ходящих мимо людей, совсем не замечая холода. Наконец Клепиков, пытаясь раззадорить приятеля, проговорил:
; В архив пойдем, или уже все равно?
; Как это все равно! ; вскинулся Полунин. ; А что же мы ребятам скажем? Архив те-перь у нас последняя надежда, а вдруг что-нибудь отыщем!
И это оказалась правдой. Почти сразу, изучая принесенные им огромные папки, Витька наткнулся на документ, внизу которого красовалась знакомая фамилия: М. Утюпин. Дальше была указана должность – Начальник отряда особого назначения. Из уроков истории ребята знали, что во времена Гражданской войны части особого назначения, сокращенно ЧОН, были созданы при каждом крупном населенном пункте, и предназначались для защиты от бандитов и саботажников. В документе содержалось донесение в Совет рабочих и крестьянских депута-тов о мерах по обеспечению бесперебойной работы завода. Подобных документов было много, и ребята поняли, что изучить их они не успеют. Впрочем, это было и не нужно: полезной информации эти бумаги почти не содержали.
; Фигня это все! ; вскоре заключил Полунин. ; Так мы до морковкиного заговенья ко-выряться будем. Смотри эту папку сам, а я другую полистаю. Вскоре Клепиков натолкнулся еще на одну знакомую фамилию – Чибиряев. Старика Антона Чибиряева знали многие, он жил на Хуторе и был известен тем, что слыл завзятым охотником, и с давних пор зарабатывал тем, что сдавал государству шкурки пушного зверя. Человеком он слыл зажиточным и нелюдимым,  часто пропадал в лесу, или возился со своей скотиной, которой у него было великое множе-ство, а вот с людьми сходился плохо, за что и получил в народе кличку – Сыч. Но этот старик к революционерам, как будто, никогда не относился, а по архивным материалам выходило, что он был заместителем Утюпина.
; Почему же он никогда перед нами не выступал? ; недоуменно пожал плечами Витька.
; Потому, что рассказывать не умеет! ; резонно заключил Полунин. ; Меня мать весной перед пасхой послала к ним яиц купить, Сыч один был дома без старухи, так я за полчаса ни одного слова от него не услышал! Кряхтит только, да хекает.
; Как это хекает?
; Ну, вроде в горле у него сопля застряла, вот он и хекает, будто вышибить ее оттуда хочет.
 Чибиряева решили все же взять на заметку, как возможный источник информации.
Но самая большая удача ждала их впереди. Листая очередную папку, Полунин нашел документ, в котором была стенограмма выступления уполномоченного наркомата по земель-ным делам, в котором он отчитывался о принятых от старателей и частных артелей драгоцен-ных металлах и камнях. Только за 1919 год было принято ценностей на сумму более семисот пятидесяти тысяч золотых рублей. Дальше шла опись, в которой бесконечным списком пере-числялись многочисленные пункты вроде:
Платиновых сплавов 72 пробы – 8 фунтов, 2 унции; серебра с примесью 84 пробы, в виде слитков - 2 пуда, 3 фунта и 7 унций…
 Или: камень малахит в бурой породе, глыба – 8 фунтов, 6 унций; тумпас мурзинский россыпь, 7 фунтов, 4 унции… 
Фамилия уполномоченного наркомата была Ильин.
У Толика аж дыхание сперло. Он дернул Клепикова за рукав, и показал ему документ. Тот тоже сразу же его оценил.
; Ценности, похожие на те, что были в обозе для Красной армии, который банда Вер-ника ограбила, только здесь их намного больше! Давай перепишем список?
; Не успеем! Он листов на пять будет. Да и зачем нам документ, главное в нем фамилия.  Скорее всего, это не наш Ильин, видишь букву П перед фамилией?
Больше ничего интересного ребята не нашли. Попрощавшись со строгой хозяйкой, То-лик неожиданно спросил ее:
;  Анна Николаевна, а можно, мы к вам еще придем?
; Андреевна я, Анна Андреевна, ; и суровая женщина неожиданно улыбнулась. ;Конечно, приходите, я, признаться,  впервые вижу  у себя таких прилежных школьников. Только, вы ведь из Баранчи, поэтому, чтобы вам не терять время лучше сначала позвоните мне, чтобы я могла заранее приготовить вам материал. У вас есть телефон?
; Есть, ; ответил Клепиков, ; он и вправду был единственный из компании, у которого дома был телефон.
Женщина написала на бумажке номер, и от себя добавила:
; Снимешь трубку и скажешь на коммутаторе, что тебе нужен город, а потом назовешь номер.
; Понял! ; кивнул Клепик, и, попрощавшись, ребята вышли из архива.
; Милая женщина, ; констатировал Полунин, ; сразу и не скажешь.
 На проходной рудника часы показывали начало четвертого, а следующая электричка на Баранчу отходила ровно в четыре, поэтому нужно было торопиться. На улицах темнело, и ребята побежали на остановку. Однако, прождав минут десять, они сообразили, что это дело бесполезное, и, чтобы не опоздать, ринулись напрямую бегом. Настроение было приподнятое. Несмотря на то, что книгу отыскать не удалось, обоим верилось, что этот запутанный клубок, в котором намотано уже несколько человек с фамилиями Ильин, им все же удастся распутать.
 Когда ребята прибежали на станцию, до прибытия электропоезда оставалось несколько минут. Времени было достаточно, и они двинулись за билетами. Но возле самого вокзала их остановило неожиданное препятствие. У самого выхода на перрон тусовалась компания местных парней. Подвыпившая орава преграждала дорогу к поездам с явным расчетом устро-ить с кем-нибудь потасовку. Выстроившись по окружности, юнцы окружили следопытов, прижав их к низенькому заборчику перрона. Вперед вышел невысокий прыщеватый парень лет пятнадцати в распахнутой телогрейке и, дохнув винными парами, вызывающе произнес:
; Вы откуда, лохи? Что-то я вас на Горе Благодать не припомню?
Было видно, что он ищет повода спровоцировать драку, но если даже его не найдет, начнет ее без всякого повода.
Ребята молчали. Парень засунул руки в карманы и еще раз грубо спросил:
; Вы чё решили в молчанку поиграть?
; Из Баранчи мы, на электричку опаздываем! ; вежливым голосом ответил Витька.
Но это только распалило задиру.
; Так вы с Барыги? Ну, тогда, если живыми хотите домой доехать, быстро все деньги из карманов!
Прыщавый демонстративно достал финку и провел ею по своей ладони. Остальная компания с любопытством наблюдала за ходом событий, было видно, что подобные развлече-ния она себе устраивают не впервые, поэтому в исходе дела ни один из стоявших не сомневал-ся. Дело принимало скверный оборот. Клепикова бросило в жар, и он мучительно искал выход:
; Как же мы тогда билеты купим? ;  еще раз попытался он уладить дело мирным путем.
; А мне на это наплевать! Дергаться будете – перо в бок, а если по-хорошему, то  сего-дня я вас отпущу, только шапки на память оставлю.
Он ухмыльнулся и показал рукой на Витькину кроличью шапку. Это была единствен-ная ценная вещь во всем клепиковом гардеробе, но подросток прекрасно понимал, что сопро-тивляться бесполезно. Правда, и отдавать свой головной убор ему просто так не хотелось. Но выбор был небольшой. Можно попытаться рвануть через забор, но куда бежать в чужом горо-де? Или вырвать штакетину и отбиваться, может милиция услышит. Витькины ладони покры-лись испариной, и он был готов ринуться в бесполезный бой.
 Полунин стоял отчужденно, его шапка была намного скромнее, однако лишиться ее в мороз тоже было опасно. Полуня никогда не был бойцом, ему всегда было проще уладить дело словами, чем кулаком, однако сейчас его талант, похоже, был бесполезен. От бессилия Толик сжал кулаки и опустил голову. По его щеке медленно поползла предательская слеза. Полуня не понял, откуда она взялась, но точно знал, что именно эта соленая влага сейчас управляет им, а значит и миром, в котором он существует. Слеза докатилась до кончика носа, сверкнула в свете фонаря и упала вниз огромной горячей каплей, оставив на сером снегу огромный дымя-щийся кратер. Но, увы, даже хлынувшая из кратера лава ситуации бы не изменила.
Дело подходило к развязке, рука противника тянулась к клепиковской голове, и Витька уже собрался врезать в нахальную пьяную морду. Парень он был крепкий, и свалить ударом невысокого аборигена ему казалось несложным. А там будь, что будет. Но тут произошло  нечто неожиданное. Молчавший все это время, долговязый Толька вдруг вытаращил глаза, и затряс руками. Голова его подалась вперед, челюсть отвисла, а изо рта закапала слюна. Он начал жутко хрипеть и дергаться во все стороны. Пальцы судорожно хватали все, до чего могли дотянуться.
; С ума съехал! ; мелькнуло у Витьки. ; От страху, наверное!
 Зрелище было и вправду страшным. Клепиков изрядно струсил, и не знал, что теперь ему делать: хватать ли Полуню, или спасаться самому! Для начала он решил хоть как-то успо-коить друга. Но Полунин с силой оттолкнул его, и продолжал свою дикую пляску. Ноги его вихлялись, голова дергалась, а Толик, дико улыбаясь, словно потерял мозги, медленно надви-гался на врага.
; Припадочный, припадочный! ; послышалось в толпе, и она немного отхлынула.
 На пути припадочного Толика попался прыщавый заводила. Он испуганно попытался освободиться, но Полуня в запале схватил его за ткань рукава и с силой дернул вверх. Рукав затрещал и с хрустом оторвался. Прыщавого подкинуло в воздух, и он, едва устояв на ногах, ошарашено отскочил.
; Вали отсюда! ; закричал он Витьке. ; И припадочного своего забери, а то обоих по-решу на хрен!..
Гороблагодатский петушился, но было видно, что продолжения ему не хочется.
; Пошли, мужики, а то этот сумасшедший помрет, сиди потом за него.
И вся компания, не оборачиваясь, двинулась за угол.
Едва они скрылись, Клепик обернулся к приятелю, и попытался его уговорить:
; Толян, что с тобой, пойдем на вокзал, там вода есть.
Но тот вдруг улыбнулся, обнял ошеломленного Витьку, и совершенно  нормальным го-лосом предложил:
; Бежим скорее, а то электричку пропустим!
В вагоне они хохотали. Пережитое волнение требовало выхода, и они потешались во-всю:
; А здорово ты их напугал! ; смеялся Клепиков. ; И я ведь тоже сдрейфил! Я подумал, что ты умом тронулся! Ну, артист! Такое выдумать, где же ты этому научился?
; В кино видел. Там припадок у одного мужика был – жуткое зрелище! Но припадок-то актер показывал, вот я и решил тоже этому научиться! Один раз я это уже показывал, ; Толька ухмыльнулся, ; сейчас второй раз, и тоже удачно!
; Играл ты классно, но как тебе удалось прыщавому рукав вырвать с мясом? Ты же его бедного чуть на крышу не закинул!
; Не знаю, ; смутился Толька, ; от страха, наверное!

Глава восьмая.
Дела важные, неотложные.

Время летело незаметно. Казалось, только что Новый год праздновали, а уже масленица на носу. Если так пойдет, то не успеешь глазом моргнуть ; и вот она старость! В школе жизнь текла своим чередом, а с расследованием, увы, дела обстояли плохо. Зима вносила коррективы, и сводила на нет усилия, которые в летнее время дали бы несомненный результат. Посещение старухи Шабуровой оказалось неудачным, лыжный поход на Лисий остров ничего не дал: голые деревья, да снег по пояс – что еще можно было найти на нем в это время. Правда, на острове ребята встретили еще много чьих-то других следов. Ну, так мало ли кому взбредет в голову посетить зимой Лисий остров! Вознесенская горка тоже не хотела открывать своих тайн, а остальные места на карте контрразведчика зимой были тем более недоступны.
Гришка, правда, предлагал пойти и осмотреть заимку, на которой была разгромлена банда Верника, но там теперь находился заводской склад, и это затрудняло дело. Кроме того, некоторые были уверены, что обследовать заимку ; дело бесполезное. Количество Ильиных за это время тоже не увеличилось: первый ; труп в подвале, второй – герой из книжки со схемой, третий ; атаман Верник, четвертый тот, которого посадил Утюпин, и последний, что в двадца-том году в Баранче скупал для государства ценности. Кто они такие и связаны ли между собой, выяснить пока не удалось. А на развалинах сгоревшего магазина было пустынно и тихо, и даже собачьи тропы туда не вели…
Занятия сегодня закончились рано. Все классы сходили с ума и собирали макулатуру, очень уж хотелось школярам побывать в славном Ульяновске. По этому случаю последний  урок труда в седьмом Б сегодня отменили, заявив, что самый производительный труд – это труд на благо общества. Предполагалось, что вместо этого урока весь класс дружно пойдет на поиски старой бумаги. Малому совету приходилось туго: составляя значительную часть муж-ской силы класса, он должен был вносить свою лепту в общее дело, но времени, да и желания не было. Однако сегодня ребятам был поставлен ультиматум: либо они начинают сдавать макулатуру, или их вызовут на пионерский совет.
; У меня есть штук шесть старых учебников на чердаке, могу принести, но боюсь, что на всех мало будет, ; предложил Санин.
Ребята шли домой, и каждый из них раздумывал над тем, как им выкрутиться из сло-жившейся ситуации.
; У меня тоже есть немного газет, ; поддержал Пушков, ; правда батя их зачем-то соби-рает, но если я вытащу несколько штук, он, думаю, не заметит.
; Это все мелочи! ; отверг предложение Карманов. ; Что мы завтра в школу по газете принесем? Нужно что-то другое придумать.
У мальчишек на сегодня были планы еще раз  прочесать Вознесенку, но, видимо, от них следовало отказаться. Они шли по плотине и мучительно размышляли. Погода была ветреная, и поземка с Актая равнодушно бросала им в лицо колючие снежные брызги.
; Давай в столовку зайдем? ; предложил вдруг Ханин. ;  Постоим у дверей, погреемся?
 На пути ребят стояло здание заводоуправления, а в нем на первом этаже заводская сто-ловая. Ребята нерешительно переглянулись, но промозглая погода торопила принять решение. В обычное время это заведение школяры не жаловали: денег у них никогда почти не было, а заходить просто так и глотать слюну, было унизительно. Тем более что столовские работники школьников никогда не жаловали, и если те были без денег – немедленно выпроваживали.
Заведение выглядело полупустым: обед уже прошел, и основной народ схлынул, только несколько выпивох, сидя в углу, потягивали из больших стеклянных кружек мутноватое пиво. Едва ребята вошли, на них немедленно уставились все, кто находился внутри. Положение становилось неловким, но отступать было некуда.
; Давай скинемся, ; шепнул Витька, ; может быть, хоть на чай для всех наберем?
 Чай с сахаром в столовой стоил две копейки, он был самым дешевым из всего, что ре-бята могли себе позволить. Пошарив в карманах, следопыты набрали семь копеек на шестерых.
; Давай три стакана возьмем на всех, ; зашептал Гришка, ; и по очереди пить будем?
 Витька поморщился. Пушков засуетился:
; Да ну его этот чай! Пошли отсюда, пока не выгнали! Но Карманов молча собрал все деньги себе в ладонь и сказал:
; Садитесь за столик, греться будем! ; и он решительно направилась к кассе.
Когда Санька вернулся, в его руках был хлеб. Семь кусков хлеба по одной копейке за штуку. Раздав всем по кусочку, Карманов отряхнул руки и  улыбнувшись сказал:
; Ешьте! Теперь нас, наверняка, не выгонят!
Малый совет сидел за одним столом и ел черный хлеб с забористой горчицей. Горчица, как и соль, стояли на каждом столе и полагались бесплатно. Стулья были сдвинуты, а ненуж-ные теперь портфели в ожидании хозяев сиротливо стояли на полу. Упитанная буфетчица в высоком накрахмаленном колпаке строго посмотрела на ребят, но, не увидев криминала, добродушно улыбнулась. Наверное, и у нее где-то в школе был голодный сын. Это ребят подбодрило. Проголодавшиеся мальчишки намазывали толстым слоем неожиданное угощение и, морщась и кряхтя от удовольствия ели подсохший залежавшийся хлеб.
; А я знаете, что подумал! ; с набитым ртом, вытирая выступившие от горчицы слезы, начал Полунин. Может быть, нам на руку сбор этой чертовой макулатуры. Мы же сами ищем книгу Будищева и не можем найти. Теперь вместе с нами вся школа искать будет. А вдруг в Баранче у кого-нибудь еще один экземпляр есть? Если и не книгу, то газеты старые или еще что-нибудь полезное найдем.
; Ну, ты даешь, Полуня! ; восхищенно протянул Мишка. ; Это тебя горчица так до ки-шок пробрала?
; Ага! ; хохотнул Санин. ; До кишок пробрала, а оттуда по мозгам ударила! Чем под руку подвернулось!
Гришкину шутку никто не поддержал, и только собутыльники в углу, услышав смех, разом повернули головы и уставились на Гришку в ожидании развлечений.
; Пошли отсюда! ; кивнул головой Карманов, и ребята в приподнятом настроении по-кинули не слишком гостеприимное заведение.
Уже на улице все принялись обсуждать новое предложение.
; А ведь и вправду можно это дело с пользой проводить! ; оценил затею Карманов. ; Ни-кто не знает, что за книга нам нужна, а мы будем просматривать всю сданную макулатуру. Как, Клепик, сможем это устроить?
 ; Запросто!
 Витька был членом совета дружины школы и мог спокойно бывать там, где других про-сто так не пускали.
; Только бесполезно все это! Вдруг сказал Шурка.
     Народ насторожился. Пушков был парнем практичным, и всегда оценивал реальную пользу.
; Почему? – разочарованно протянул Мишка.
Ему очень понравилась затея Полунина, хотя бы уже тем, что они возвращались к об-щешкольным делам, и тем самым выполняли ультиматум совета отряда.
; Потому что сгорела эта книжка в печке давно уже, даже если и была у кого!
Пушкова неожиданно поддержал Клепиков:
 ;  Пожалуй, Шурка прав! Если не сожгли, то выбросили куда;нибудь. Давайте предста-вим себе самый удачный вариант, и у кого-то в Баранче действительно есть такая книга. Но это совсем не значит, что он тут же сдаст ее в макулатуру. Если он ее не сдал раньше, значит, забыл про нее, и валяется она у него где-нибудь на чердаке или в голбце. А в макулатуру отдаст то, что под руку в сенях попадется, чтоб не мешалось. Наблюдение было справедливым, и возразить было нечего.
Народ сник.
; Что же делать? ; расстроено протянул Ханин. ; Карманыч, надо же найти какой-то вы-ход! Нам же взбучку устроят! Как пить дать устроят!..
 Мишка сбился с шага и с надеждой посмотрел на Сашку. Но командир молчал, а вместо него снова заговорил Витька. Он, как норовистый конь, раздул ноздри, и воскликнул неожи-данно веселым голосом:
; Слушай, Полуня, а идея у тебя и вправду клевая!
Толик заинтересованно повернул голову. Клепиков улыбнулся и, подмигнув ему, про-должал:
; Будем всей школой собирать не только макулатуру, а попутно старые книги для попол-нения школьной библиотеки. А вместе со старыми книгами, кто-нибудь, может быть, и отдаст нам Будищева. Я завтра предложу это на совете дружины и, думаю, меня поддержат. Мы же сразу два дела сделаем: и бумагу соберем…
; И сокровища отыщем! ; восторженно заорал Гришка.
Ребята шли через плотину, и где-то глубоко под ногами спеленатая льдом вода, протис-кивалась через узкую щель шлюза  злорадно шепелявила им в след: Ишшите, ишшите, шледо-пыты шопливые!

Урок физики подходил к концу. Настроение было скучным и вялым. Маргарита Никола-евна, маленькая, энергичная физичка по прозвищу Мышка, рисовать не умела, но старательно выводила на доске какие-то кривулины, отдаленно напоминавшие рисунки из Кама сутры. Мышонкины, хихикая, что-то записывали в свои тетради, Штукатуров читал, Биба сосредото-ченно чистил нос, а Харламова с Читаловой, шушукаясь, играли в балду. Скука стояла страш-ная, даже известковая пыль от мела, вопреки законам природы, не хотела сначала повисеть в воздухе, а камнем падала прямо на новые лаковые туфли учителя.  Мышка была учительницей молодой и очень модной. Ее наряды сводили с ума всех подруг и учителей. Как можно старой корзиной украсить платье? А она умудрялась украсить и платье, и сумку! Ее две небрежных  соломины в наряде делали такой фурор, что местные невесты багровели, а пацанва открывала рот! И вот теперь на ее стильные туфли падал известковый снег! Учителя это тоже возмутило.
; Корытов! – сорвалась Мышка!
;  Да! Я здесь! ; проснулся Женька!
; Иди, вытри доску!
Женька ничего другого в школе делать не умел, поэтому, вытирая доску, он хоть как то был ей полезен!
Вернувшись на место, двоечник, просунув нитку из носа в рот, поочередно стал тянуть за оба конца. Было жутко щекотно. От удовольствия и в такт движениям Женька запел про себя                старую добрую песню «Кирпичики». Кирпичи получались кривыми, а ноты гнусными. Пира-мида росла и обещала вот-вот упасть на создателя, вышибив из его головы все самое выдающе-еся – кадык.
 Пушков глядел в окно. В сугробе под старым тополем какая-то сумасшедшая ворона ку-палась в снегу. Шурка представил себя на ее месте и почему-то подумал:
; Вот дура! Где же она потом сушиться-то будет?
 Ворона оставила свое занятие. Она стряхнула с себя снег и отрывисто каркнула:
; Учи уроки, двоечник?..
 Замечание было справедливым, Пушок только что на алгебре схлопотал очередную двойку. Он, было, расстроился, но вспомнив свое недавнее приключение, вполголоса хохот-нул.
; Ты чего? ; толкнул его локтем сидящий рядом Полунин.
; Да так, анекдот вспомнил! ; не желая делиться, ответил Шурка.
; Расскажи!
; А я его снова забыл! ; и Пушок от души засмеялся.
Толька надулся и повернулся в другую сторону. Тогда Шурка, чтобы сгладить инцидент, подвинулся к нему и на ухо прошептал:
; Ладно уж, слушай, только никому ни слова! Помнишь, я вам рассказывал, как Шабури-ху навещал?
Толька кивнул. Месяц назад Шурка и вправду рассказывал, как он неудачно зашел к бабке Шабуровой. Это поручение он все откладывал, но пришло время, когда откладывать было уже некогда, и Пушок решил все же ее навестить. Решить, то он решил, но в последний момент, на него вдруг страх напал. Идет Пушок по улице, а мысли у него в голове, как кузнечики скачут:
; А если она меня пошлет?.. Что я ей скажу?.. А что отвечу?..
Калитку открыл и хотел к окну пробраться, чтоб в стекло постучать. Но кругом снегу полно, и лишь узкая дорожка прямо к дому ведет. Вошел во двор, а там дверь в избу палкой приперта. Он еще подумал тогда, хорошо, мол, если ее дома нет! За угол сунулся, и на тебе!.. Сидит Шабуриха в огороде в детской ванночке и моржеванием занимается. Вокруг снег, пар, а она в одной белой ночнушке в кипятке здоровье укрепляет. Посудина у нее маленькая, ноги в нее не вмещаются, так она их враскоряку приспособила, так что над ванной только мослы торчат.
От этого дела у Пушка аж сопля съехала. Остолбенел и не знает, что ему дальше делать. А бабка его увидела и кричит на весь заулок:
; Потри-ка мне спину, пострел, а то там коросты наросло!..
 Видя, что гость никак не реагирует, она снова ему орет:
; Может тебе надо чего пошоркать? Или мылся уже?..
Шурка машинально кивнул, но моржиха расценила кивок по-своему:
; Тады давай, сидай в ванну, у меня все одно вехотка намылена!..
Гость поперхнулся. Предложение его шокировало, а вид полуголой старухи привел в ужас. Озираясь, он начал задом резво пробираться к выходу.
; Так что потереть-то тебе? ;  вслед ему изгалялась Шабуриха.
; Гипоталамус! ; почему-то ответил Пушок.
Но заподозрив, что сказал чего-то срамное, он прямо через забор кинулся наутек. Вслед ему несся противный старушечий хохот.
; Вишь ржет-то как! ; рысью несясь по улице, подумал Шурка. ; Небось, сморозил невесть чего? Домой прибегу – первым делом узнаю, что это за штука  такая ;  гипоталамус!..
О подробностях своего визита Шурка ребятам не рассказал. Доложил только, что не при-няла его старуха. И даже разговаривать не стала. Это очень походило на правду, и о неудаче вскоре забыли, И только Пушок, стыдливо хихикая, нет-нет, да и вспоминал о своей неудав-шейся миссии.
Наконец прозвенел звонок. Класс задвигался и заерзал в предвкушении активного отды-ха.
Большая перемена – это самое важное событие во всей школьной жизни! Во-первых, по-тому, что большая, а во-вторых, потому что всегда вовремя. Сколько себя ребята помнили ; не было ни одного раза, чтобы большая перемена была некстати! Это как сухарик на дне портфе-ля, как рукав, которым в критическую минуту ты всегда можешь махнуть под носом. Одним словом, большая перемена – это полчаса абсолютной свободы! Зафиндылишь в парту порт-фель, подтянешь штаны, и рысью до двери класса. Дальше ; уже сложнее. Большая перемена – это ведь не только твой перерыв! Засидевшиеся за урок перваши-карасики заполняют все пространство, и, словно сдуревший обезьянник, находятся повсюду, включая люстры. Обойти их – дохлый номер, поскольку даже броуновское движение по сравнению с этой кутерьмой ;  отлаженный часовой механизм! Ошалевшая от сидения мелюзга визжит, орет, лезет на стены, плюется, падает, корчит рожи, и я, экономя бумагу и время скажу просто – отрывается!
У середнячков-стригунков спокойнее только на первый взгляд. Бегают одни мальчишки, но зато как они бегают! Словно сверкающие метеориты с чернильными физиономиями носятся они по ночному небу! При этом орбиты их неизменно пролегают рядом с дорогой девчонок, которые важно ходят вдоль стенок, делая вид, что им до метеоритов с выпученными глазами нет никакого дела. У стригунков все взаправду и по-взрослому. Сунутая мышь в портфель однокласснице, чтобы у той была истерика, может обернуться тем, что из-за этой же кикимо-ры, он, не раздумывая, сиганет со второго этажа…
Но нашим героям вся эта суета была уже неинтересна. Они были  и так старше по возрас-ту, а, прикоснувшись к страшной тайне, быстро повзрослели. Клепиков еще до уроков пред-ложил Виолетте их общий план, о том, как из мероприятия по сбору макулатуры – дела мер-кантильного, параллельно провести мероприятие культурное по сохранению исторических ценностей. Именно так и сказал Витька вожатой. Мгновенно оценив всю важность инициати-вы снизу, Виолетта на перемене собрала актив, и он одобрил предложение 7Б класса. Это был успех совместного плана ребят, и именно на большой перемене малый совет решил собраться, чтобы четко определить свои задачи и роль в этом деле. Как предполагалось, старые книги скоро потекут рекой, и нужно было каким-то образом отслеживать этот поток. Именно это и хотели обсудить наши герои на большой перемене.  Но все планы нарушил Гриня!..
Перемена шла своим ходом, народ сновал во все стороны, кто в столовую, кто покурить, кто разобраться с обидчиком, да мало ли дел на перемене у уважающего себя школяра? А те, кто уже успел сделать свои дела ; жаждали развлечений. Малый совет ждал Санина, и ждал напрасно! Гришкины планы изменил Вовка Ершов. Еще на уроке Ершик предложил Санину сыграть в расшибалочку. Вовка сегодня был дома за хозяина, и получил от матери рубль сорок копеек на всякие хозяйские разности. Деньги были немалые, но Ершу захотелось большего.  Он уже давно мечтал пригласить Веру Боброву на каток или в кино. А если повезет, то даже угостить ее мороженым. Но денег на это взять было неоткуда. И вот подвернулся случай. В кармане у него звенела огромная сумма. Желая увеличить свой капитал, он выбрал для этого заводного Гришку. Санинскую страсть к накоплениям все знали, поэтому уговаривать его долго не пришлось. Тот тут же сообразил, что дело выгодное, и на большой перемене решил по легкому «сделать» глупого Ерша. Никому ничего не сказав, они сразу же после звонка побежа-ли в закуток у мужского туалета, который всегда пользовался репутацией местного Монте-Карло.
; А чего там, я его щас в два счета разделаю! ; на ходу думал Гришка. ; Я его за полмину-ты разую, это мне как киселя хлебнуть!
Расшибалочка – занятие настолько же увлекательное, насколько выгодное. Участниками ставится кон из столбика имеющихся монет, Затем с расстояния каждый старается попасть в этот кон заранее припасенной металлической битой, похожей на большую монету. Если не попал никто, то выигравшим считается тот, чья бита находится ближе к кону.
Ершу сегодня явно не везло, Его бита то перелетала, то была дальше от вожделенного столбика, чем бита его соперника. Вовка мялся, нервничал, и все время порывался уйти, но желание отыграться брало верх, и он, шмыгая носом, снова и снова доставал из кармана звон-кие монеты. А Гришка хорошо знал, что Ерш живет бедно: им вдвоем с матерью получки не хватало даже до следующей, поэтому они все время жили в долг. Кроме того, маленький и ушлый Вовка от природы был скандалист и задира, и не только за монету – за пуговицу от штанов удавился бы!  Санин это знал, но все равно играл! Успех был на его стороне, и он этот успех решил прилюдно использовать до конца, благо от желающих на это посмотреть отбоя не было.
Решив отыграться, Ершов пошел ва-банк, и поставил последние деньги, Все вокруг за-мерли, пятьдесят копеек на кону были неслыханным делом. Но звезда Санина сегодня как никогда лыбилась удачей. Его бита ловко сбила последний кон. Гришка ухмыльнулся, такого везения он не ожидал. Какие там сокровища али-бабы! Ершовские рубль сорок казались ему больше, чем любые богатства, поскольку у него самого таких денег никогда не было. Он щурился, глупо улыбался и повторял только одну фразу:
; Во, пруха!..
Но радовался он рано, отнять деньги у Ершова даже законным путем, было все равно что отобрать у чужой собаки кость. Вовка на то и был Ершом, что по всякому поводу ершился. Он в душе уже простился с мечтой о походе с Верой в кино. И сейчас понимал, что если не вернет обратно проигранное, то лишится последних в семье денег, да вдобавок получит хорошего ремня от матери. Ерш набычился и обозвал Санина жуликом. Это на противника не подей-ствовало. Гришка был готов к агрессии, и на провокацию не поддался. Тогда Вовка снова назвал его жуликом, добавив при этом слово вонючий. Реакция та же. Гришка решил быть непробиваемым для необоснованных оскорблений. Но когда Ершов, совершенно нагло потре-бовал вернуть ему честно выигранные Гришкой деньги, Санин не выдержал. Он сложил увесистый кукиш и сунул его в Вовкину рожу. Это было последней каплей, и обозленный Ерш ринулся в атаку, вцепившись зубами в Гришкино плечо. Не ожидая такого маневра, Санин присел. Ему очень хотелось отцепить от себя озверевшего Ершика, но это можно было сделать, только если оторвать тому башку. На попятную победитель идти не хотел:
; Я честно играл! ; протестовало все его естество. ; И деньги свои не отдам даже с мясом карманов!
 Желая подобраться поближе к физиономии противника, мелкий Вовка схватил Санина за нагрудный карман пиджака, повис на нем и взбрыкнул ногами. Ткань треснула, подкладка вывалилась и в руках Ершова оказалась какая-то бумажка:
; Рубель! ; подумал он и, сунув бумажку в карман, продолжил восхождение к Гришки-ной морде.
Тот тряс агрессора за воротник и мотал его вокруг своей шеи, словно спаниель крысу. Народ гоготал. Такого цирка школа давно не видела. Кто-то из слабонервных побежал за дежурным учителем, и потасовка приближалась к развязке. Чувствуя, что Ершова ему сбросить с себя не удается, Санин вдруг осознал, что этот речной зверюга испоганил ему выходной костюм, в котором он всего только второй год ходил в школу. Внутри его все забурлило, и Санин почувствовал новый прилив сил. Если раньше он все же щадил дохлого Ерша, то теперь за почти новый пиджак он был готов его растерзать. Праведный гнев выплеснулся наружу. Скинув, наконец, с себя противника, Гришка остервенело пнул его под зад, а затем в отместку поочередно порвал все карманы Вовкиного пиджака. А заодно выдрал подкладку и оторвал  пуговицы. Теперь ершиковский наряд стал отчетливо напоминать костюм шишиги в новогод-нюю ночь.
Растерзанный Вовка Ершов лежал на полу и тихонько поскуливал. День сегодня был не его, и от бессилия перед фортуной в душе у маленького Ершика клокотал огромный вулкан обиды.  Развязка пришла неожиданно. У Вовки вдруг носом пошла кровь. Это сразу успокоило потасовщиков, и если не примирило их, то заставило заниматься каждого собой, а не друг другом. Прозвенел звонок на урок, но игрокам он уже был не нужен. В теперешнем виде они хорошо могли смотреться только на огороде.
На заснеженное окно коридора сел растрепанный воробей. Заглянув через стекло, он уви-дел таких же, как он растрепанных драчунов и удивленно пискнул. На бодрый воробьиный клич это не походило, и воробей попробовал еще. Но результат был тот же!
В Баранче птицы кричат по-разному. Как и у людей, у них тоже есть свои причуды и сек-реты.
; Щас как клюну в темя! ; грозит темный ястреб в июльском небе над Синей горой.
; Не дамся тебе! Не дамся! ; верещит испуганная ласточка, забившись под порыжевшую крышу Рабочего Хутора. Хвост ее трепещет, а глаза стынут от ужаса.
; А я всем дамся! ; заверяет толстый голубь, безмятежно купаясь в шлаковой пыли Воз-несенки.
Ястреб падает, и вместо глупой птицы остается на свете горстка перьев для гнезда со-рочьего, да мерзкий катышек для татарского огорода.
; Шкворня вам в дрысло! ; орет пьяный Январь на притихшей Мызе.
Скоро весна, и он тоже сегодня птица. Только вот крыльев нет. Да и мочи тоже. Чтобы он не убежал пьянствовать, жена спрятала у него кальсоны и рубашку, поскольку одной телогрей-кой его и в мороз не удержишь.
Бьется, мается свободолюбивая птичья душа Января в постылой клетке натопленной из-бы, да не вылететь ей даже через дымоход без исподнего белья, не пришло еще ее время уле-тать.
; Курлы-курлы! ; кричит в резном окне полуобнаженное тело татарина, но жестокая судьба заставляет его насиживать птенцов на собственном подоконнике.

Не дождавшись в большую перемену Гришки, малый совет недоумевал. Такого еще не случалось, чтобы один из команды единомышленников не пришел на общий совет. Но и на последующих уроках Санина тоже не было. К концу занятий до мальчишек дошли сведения, что у прогульщика вышел какой-то инцидент с Ершовым, но какой именно никто сказать не мог.
 После уроков ребята решили отложить все решения на завтра и разойтись по домам. Витька Клепиков напоследок сообщил радостную новость. Ему удалось высушить и открыть часть станиц из дневника офицера. ; Прочитаю, потом вам расскажу, может быть, там что интересное найдется! У Саньки Карманова сегодня был день визитов и, отделившись от ос-новной группы, он отправился за покупками. Ближайшим к Борку торговым заведением был продуктовый магазин на Хуторе. Поднявшись на пригорок, Карманов вошел в маленькое деревянное здание и огляделся. Ему часто приходилось сюда приходить, едва ли не каждый день родители посылали его за хлебом, солью или еще какой-нибудь мелочью. Крупные по-купки они делали сами, поэтому Санька твердо знал, что хлебно-бакалейный отдел находится справа от входа. Слева продавали консервы, маргарин, водку и прочую чепуху. А вот отдел, который был прямо напротив двери, представлял собой зрелище, весьма интригующее для всей окрестной ребятни: витрина его была уставлена стеклянными вазами, заполненными разнообразными сладостями. Были тут и карамельки «Груша», и драже «Горошек», и леденцы «Барбарис». А если ты разбогател, то рядом пыжились шоколадные «Ласточка» и «Буревест-ник», и уж совсем вожделенные «Трюфеля» по восемь рублей за килограмм! Таких денег у ребят, конечно, не было. В карманах у Сашки приятно позванивали восемь копеек, сэконом-ленные им за последние дни. Не глядя на разложенные за стеклом сокровища кондитерского отдела, Карманов подошел к продавщице и попросил ее взвесить сто граммов фиников. На сегодня только этот деликатес был ему по карману, потому что даже самые дешевые конфеты-подушечки «дунькина радость» стоили рубль двадцать за килограмм. Покупать же что-либо меньше чем сто граммов у ребят всегда считалось занятием позорным, потому что в этом случае скандальные продавцы начинали истошно ругаться, а порой и совсем отказывались обслуживать покупателя.
Сунув кулек с лакомством в карман, Санька, подхватил портфель и почти бегом двинулся к дому. Навстречу попадалась знакомая ребятня из хуторской шестой школы, и Сашке время от времени приходилось останавливаться и перекидываться с приятелями хотя бы парой слов. Наконец, впереди вздыбился Борок. На фоне хмурого дня, он сегодня был как состарившийся  конь – серый от снега с пегими подпалинами торчащих по склону валунов. Сашка украдкой огляделся по сторонам, и быстро скользнул в покосившийся дом, в котором вместе с бабушкой обитала его недавняя знакомая Валька Рыжикова.
Поднявшись на крыльцо, Сашка постучал в двери, но ему никто не ответил. Подросток толкнул дверь. Та спружинила, но отворяться не торопилась. Тогда Карманов вспомнил по-следние Валькины наставления. Как это она там говорила? Что-то уж больно чудно! Шабарк-ни, мол, снизу валенком!.. Подросток пнул дверь ногой, и та со скрипом открылась. В сенях он отыскал дверь в избу и, немного поколебавшись, решительно дернул за ручку. Переступив порог, Санька попытался закрыть дверь, но та почему-то снова открывалась. И тут он услышал знакомый голосок:
; А ты приподними ее, а потом на себя торкни!..
Выполнив указание, подросток повернулся, и на всякий случай, поздоровавшись, попы-тался глазами найти свою знакомую. Та сидела на печке и, высунув из-за трубы головенку, радостно ему улыбалась:
; Сидай на лавку, я сейчас слезу. Карманов присел и, чувствуя себя не в своей тарелке, огляделся. Кухня, в которой он находился, была крохотной и напоминала поле боя. По всей ее площади, начиная с порога, были разбросаны какие-то тряпки, старая обувь, грязные ведра. Под ногами валялись куски трухлявых досок, остатки разодранного веника и смятые замыз-ганные половики. На деревянном столе без клеенки картина была та же, он был весь завален чем попало, хотя человеческой едой там и не пахло. Зато пахло другим: в воздухе стоял въев-шийся стойкий запах свежей браги, который не могла перебить даже тошнотворная вонь навоза и еды для скотины. Валька вышла к нему из комнаты, отодвинув в сторону давно потерявшие первоначальный вид занавески. На ней был длинный грязный халат, который она подоткнула себе за пояс.
; Баушка спит! ; вполголоса сообщила она, а мы давай здесь посидим.
Девочка сняла с края  скамьи треснутое деревянное корыто и совок для золы, а освобо-дившееся место предложила гостю.
; Садись, Санька, чего стоишь!
Карманов еще раз огляделся и, не удержавшись, заглянул за занавески в комнату. Сразу напротив входа на кирпичах вместо ножек стояла старая тахта. Постель на ней была не убрана, а белья не было и в помине. В другом углу на ржавой панцирной кровати с некогда никелиро-ванными спинками спала еще не старая, но уже седая сморщенная женщина. Спутанные волосы ее выбились из-под платка  и грязно-серой тряпкой лежали на засаленной подушке.
; Уморилась баушка, ; пояснила Валька, ; брага у нее в этот раз получилась крепкая! На свекольном соке! ; со знанием дела уточнила она.
Сашка кивнул головой и сел на скамью.
; Ись хочешь? ; совсем, как взрослая спросила Валька.
Сашка отрицательно помотал головой. Он почему-то чувствовал себя совсем неуютно в этой непривычной угнетающей комнатке, в которой его недавняя знакомая держалась вполне уверенно и спокойно. Карманов стряхнул с себя неловкость и вытащил из кармана купленное угощение. Девочка развернула кулек и, заглянув в него, радостно протянула:
; Шипица – да какая крупная? Моя мамка все время ее сушила. С нею чай шибко полез-ный!
; Да нет, это не шиповник, финики это. В Африке растут ; да ты попробуй!
 Валька сунула в рот сморщенный плод и начала его сосать.
; Сладенький, и на шипицу все равно похож! Я остаток баушке оставлю, пусть побузгает! И словно оправдываясь, добавила:
; У нее пенсия маленькая совсем – пятнадцать рублей, на нее много не нашоперишься!
И, тут же сменив тему, девчонка спросила:
; Ты почто так долго не приходил, сказал, что завтра придешь, а сам вон сколько не ка-жешься?..
Она показала на дальний угол печки, где лежали сухие дрова. Чуть выше поленьев углем был нарисован целый отряд забавных человечков. Это был Валькин календарь, отмечая дни,  девочка каждый день рисовала по человечку. Сашке стало неловко, и он, уходя от ответа, нарочито бодро спросил:
; Ну, ладно, Валька, рассказывай, как живешь?
; Хорошо живу! ; серьезно ответила девчонка. ; Печку папка починил, теперь она не дымит больше.
Возле печки и вправду были разбросаны куски кирпича и давно засохшие комки красной глины.
; У Любки моей ребеночки народились!
; У бабушки что ли? ; изумился Карман.
; Почто у бабушки? У козы Любки! Один козленочек и один козел. Пойдем, покажу!
 Сашка попытался было отказаться, но Валька схватила его за руку и подвела к печке. От-кинув занавеску, она посторонилась, давая гостю возможность разглядеть, что находится за ней. Оказывается, кухня имела продолжение. За печкой, прикрытая занавеской, находилась ниша, в которой за деревянной перегородкой лежала рыжая коза с двумя козлятами. Увидев людей, она поднялась на ноги и подошла к перегородке.
; Если у Любки отпилить рога, она будет бодаться? ; почему-то спросила Валька.
; Будет, ; подтвердил Карман, ; бодливая коза и без рогов бодается! А тебе зачем?
 Валька стянула с плеча халатик и показала Сашке огромный синяк, который уже начал желтеть.
            ; Это она тебя? ; спросил подросток.
Девочка утвердительно кивнула. Она задернула занавеску и пошла к столу. Сашка не-вольно поинтересовался:
; А что у вас так грязно?
; Да... ; отмахнулась Валька, ; кому убирать-то? Баушка старая совсем, а я еще управлять-ся не умею. Да и чего бестолку убирать, ; повторяла она чьи-то слова, ; все одно грязь с улицы в избу притащится! Или папка напируется и начнет всё чехонастить! Давай я тебе лучше рисунки покажу?
; Давай! ; кивнул Сашка.
Он вспомнил, что забыл принести Вальке бумагу для рисования, и ему снова стало не-ловко.
 Валька встала на табурет и достала с приступка печки потрепанную книжку. Это была Родная речь для второго класса, которая казалась пухлой от вложенных в нее детских рисун-ков. Почти все из них были выполнены на упаковочной, серой бумаге. Рисунки на ней выгля-дели объемными, но мрачными и даже угрюмыми. Попадались работы на альбомных и тетрад-ных листах, а то и просто набросанные на листах из этой же книги. Родная речь почти вся была изрисована Валькиными натюрмортами. Изредка среди них попадался портрет бабушки, или козы Любки. Но Валькина душа больше тяготела к застольным темам. Здесь были сково-родки на столах, кастрюли на шестке и чугунки в печи. Сашка сам еще не вышел из детства, и ему хорошо было известно, что мальчишки любят рисовать войну и машины, а девчонки ; кукол, и домики. Но Валькины рисунки ни на чьи другие не походили, и даже, казалось бы, привычные девчоночьи цветочки были у нее особенные. Они никогда не стояли в вазах, а лежали на столе  или кровати. И лишь однажды ему встретился набросок, где в граненом стакане стоял похожий на фиалку чудесный цветок. Он был раскрашен химическим каранда-шом, и походил скорее на вышивку, чем на рисунок. Карманов задержал на нем взгляд.
; Это от картошки цветок, ; пояснила Валька, ; папка его в огороде сорвал да в стакан поставил. Видишь, я его цветным карандашом нарисовала.
; А у тебя есть цветные карандаши?
; Да есть!
И Валька, загибая пальцы, начала считать:
; Один простой, один химический, и еще один черный баушкин. Папка говорил, что в лесу много красивых цветов растет. Вот я химический и берегу! Вдруг он меня хотя бы один разочек с собой в лес возьмет, чем я тогда цветочки рисовать буду?..
Внутри у Саньки что-то шевельнулось. Он вдруг ясно представил себе, как живет этот маленький осколок человеческого бытия, никому не нужный, никем не понятый. Живет по инерции, лишь потому, что ему однажды случайно подарили жизнь, и ничего хорошего его в ней не ждет. Разве что папка, когда-нибудь вспомнит, что есть у него дочь-кровиночка, и однажды утром ей обрадуется:
; Сбегай-ка, Валька, к тете Зое, попроси у нее бражки на опохмелку!..

День подходил к концу. Измученное солнце, которое с утра и до вечера безуспешно пы-талось отогреть промерзшую, скукоженную землю, не попрощавшись, упало за Синюю гору. На засыпанные снегом баранчинские улицы опустился понурый вечер, который вот уже неделю как не расставался со своим закадычным дружком ; морозом иванычем.
Матвей Утюпин вечеров не любил. Они заставляли его оставаться наедине с собой и во-рошить в памяти прошлое, которое вызывало у него противоречивые, но неизменно острые чувства. Утюпин был достойным сыном своего поколения, которое добровольно заточило себя в огромной мрачной тюрьме со своими порядками и законами, где у всех была примерно одна и та же еда, почти одинаковая одежда и одна на всех судьба.
Предаваясь воспоминаниям, Матвей долго не мог потом уснуть, ворочаясь на продавлен-ной пружинной кровати. В углу нахально скребся мыш! Именно мыш ; самец без мягкого знака! Так решил Матвей. Мышка – она дура. Положи ей сухарик в мышеловку ; и обед коту. А этот мыш был хитрый: на глаза не показывается, приманкой брезгует, да еще и жизнь стари-ку скрипом отравляет.  Как только тот свет погасит – мыш тут как тут ; рванет крепким зубом по гнилой половице и слушает, как старик матерится. Утюпин с осени топор у кровати хранил, все надеялся – вот вылезет сволочь из норы, а он его топором!.. Топор за зиму заржавел, а мыш этот ни разу так из норы и не показался.
Дом Утюпина напоминал мавзолей, где все вещи неизменно лежали на своих местах. В комнатах было чисто и неуютно. Даже веселые занавески на окнах своим помятым видом навевали тоску и уныние. Форточек на окнах не было, и воздух в доме стоял спертый. Никогда не проветривающееся помещение отдавало гарью прохудившегося дымохода, а хранившиеся в подполе овощи добавляли запах гнили и тлена.
 Живых существ в доме было два. Один из них ; старый диковатый кот Гнида, любовно названный женским именем за то, что первоначально был взят в дом как кошечка. Один глаз кота был затянут бельмом, поэтому ходил он все время по-военному, как выражался  сам Утюпин – «правое плечо вперед»! Другим существом в доме была роскошная цветущая фук-сия, стоявшая на кухонном окне. В постоянные обязанности хозяина входило кормить старого кота и время от времени поливать цветок. Фуксия – растение одиночек. Только у людей по-настоящему одиноких можно встретить старое всегда цветущее деревце! Матвеева фуксия тоже была очень старой, она была даже старше кота и представляла собой, наверное, един-ственное существо, к которому ветеран был искренне привязан. Ее ярко-красные цветы, походившие на юных балерин в алых платьях, доставляли старику неподдельную радость. Каждый вечер подсаживался он к своей любимице, которую ласково называл Фукся, и легонь-ко трогал одревесневевший стволик. От этого прикосновения листочки на цветке трепетали, а гранатово-красные балерины на фоне декораций темного запотевшего окна начинали колы-хаться на тонких стебельках, словно танцующая балетная труппа, где каждая балерина ; прима. Кто знает, что напоминали старику эти танцующие алые цветы? Может быть, колыхание кумачовых знамен, может далекую мечту о прекрасном? А может быть капли крови, которые смывали с его очерствевшей души многолетнюю грязь войны и террора.
; Ну что, Фукся, ; обращался он к очередному опавшему бутону, ; отплясалась, отмучи-лась? Теперь послужи сестрицам твоим.
 И Матвей закапывал завядший цветок в землю горшка под самые корни растения. 
Матвей рано ложился спать, но перед сном проделывал неизменную процедуру, без кото-рой не мог заснуть. Он брал старенький фонарик-жучок и, жужжа генератором, по скрипучим ступеням спускался в подпол. Его не интересовала хранившаяся там картошка, он вообще был неразборчив в еде. Опустившись на корточки, он пробирался в дальний сусек и там, отодвинув доску, доставал маленький фибровый чемоданчик, с которым еще мальчишкой когда-то начи-нал свой жизненный путь. Чемодан был тяжел, но тяжесть эта была приятна старику. Никто не знал, что хранит старик в заветном чемодане. Открыв крышку, он светлел и, глядя на свое сокровище, счастливо улыбался. Затем закрывал чемодан и, повторив все свои действия в обратном порядке, возвращался в дом. Постороннему Утюпин мог бы напомнить скупого рыцаря, который каждый день осматривает свои богатства. Но это была клевета. То, что хра-нил старик, богатством для него никогда не было. Во всяком случае, материальным. Для Матвея это скорее было чем-то вроде звезды на небе, которую он открыл, и не хотел никому показывать. Оно было чем-то близким ; как фуксия на окне, как собственный спящий ребенок, от которого не ждешь ощутимой пользы, но который вызывает умиление и радость. А еще чувство гордости и собственной значимости. Это был фетиш, с которым Матвей Платонович никогда бы не расстался – Бог, которому он поклонялся, но от которого ничего не ждал!
Стояла глубокая ночь. Матвей Утюпин спал на своей продавленной узкой кровати. Сон его был болезненным и тревожным. Он часто вздрагивал и невнятно бормотал. Старый фонарь на другой стороне улицы, раскачиваясь от ветра, временами освещал его серое небритое лицо. Свет и тень на лице чередовались. С завидной регулярностью они сменяли друг друга, как будто за человека боролись два непримиримых врага – светлая счастливая смерть, во имя будущего, и никчемная, бесполезная жизнь!.. Утюпинский кот Гнида, развалившись на теплой лежанке, как и в детстве, спал в охотку и с удовольствием. Будущего у него не было, а что такое смерть, его совершенно не интересовало!

Глава девятая.
Звезда Вовки Ершова.
Наутро Вовка Ершов встал со вспученным двоеточием, так мать называла то место, по которому лупила ремнем. То, что между точек было обычным, а вот по обе стороны – не приведи господь! Отходила его мать и по левому полушарию, и по противоположному. Денег у них до получки больше не было, а значит еды тоже. Ну да ладно – это был день вчерашний. А сегодня надо начинать новую жизнь. Только как ее начнешь, если  болит везде ; даже в том месте, которого у тебя и нет совсем! Душа – она ведь где угодно спрячется и ноет, и выворачи-вает тебя наизнанку.
Вовка осмотрел свой злополучный пиджак. Дырки в карманах бывают разные. В иную и палец не просунешь, зато всё, что в карманах есть, будто рис в решето вылетает! А другая дыра здоровая, как кулак батин, но из нее не то, что бумажник – мелочь не выпадет! Впрочем, бумажника у Ершика не было, отца тоже, да и мелочи-то раз в год, когда маманька подкинет. Зато в дыру свою карманную он не то что кошелек – голову просунуть мог, потому что все равно ничего более ценного у него не водилось. В школу идти было не в чем, и Вовка, надев уцелевшие брюки, прикинул на себя старый отцовский свитерок. Тот был почти в пору, если не считать длины рукавов и подола. Но отцу было уже все равно, и Ершик, не раздумывая, хватанул ножницами оба рукава. Теперь стало лучше, и даже плечи откуда-то у него появи-лись, которых раньше отродясь не было. С такими плечами и перед Верой показаться не стыд-но.
Довольный он прошелся перед зеркалом, и подумал, что если не показывать никому ми-ни-юбку, то будет и вправду здорово! Потом вздохнул и сам с собой согласился, что показы-вать все равно придется. Снова взяв ножницы, он без сожаления оскопил ненавистный подол. Посмотрев в зеркало, Ершик тотчас понял, что сотворил нечто в стиле авангард. Подол плес-кался волнами, а кое-где и сосульками. В таком виде свитер носить было можно, но чревато, поэтому он запихал оставшийся низ в штаны, отчего сразу же стал похож на Карлсона в дет-стве. ; Теперь и Карлсоном сойдет, ; подумал Ерш, ; и бычком стельным, главное в нагруд-ный карман рубашки ничего не положить, потому что туда, даже если всего лишь авторучку засунешь, получится, что ты еще и лифчик одел! А пиджак?.. Да что пиджак! Летом на подсоб-ном на новый себе заработаю! У Грини, небось, теперь тоже не смокинг!
Вовка полез в карманы своего растерзанного пиджака, чтобы уже никогда более к нему не возвращаться. Неожиданно он наткнулся на бумажку, которую раньше не видел. На ней был нарисован какой-то план, а дальше все подробности. Санин, боясь что-либо упустить, записы-вал все, он же не думал, что его бумага попадет когда-нибудь в чужие руки. Поэтому на ли-сточке скрупулезно были отмечены фамилии участников, версии, планы, одним словом, каждая деталь, вплоть до гипотезы про пещеру Али-Бабы.
; Ага, ; сообразил Ерш, ; бумага Гришкина, значит и план его! Небось, гадость какую-нибудь замышляет? Вот сейчас пойду в школу и посмеюсь над ним!
 Но, внимательно изучив бумажку, Вовка решил не спешить. Прочитанное его заинтере-совало, да и компания эта недаром ведь все время уединяется! Но самое главное было даже не в этом: он знал, что означает крест на Вознесенской горе. Это был дом, построенный на самом склоне горы, напротив которого жила его бабушка. Все раннее детство прошло у него в тех местах, и однажды, когда он сильно напроказничал, взрослые грозились отдать его в этот дом, называя его проклятым. Это на всю жизнь запомнилось Вовке, и, хотя с тех пор дом напротив не упоминался ни разу, Ершик, когда бывал в этих местах, всегда с опаской на него косился.
Вовка повеселел, в голове его созрел хитрый план:
; Пойду к бабе Дуне, она мне все и расскажет! Отыщу Гришкины сокровища, пускай он потом бесится!
Обида за проигранные деньги, жгла все его нутро, а поруганное ремнем естество, только подливало масла в огонь. Он шел и раздумывал, стоит ли ему идти в школу. Но когда не идется, думать бесполезно. Ноги, как в мокрых валенках, и сколько бы ты шаги не растягивал, все равно тяжелые, как кирпичи.
 С утра подморозило. Ершик смачно сплюнул на серый поручень лав. Слюна вспучилась, охнула, да и замерла себе причудливой каплей в февральской стужени. А Вовка дальше пошел, но словно зарубку о себе оставил. Только уж больно противной та зарубка была!..
Он шел и плакал. Да и не плакал вовсе, только гадкая капля на его щеке нехотя смывала невидимую грязь его вчерашних обид. ; Да нет никаких обид! – отмахивался Ершик. ; Вот сейчас приду к бабуле, и она мне все расскажет и про кресты, и про сокровища, и про все тайны ихние! Возьму лопату, и все сам выкопаю!
По Вовкиному лицу пробежала тень. Она оставила маленькую морщинку на лбу и пока-тилась вниз. Там ее ничего не задержало, и она ушла в свой мир теней, не оставив следа, но поселив смутную тревогу, что каждое ее новое возвращение будет все более разрушитель-ным…

А бабка у Ершова была клюквенная! Да и не бабка – прабабка вовсе двоюродная. И клюквенная не потому, что похожа была на клюкву, а потому, что, по словам подружек, спе-лой и румяной даже в старости была, как клюква-ягода зимой студеной! Ядреная, упругая, даром, что за семьдесят! Не бабка – паровоз в лифчике! Это к тому, что бюст у нее был такой, что коровы от зависти падали. Дома она кроме простыни поперек ничего не носила. Ребята еще бывало, потешались над Вовкой: как, мол, она не опрокидывается, у нее же верхушка тяжелее, чем комель? Ершик ерепенился, нервничал, но неизменно отвечал, зато у нее мозгов много, и сметаны – хоть петли смазывай! На счет мозгов можно было не сомневаться, но вот со сметаной парадокс получался: все хорошо знали, что из скотины у Вовкиной бабушки была только кошка!.. Но все же, как бы то ни было, бабка у Ершика была мировая, хотя его породой там и не пахло!
; Привет, баб Дунь! ;  с порога начал Вовка. ; Может, воды принести или дровишек?
А у Дуни прямо на радость именины были. Сидит она за столом с подругой своей Сера-фимой. Та тощая да сморщенная, как гусеница на диете. Сидят они вдвоем, и чай вприкуску швыркают. А мордахи у обеих красные, глаза елейные – никак чай-то с хмельком заварили!
; Вот он момент! ; тотчас подумал Ершик. ; Не одна бабка, а сразу обе-две!
; Ты чего это, внучок, среди дня?
; Да уроков нет, зашел тебя навестить. Может сходить в аптеку, может припарить чего?..
; Ну, садись, садись! ; громыхает Дуня. ; Вот тебе стакан, и чтоб ненароком не зашибить тщедушную Серафиму, вокруг всего стола несет Вовке чайник. А тот со вчерашнего дня без еды, голодный, как барсук в мае: сушку с печеньицем в обе руки, и варенье ложками. Оставив свой чай, старушки участливо наблюдали, как он ест. Утолив первый голод, Ершик вытер земляничные губы, и начал дипломатию:
; Вот, говорят, на Вознесенке место такое есть, где клад зарыт?..
 Он поперхнулся чаем, и, прокашливаясь, подумал: – Дипломатом ему не быть никогда в жизни!
Но Серафима неожиданно подхватила разговор.
; Да какой там клад? Здесь золото почитай по всей горе зарыто!
У Вовки сразу прошел весь кашель.
; А где оно зарыто?
; Да вон, бери лопату и копай себе, если найдешь – значит, твое золото!..
; А если не найду! ; труханул Ершик.
; Значит, другие нашли! ; захихикала Серафима.
; Да не слушай ты ее, ; вмешалась Евдокия, ; тебе чего надоть?
Вовка немного подумал. Рассказывать о своих намерениях он не хотел.
; Говорят, что на Вознесенке, ; начал он, запинаясь, ; место такое есть, и другого такого вроде бы по всей Баранче не сыщешь?
 Ерш с облегчением выдохнул, насчет дипломатии зарок можно было на время снимать...
; Вырасту – в посольстве где-нибудь немного поработаю, а потом на подсобное вернусь!
; А вот это уж дело точное! ; ответила Евдокия. ; Есть такое место, на нем дом стоит ак-курат на склоне, вон его из окна видать!
Вовка повеселел, его предположение насчет проклятого дома оправдывалось. А баба Ду-ня продолжала:
; Там раньше старец жил и Богу молился. Потом сгинул куда-то, и место это все забыли, пока красный купец в Баранче не объявился. Отыскал то место, и дом на нем построил. Нико-гда наши так высоко в гору не селились! А этот хоромы выстроил, да и зажил себе…
; Постой, баб, какой же он купец, если красный, может, ты путаешь чего?
Евдокия насупилась.
; Путать у нас ты любишь!  А я как есть сказываю!
Ерш испугался, не хватало еще бабушку обидеть!
;  Да я не это имел в виду! Интересно же мне, как это купец может быть красным, вот и спросил.
; А ты спрашивай, да не перебивай! ; сменила бабка гнев на милость. ; Это мне еще моя бабушка рассказывала. Давно очень появился в наших местах старик один. Сам невесть отку-дова, поселился на Вознесенской горке, землянку себе вырыл, да жил в ней. А в то время здесь глухомань была, тайга да горы, и в низинке у пруда завод таращится. Он ведь в ту пору тока робить начал. Поселок вкруг него в две улицы да скоколейка на Гору Благодать… Или скоко-лейка позже была?.. Ну, да господь с ней! Даже церквы тогда еще не было. А старик этот набожный был жутко, Ефремием, кажись, его звали. Или Афанасием, не вспомню уже. Да только веры не нашей, бают, был. И не православный, и не басурман…
Тут в разговор влезла Серафима. Она вытерла фартуком губы, и сунула в беседу острый нос:
; Из князей, дескать, сам-то был, дворянин, в общем! И деньги у него водились.  Только в ремье ходил, да милостыней пробавлялся. Милостыню ему хорошо давали, потому что к Богу был близок. Только милостыню свою он тут же бедным раздавал. Вылезет из своего голбца на горе, и ну поклоны бить да молиться! А потом сам милостыню раздавал всем, кто к нему приходил. Если доставался тебе медный грошик – значит богатый ты, а коли не доставался, иди пустой, да в пруд гляди, а там карась сверкает, как поднос в трактире, и с какого бока на него не посмотри, он тебе рублем серебряным подмигивает!
 Довольная Серафима откинулась на стуле и спросила подругу:
; Так я баю, Дусь?
; Так, так, ; закивала та и продолжила, ; крест, говорят, у него еще чудной был, острый, как  ножик. Но не стальной и не медный, а драгоценный будто. И посередке камень драгоцен-ный с куриное яйцо. Так он тем крестом как кайлом камень бил, такую крепость будто бы тот крест  от Бога имел!
Баба Дуня отхлебнула еще чайку:
; Да ты ешь, ешь варенье-то, небось, сами с матерью не успели ноне запастись?
Вовка кивнул головой, и, стараясь угодить бабке, через силу запихал себе в рот полную ложку благоухающего земляничного варенья.
; Ладно, впрок наемся, ; с отвращением подумал он, ; и замычал, давая понять, что готов слушать дальше.
Евдокия, подтянув на голове платок, неторопливо продолжила:
; Все шло хорошо, но однажды из Петербурга бумага пришла: изловить, дескать, злодея этого и в кандалы! А все потому, что реликву каку-то этот старик имел, не то хоругвь, не то образ божий…
Дуня хрустнула кусочком сахара, швыркнула чаем. Тут снова влезла Серафима.
; Жутко дорогая, бают, та реликва-то была, вот и велено было ее отнять, а его самого в кандалы да в Питер! Да только когда пришли к землянке, а там никого нет. И сколько старика не искали – только хламида его, а сам будто сквозь землю провалился. Народ бает, что вознесся он, оттого и гору Вознесенской звать стали, а раньше Кукушкиной она была. Серафима заце-пила полную ложку варенья, дернула кадыком, и, сглотнув, хотела продолжать. Но вмешалась Евдокия:
; Да чего ты, Фима, мелешь? Не вознесся он вовсе, и не умирал даже, ушел просто – толь-ко его и видели и реликву свою с собой унес! А вот горку и вправду после того Вознесенской звать стали.
В стекло постучали. Ершик недовольно дернулся, и подошел к окну. Сквозь морозное стекло было видно, как от Дуниного дома медленно удаляется почтальон.
; Газету тебе принесли, ; пояснил Вовка, и с нетерпением добавил, ; а дальше-то что бы-ло? 
; А ничего и не было! Сгинул и все тут! Потом, бают, часовенка на том месте была, ста-роверы ее, никак, выстроили, но в одночасье сгорела.
; А как же красный купец?
; Купец уже опосля был. Казак какой-то. Чернявый весь. Шары  узкие. Ходил везде с оружием, и даже папахи не сымал.
; Баб, да ты расскажи, что он делал-то? ; настаивал Ершик.
; А я тебе об чем? Дом выстроил на месте, где раньше землянка старика была. Все дума-ли, что счастье ему за это будет, место святое, будто бы, хотя никто доселе так высоко на горе строиться не решался. Да только счастья в доме том никогда не водилось! И, пожевав губами, Евдокия непонятно зачем добавила: ; На юру потомство не выживает! Бают, проклято место это!
; Как же так, ; не понял Вовка, ; то святое, то проклятое?
; В чем и дело-то, что никто ничего толком не знает! Но сам посуди. Афанасий или Еф-ремий этот вроде святым был, землянку вырыл, а его преступником назвали да в кандалы хотели. Потом часовенка на том месте сгорела, дело вроде богово, а прахом пошло. Да и купца красного место то не осчастливило. Пропал, будто в воду канул, а семью маяться оставил.
 В разговор снова влезла Серафима:
; А богатства у купца-то и не сосчитать было! И сахар и мануфактура, это уже я помню, он их артелям на серебро да золото добытое менял. Да и сам все больше по тайге шастал!
 Вовка занервничал:
; А когда хоть было это?
; После революции и было!..  Аль после войны!
; Да не мели ты, Фима, после какой войны? Советска власть уже была!
; Ну, так она после войны и пришла!..
Бабки выпили еще чаю, и Дуня, поразмыслив, над последней фразой подруги вдруг ехид-но спросила:
; И кака;  ж к тебе, Серафимушка, после войны Советска власть пришла?
 Та, чувствуя подвох, сдаваться не спешила.
; А вот така; и пришла! Са;ма, что ни на есть советска!
; Сколь же ты классов-то закончила, Фима? ; набычившись, поинтересовалась Евдокия.
; А тебе нипочем, сколь ни есть, а все мои!
Бабки насупились. Разговор выходил за международные рамки, и будущий дипломат, по-чувствовав, что нить теряется, в отчаянии закричал:
; Как хоть звали его, помните?
; Кого? ; хором спросили старухи.
Они уже были в другом измерении, и Вовкин вопрос поставил их в тупик.
; Да купца этого красного?
 Бабки задумались.
; Дак Ильиным и звали! ; наконец, вспомнила Серафима. ; Павлом Петровичем, вроде как, кликали. Мой отец ему денег должен остался, только сгинул тот!
; А куда сгинул?
; А кто его знает! Родственники его до сих пор в том доме живут, только наказал их Гос-подь. Женщина там пожилая, вроде как родня  его, да немая к тому ж, как чебак. Язык у нее во рту сгнил, а сын ее ; юродивый вовсе! Да нечто ты Лешку Мурашова не знашь?
 Вовка кивнул. Алешу Мурашова знали все. Это был большой ребенок, которого, как утверждали, Бог лишил разума!
Время перевалило за полдень, и пора было идти домой. Тепло попрощавшись со старуш-ками, Ершик вышел на улицу. Информации было много, но ничего нового она Вовке не давала. Построил себе красный купец дом на горушке. Ну и что? Если даже там было чего-то спрятано, то за столько лет растащили уже! Он помнил, что в Гришкином листе фамилия Ильин была определенно на первом плане, но зачем она там была ; известно одному Санину.
Идет Вовка по дороге, а мысли у него ремня просят. Все в куче, и как ее разгрести он со-вершенно не знает. Кроме того, тяжко ему на желудке: сутки ничего не ел, а сегодня столько варенья слопал! Прислонился  к забору, хотел отдышаться, но его вдруг вырвало. Стой-постой ; карман пустой!.. Поднимает голову. Рядом стоит какой-то приблудный пес! Покрутился, почавкал, заглянул в Вовкины глаза.
; Ты чего ел-то?
; Варенье!
; Ну и дурак, с голодухи надо мясо есть, а теперь нас с тобой обоих вывернет!..
  Для Ершика мудрость была непонятна, но пес уже ушел.
И зачем только люди на горушках селятся? Там же вся округа на тебя пялится! Вон бабка Дуня всю жизнь на взгорке живет! Выглянет в окно, а там крутизна ; дух захватывает!.. Еже-дневно козлом по склону скакать – надо прыть иметь! Выйдет, к примеру, баба Дуня на улицу, а в пояснице у нее черт сидит, и в коленке таракан завелся. Дом на склоне стоит, а поленницу еще выше ставить норовят – где посуше. Ей деревянной всё равно, а тебе бабка Дуня в гололед как? Может туда еще и доползешь, но с охапкой домой точно с приветом поедешь! И никому ведь дела нет, что у тебя воды ни ковша, и кот беременный!..

В последние дни Гришка снова стал героем. Правда, со знаком минус. Потеря карты, в которой он был вынужден признаться друзьям, привела всех сначала в шок, а затем в уныние. И это притом, что Санин не посвятил ребят в то, что листок со схемой содержит все подробно-сти. Никто не знал, в чьих руках теперь этот листок, и кто владеет тайной. Ребята, нахмурясь, сидели в пустом классе и молчали. Санин стоял у окна и нервно грыз ногти. Уши его горели, как будто их ошпарили кипятком, а правая нога, нервно подрагивая, машинально выстукивала по полу похабный мотивчик.
; Предлагаю набить ему морду! ; не выдержал, наконец, Пушков.
; А заодно и всё остальное! ; добавил Клепиков.
Предложение было своевременным, но не актуальным. Ребята прекрасно понимали, что, обидевшись, Санин может наделать еще больше глупостей.
; Да не нарочно ведь я! ; скулил тот.
; Если бы нарочно, с тобой никто бы и разговаривать не стал! ; сурово оборвал его Кар-манов. ; Хорошо, что по карте ничего понять невозможно.
Гришка дипломатично промолчал.
; Ну и как дальше будем действовать? ; Полунин как всегда спешил перейти к делу.
; Если бумага Гришкина попадет в милицию, ; осторожно начал Мишка, ; его сразу рас-кусят. Вызовут к следователю, а потом в камеру дня на два, он и расколется!
; Да он сразу всех сдаст, и не через два дня, а  еще  по дороге, а потом еще премию полу-чит: бочку варенья и корзину печенья! ; мстительно произнес Пушков.
Все почему-то представили себя в тюрьме, а геройскую Гришкину рожу на милицейском стенде «Они помогли правосудию». Перспективы не радовали.
; Ну, так что делать будем? ; уже в который раз вопрошал Полунин. ; Если у кого-нибудь есть предложения, хотя бы самые стрёмные – выкладывайте.
Гришка, пытаясь вернуть доверие, перестал грызть ногти и заговорил:
; Есть у меня одна мысля. Я думаю, что карта моя никуда не денется, потому что ее Ерш спер, когда мы с ним бодались.
; Ну и что?
; А то, что я пойду к нему и заберу карту.
; Так он тебе её и отдаст! Вы только снова подеретесь!
; Да Ерш теперь с лопатой наши сокровища роет, ; предположил Пушков. ; Или в подвал залез и ящики вскрывает! Ему же не нужно бояться, что наследит!
 Мысль была смехотворной, на карте подвал не был обозначен, но, тем не менее, все по-чему-то наскоро оделись и бросились на улицу. День был пасмурный и тихий. Ребята добежа-ли до чугунной ограды сквера, и по дорожке углубились внутрь. Снег пушистой шапкой лежал на акации и липах, и кроме протоптанных пешеходных дорожек был чист и нетронут. Это немного ободрило ребят, и они уже спокойнее посмотрели  в сторону подвала, который  давно по праву считали своим. То, что они увидели, заставило их оцепенеть от ужаса. Из развалин бывшего овощного магазина, куда они все эти долгие месяцы боялись и шагу ступить, сквозь голые ветви акаций шел свет. Не в силах сдвинуться с места мальчишки потерянно молчали, и только Гришка со слезами на глазах все пытался объяснить друзьям, что это не его вина. Нако-нец, ребята пришли в себя и уже не раздумывая, прямо по снегу бросились к злополучной яме.
Подскочив к краю, они замерли и уставились вниз. Внизу на подложенном железном ли-сте горел костерок, сложенный из старых ящиков, и какой-то человек в рваной шапке нето-ропливо ковырялся в нем палкой. На ребят он не обратил ни малейшего внимания, будто и не слышал вовсе, как они подошли.
Мора! Это Мора! ; узнал пришельца Витька.
Мору в поселке знали многие. Это был тщедушный, глухонемой мужичонка без возраста и места проживания. Вечно немытый и голодный, он круглый год занимался только тем, что добывал себе пропитание. Зимой охотился на голубей и бездомных кошек. Летом постоянно жил у пруда и ловил рыбу, из которой там же на берегу варил уху. Рыбаком он был искусным, и в удачные дни раздавал часть улова своим знакомым, за что те в зимнее, трудное для него время делились с ним куском хлеба и другой немудреной снедью. Обитал он, где придется: летом чаще всего под лодками на берегу Актая, а зимой в старой заводской котельной. Но его не раз видели и у старухи Шабуровой, и у деда Егора, который частенько приглашал Мору помочь ему по хозяйству. Мора был мужик незлобивый, правда, кроме самого элементарного делать ничего не умел: где-нибудь подержать, чего-нибудь поднести. Откуда он взялся, не знала даже милиция. Разговаривать он не умел, а документов у него не было. Не раз отправ-ленный в дом инвалидов, он через некоторое время снова появлялся в Баранче, и вскоре его оставили в покое.
Мора сидел в яме и на сварочном электроде жарил голубя. Время от времени он оставлял свой немудреный вертел, устанавливая его на рогульку, и палкой сгребал в кучу дымящиеся угли. Видно было, что к  гурманам бездомный себя не относил. Жарко;е его с одного бока обуглилось, с другого было совсем сырым, и большие розовые капли падали на шипящие угли угасавшего уже костра. Несколько успокоившись, ребята спустились в яму. Мора заметил их и, взмахнув руками, скривил в улыбке рот, показывая, что рад гостям.
; Ты чего тут делаешь? – громко спросил его Гришка.
Его отчаяние и страх прошли, и он пытался выплеснуть на бездомного последствия пере-житого стресса. Мора сжался и замычал, голубя он поймал тут же на площади и теперь боялся расплаты. Он суетился и настойчиво совал Санину в руки свой ужин, давая понять, что сам готов отказаться от него. Над бездомным постоянно глумились, поэтому он готов был к любой развязке и покорно ждал своей участи. Гришка смутился и отошел.
; Пошли отсюда! ; не выдержал Полунин. ; С Моры взять нечего. Он как голубь на пло-щади: сегодня его крошками кормят, а завтра пришибут и зажарят!
 Повернувшись, чтобы уйти, ребята увидели на краю ямы отощавшую огненно рыжую собаку. Уши у нее были прижаты, а хвост торчал вверх, это была классическая стойка охотни-чьего пса перед близкой добычей, что совсем не вязалось с его внешним видом. Собака, будто убедившись, что все в порядке, повернулась и неспешно потрусила прочь.
; Твоя собака? ; показав в сторону пса, спросил Карманов Мору.
 Но тот только смотрел на него и жалко улыбался.
 Домой шли молча, и каждый думал о своем.
; Что теперь с подвалом будем делать? – спросил Санин. ; Теперь там следов будь здоров! Может быть, слазаем, раз все равно натопали?
Мысль была свежей, но Карманов, поразмыслив, возразил:
; Не поднять нам теперь крышку будет! Помните осенью – дней пять лило, а потом моро-зы ударили, так что там теперь лед кругом.
Гришка было дернулся возразить, но Сашка, предвидя это, добавил:
; А костер, чтоб землю отогреть мы, как Мора разводить не будем, потому что на огонь точно кто-нибудь заглянет. Наблюдать теперь будем за ямой, пока следы снегом не заметет!
 Молчавший до этого Полунин, вдруг спросил:
; Мужики, а  никто не заметил, собака, что прибегала, вроде, была без ошейника?
; А что? ; заинтересовался Пушков.
; Да странная она какая-то? На домашних собак непохожа, и без ошейника. Похожа на псов манси. Мне батя рассказывал, что у манси были священные псы огненно рыжего цвета. Очень умные и сильные. А этот худой совсем и странный.
; А чего тут странного, если Мора мясо жарил?
; Вот это и странно! Если ей мяса захотелось, то почему она убежала? Ее ведь никто не прогонял?
 Толькины мозги продолжали перемалывать информацию. Но сунулся Гришка и предпо-ложил:
; Значит, мимо бежала, и сытая была!
 Мимо ребят проехала старая полуторка, чадя и кашляя мотором. Толик дождался, когда она отъедет подальше, и продолжил.
; А ты, Гриня, видел когда-нибудь сытую тощую собаку, которая просто так по улицам гуляет?
; Что ты ко мне привязался? Откуда я знаю?
Но, поразмыслив, согласился, что собака действительно странная. Эта мысль почему-то засела  у него в голове, и он, немного помолчав, снова предположил:
; А может она покойника нашего под землей чует?
У Санина даже дух от этой мысли захватило.
; Да здесь везде покойники! Погост же внизу!
; Тогда муку;, которая там в мешках!
; Ну, ты, Гриня, даешь? ; не выдержал Витька. ; На подсобном с отцом работаешь, а эле-ментарного не знаешь: где ты видел собаку, которая муку ест?
Санин обиделся.
; Я на подсобном к лошадям хожу, а не к собакам!
 Видя, что спор затянулся, Карманов не выдержал:
; Всё, мужики, подвал, судя по всему, цел и не обнаружен, а собака пусть себе бегает, крышку ей все равно не открыть! Завтра у нас Витюня будет макулатуру принимать, ; он хитровато улыбнулся, ; а нам, ребята, придется по домам походить, да старые книги для библиотеки поспрашивать.
 И Сашка уже откровенно хохотнул.
; А как же Ерш? ; вдруг вспомнил про свой прокол Санин.
; Попробуй с ним сам поговорить, чтоб нас никого не засвечивать. Это же твоя карта, вот и объясни ему, что это вы у себя на Вознесенке в войнушку играете…
Дорога разделялась, и Мишке с Гришкой надо было поворачивать. Они, было, уже по-прощались, но Полунин, вдруг по обыкновению выдал.
; Ребята! Как-то кисло мы наше дело двигаем?
; Как это кисло! ; возмутились все.
; А так! Просматриваем только то, что на поверхности лежит, а надо бы поглубже коп-нуть.
; Ты, Толян, не мудри! ; осадил его Карман. Говори по делу!
;  А если по делу, то, я думаю, что надо нам сходить к старику Чибиряеву, я его на днях видел. Он, видимо, уже из леса пришел. Давайте поспрашиваем его, а вдруг что-нибудь узна-ем?
 Мысль была хорошей, и ребята, присев на скамеечке возле малой проходной завода, ре-шили ее обсудить. Особенно почему-то оживился Витька:
; Вот это дело! Нам давно уже с этим бывшим чоновцем надо было поговорить, а то топ-чемся на одном месте!
; Так он тебе все и расскажет? ; засомневался Санин.
; Всё он скорей всего и сам не знает, а то, что помнит, к чему скрывать – дело прошлое!
Они долго еще сидели на скамеечке у проходной и оживленно разговаривали о своих де-лах, пока бдительная вахтерша, не заподозрила их в злостных намерениях и не разогнала по домам.

В то время как происходили эти события, Вовка Ершов сидел дома, тасовал думы свои, да в колоду складывал: толи ему к пацанам пойти и покаяться, толи самому пещеру Гришкину искать? Обида его уже прошла, но проигранных денег до сих пор было жалко. Ему очень хотелось рассказать об услышанном ребятам, и где-то в глубине души Ершик понимал, что будь у него такие друзья, как у Санина, вряд ли бы они дали его в обиду. А клад можно и вместе искать, если в компанию возьмут. И Вовка, почти приняв решение, выдвинул послед-ний аргумент: один сокровища найду ; все равно отберут, а если со всеми, то не так обидно будет!.. 
Но тут на кухне у Вовки лопнул кран. Просто так без всякого повода. Сначала зашипел, потом закашлял, и, наконец, чихнув, радостно застрюкал во всю свою водопроводную мощь! Пришлось перекрывать в подвале воду.
Когда у людей летят краны, что они сразу делают? Правильно – матерятся! А вот Ершик на колодец бежал, чтобы хоть два ведра воды для дома, но были. Знакомых сантехников у него уйма, не зря ведь давно уже за мужика в доме, но бежать к ним – гиблое дело. За то, что тот кран починит, ему же графин бидон ставь, так ведь ту еще затворить надо!
Уже в полдень, сделав необходимые дела, Вовка отправился на Борок.
Бредет Ершик медленно в гору, и не знает, что с ним дальше будет. Хорошо если его только побьют, а если совсем прогонят? К мордобою Ершик себя приготовил. Он был самым простым делом в сегодняшних событиях. Путь был неблизкий. Вовка жил за лавами, по дру-гую сторону Вознесенки, а это почти восточная окраина Баранчи.
  Проделав длинный путь до улицы Калинина, он  несколько раз поскользнулся поднима-ясь в горку. Дело, вроде, привычное, но когда без рукавиц, то пальцы только в рукавах согре-ешь. Вовка взобрался на горку и сдвинул шапку. На дороге стояла Вера Боброва и улыбалась. Если бы сейчас появился Дед Мороз, или другой нелюдь, радости и сомнений у Вовки было бы меньше. Вера стояла на краю дороги, и ее беличья шапка покачивалась от смеха. Она видела все Еришиковы потуги, но даже ее смех не задевал Вовкиного самолюбия.
; Возьми рукавички, Вова, а то ведь руки отморозишь!
Варежки были теплые с пушистой козьей шерстью. Растроганный Вовка потом даже не вспомнил, как он все рассказал Вере. И про свои обиды и про Гришкино коварство, и про тайны, о которых он случайно узнал. Лицо девушки было серьезным. А ты сейчас куда идешь?
; Да к ним и иду! Сдаваться. Надо ведь карту отдать и рассказать, то, что узнал у бабы Дуни.
; Пойдем вместе. Иначе они тебя точно побьют!
; Ну и пусть! Хорохорился Вовка. До смерти ведь не убъют?
 Вера взяла его за руку, и заглянула в глаза. Дальше Вовка ничего не соображал.
Дорога шла под уклон. На большой рябине сидела белка. Вовка подошел ближе, точно белка! Вот тебе на! Откуда она здесь, на улице? Вера улыбнулась! Про эту белку знали все борковчане.
А дело было прошлое: дед Егор, рябины этой командир и хозяин, скворечник на ней при-способил. И ведь не простой скворечник, а огромный, да еще с дверцей. Просто так для души, говорит! Красоты ему захотелось. В большой скворечник, мол, и птицы большие прилетят: фламинги там, павлины разные, пусть себе поют да размножаются! Только однажды белка возьми да и приспособь себе это жилье. И откуда только взялась! Всю птичью мелюзгу по кустам разогнала, где верещит, а где зубы скалит! И бельчат у нее каждый год то пара, а то и вдвое! С рябины всей родней соскочат, и ну носом по земле шарить! И ведь с руки еду берут!.. Если хлеба в молоке размочишь – только чавк стоит, а если сухомяткой поленишься – лучше сам трескай!..
Но Ершик белок не любил. Что за добыча ; ни проку, ни удовольствия? Вовка больше кур любил. Вроде дура-дурой, и запах от нее, как от клопа из шкафа, но зато как же красиво она в супе плавает? Вовка мечтательно зажмурился и проглотил слюну. Густой бульон с янтарными островками жира!.. А вокруг лодочки ; зеленый лук да морковь кружочками. Над кастрюлей туман стоит, а в самой глубине она, будто щука плавает. Да что там щука! Выше бери – судак залетный! Вовка никогда не видел судаков, но был убежден, что лучшей еды вообще не быва-ет. Но курица была привычней. Подцепишь из кастрюли ножку, или крыло с подмышкою, и ну ее жевать, ну обсасывать! И никакой тебе в зубах ни чешуи, ни шерсти! Только радость одна!..
Карманова дома не оказалось.
; Вот и хорошо! ; подумал про себя Ершов, но Вере об этом не сказал. ;  Пойдем к Вить-ке, с ним договориться легче будет!
Девушка кивнула. А идти-то, по сути, далеко и не надо: вон он Клепик через три дома живет! А дальше уже и вовсе пути нет: обрыв и замерший Актай белеет. Увидел Клепик из окна понурую ершовскую физиономию в паре с одноклассницей и сходу определил:
; Эти не просто так припёрлись!
 Вовка стоял у ворот, переминаясь с ноги на ногу, и ничего ему в жизни не хотелось. Раз-ве что поесть. Бабкино варенье уже забылось, оставив разве что-то в душе, а вот организм его вообще не помнил!
Клепиков вышел из ворот и улыбнулся: 
; Привет, бродяги! Какими судьбами в наши края? Что-то я тебя сегодня, Вовка, в школе не видел!
 И Ерша прорвало. Он начал рассказывать про все, что знал, скуля и жалуясь на веролом-ство гнусного Санина. Вера слушала молча, и хотя Ершик все уже это ей поведал, было видно, что рассказ ей интересен.  Клепик вдруг дернулся:
; Как, говоришь, звали того купца?
; Ильин. Павел Петрович!
; Ничего не путаешь?
; У Серафимы спроси, а хочешь, к бабе Дуне сходим?
Витка напрягся и задумчиво произнес:
; Это мы точно сделаем!.. Пошли к Карманычу, дело намечается!
; Так его дома нет, я уже заходил!
Ребята побежали вверх по улице Калинина, туда, где жил Полунин. И оказалось, что Карманов и Пушков были у него.
Завидев в окне бегущих цугом одноклассников, Пушок залыбился, сходу намереваясь от-пустить пару-тройку шуток. Но юмора не получилось. Когда Ершов все рассказал, в воздухе повисла пауза. Такого поворота событий не ожидал никто.
; Ты точно имя и фамилию помнишь? ; сурово спросил Карман.
; Честное пионерское! Я же понимаю, что это важно! Я ведь как только Гришкин план поглядел, сразу понял, что дело это серьезное!
Ершик протянул Карманову мятый листок. Тот развернул его, и желваки на его щеках нервно задвигались: вся добытая малым советом информация находилась там как в учебнике.
А Веру зачем притащил? ; угрюмо поинтересовался Пушок. ; Баба на корабле к несча-стью!
; Во-первых, мы не корабле, во;вторых, я ; не баба, а в третьих, еще неизвестно кто больше принесет пользы! По географии;то у тебя трояк! И по истории края тоже. А вы в поход собрались идти…
 Шурка засопел, Такого отпора от девчонки он не ожидал.
Пока Сашка изучал бумажку, Полунин продолжал допрос Ерша:
; Откуда же твоя бабушка такие подробности знает?
; Так ведь через дорогу жили, неужто соседей своих не знать? Да и Серафима может под-твердить!
; А чем, говоришь, купец этот красный занимался?
; По заимкам ездил, да ценности у старателей скупал: камни разные да меха…
Толька с Витькой переглянулись, и закивали головой. Ершов понял, что информацию он принес полезную.
; А куда он потом делся?
; Говорят, что сгинул!
; Умер что ли?
; Видать, умер!
 Витьке надоело сидеть молча, и он вмешался в диалог:
; Значит, ты думаешь, что крест на карте – это дом Мурашовых?
; Конечно, и бабушка тоже так думает!
; Ты что и бабке своей карту показывал?
Ершик испугался.
; Да ты чё, Витек, что я дурак что ли? Я только про дом этот спросил, а она подтвердила. А Серафима говорит, что там золота по всей горе зарыто, только врет, наверное!
; Конечно, врет, если бы там золото было, кто бы на заводе работать стал!
          ; Слушай, Ерш, ты эту карту еще кому-нибудь показывал? ; настороженно спросил Карманов.
; Честное слово, никому! Только Вере. 
Девушка кивнула головой.
; Вова, думаю, прав. На склоне Вознесенки больше нет строений в этом месте, значит, на карте указан именно этот дом.
; Ладно, ребята, ; примирительно сказал Сашка, обращаясь к Ершу и Бобровой, ; вы пока идите домой, а завтра поговорим!
Вовка шмыгнул носом, и, сообразив, что гроза для него миновала, открыл дверь.  На ули-це он неожиданно взял Веру за руку.
;  Можно я тебя провожу?
Дорога стелилась ковром из хлопка. Мягкая, упругая, снежная. Ершику как никогда хоте-лось летать. Летать вместе с ней. Вера в одночасье стала для него не только мечтой, но и соратником, а может быть и другом. Что значит по сравнению с этим порушенный пиджак? Даже мамкины рубль сорок ничего не стоили. Он чувствовал, какую-то недюжинную силу, способную совершать подвиги, летать, драться, писать стихи. Ну, со стихами, пожалуй, завер-нул…
Девушка, улыбаясь, косилась на него. Никогда у нее не было такого необычного кавале-ра. Маленький, конопатый, вихрастый. Но в его глазах был необыкновенно яркий мир, кото-рого она до сих пор не знала. Это ощущение тревожило ее, щекотало нервы и побуждало к чему-то такому, чего она в жизни очень хотела, но никогда не делала.
Обратно Вовка летел как мотылек. Кочки улицы Актайской казались трамплинами. Ря-бины улыбались гроздьями прошлогодних ягод! А дед Егор, расчищая дорожку к дому, кивал седой головой, будто желал Ершику доброго пути.
; Ну и куда летим! Вовка поднял голову. На пути стояли трое пацанов с видом, не су-лившим для Ерша ничего хорошего. Один худой высокий с плетеным хлыстом, двое пониже, но с намерениями очевидными.
; Это ты Веру провожал?
Вовка кивнул.
Слышь, Сундук, а он не отпирается!
; А ты знаешь, что наших девок можно провожать только с нашего согласия.
; Ага! ; ухмыльнулся один из парней. ; Причем согласия каждого. А мы еще поглядим, разрешить тебе или нет!
Он толкнул ошарашенного Вовку и тот недоуменно сел в сугроб.
; Деньги плати за выход, чего уставился!
; Какие деньги?
Вовка снова вспомнил окаянные рубль сорок и подумал, что добром его домой не отпу-стят. Мысль о том, что эти трое буду вечным препятствием на его пути к Вере, укрепили его дух. Маленький, тщедушный Ерш выхватил из забора солидную жердь и, не раздумывая, шагнул навстречу недругам. Попытавшийся перехватить его подросток едва увернулся от просвистевшей над головой дубины. Вовка не шутил, а торчащие ржавые гвозди на его ору-жии выглядели устрашающе.
; Да ты чё, ты чё! ; отступали  местные. ; Шуток личоли не понимаешь?..
Всю дорогу домой в Вовкиной душе светило солнце. Впервые он собой гордился. И эта гордость была от того, что он чувствовал за собой еще чью-то поддержку. 
; Завтра приду в школу и снова увижу ее!
Эта простая мысль была необыкновенной. Она была такой волшебной, что фонарь на столбе, забытый выключиться с ночи, вдруг устыдился своего нахальства и погас сам.
Потом в голову пришли другие мысли:
; Завтра! Конечно, завтра я скажу пацанам, чтоб меня к себе приняли, вместе с Верой.
Без нее он себя уже не ощущал никак. ;  А я им за это еще и не таких сведений притара-ню!

После  ухода Ершова и Бобровой, Клепиков радостно потер руки:
; Кажется, мужики, дело стронулось с места, теперь мы начнем быстрее двигаться.
Но тут с работы пришла мать Полунина. У Толика не было, как у Карманова отдельной комнаты, поэтому пришлось сворачиваться.
; Здравствуйте, тетя Нина! ; хором поздоровались ребята, и Карманов, ставя на сегодня точку, добавил:
; На том и остановимся, а завтра соберемся и наметим план.
; Что это за планы у вас такие? ; смеясь, спросила Полунина.
; Да макулатуру завтра идем собирать! ; тут же нашелся Толик.
Ребята оделись и вышли в сени. А там половики лежат – ковры деревенские. Замерзли и скользят, как кожура арбузная. Пушков ; хрясь! Клепик за ним, а остальная братва потешается! А чего ржать? Половики в сенях – примета чисто хозяйская, хотя для гостей зимой, будто конь норовистый! Сварганит такой половик хозяйка из тряпья разного, да два дня за поленницей сидит: любого гостя к себе с улицы заманит, только чтоб половик оценил. А от гостей коврик этот страшным становится: стряхнут на нем снег, парой слов с хозяйкой перекинутся и дальше идут. А снег, как известно, таять любит, а потом замерзнет, и снова все по кругу. Синоптики это гололедом называют, а в Баранче ; ковры в сенях. Посмотрит на такой половик Сычиха, и от выделки сна лишится! И не в радость ей все, не в удовольствие! От злости, что у нее такого нет, весь дом наперекосяк: пес Шарик из валенка нос не кажет, а коза, не доенная, радикулитом в углу стоит, мемекнуть боится. За ночь Сычиха такой же коврик выстрочит, и здоровье у нее сразу о-го-го, на подъем идет! Хоть прохожего какого, хоть собутыльника его ноги вытереть заставит, чтоб только вниманье обратил на красоту такую. А погнушаешься – дуля тебе кар-манная, за чем бы ни пришел! Только кроме красоты польза зимой от половика всего одна – огромный синяк на том месте, которым с ним разговаривать будешь!

На другой день после занятий в школе собрался весь малый совет. Дверь в класс закрыли на стул и приготовились спорить. Героем в очередной раз был Санин. Впрочем, не только. Гришка мял промокашку и деланно отводил взгляд. Глаза его ерзали, щурились и должны были демонстрировать виноватую Гришкину душу. Вовка Ершов и Вера Боброва стояли в коридоре в ожидании своей участи. Вовка уже успел сделать малому совету предложение о сотрудничестве, и теперь, перетаптываясь от нетерпения, ждал результат. Вера казалась спо-койной.  Санин  нервничал!
; Этот хербехер,  ; забыл Карман заученное слово, ;  не только карту профукал, он на ней  еще все фамилии написал и планы, где мы были и что делали!.. Теперь о наших делах уже вся Баранча знает!
; Ну да, теперь про нашу тайну Ерш знает, а он еще девчонку привел! Бабы они точно все разболтают.
Пушок был ярым женоневистником.
 Ребята, конечно, преувеличивали, но ситуация и вправду была серьезная. Все сидели, молча опустив глаза. Обвинения были справедливыми, но ведь это Санин нашел подвал!
; Если мы его выкинем, ; осторожно начал Мишка, ; он всей школе разболтает что к че-му.
; Не разболтает! ; угрюмо отрезал Пушок. ; Мы его в прорубь ; и дело с концом!
; Да не разболтаю я!.. ; очумело вскинулся Гришка.
 Он почему то представил себя в проруби.
; Эту карту Ерш у меня утащил!
; И что он там за тебя написал?
Санин опустил голову.
В коридоре слышались крики и визги, это резвящаяся ребятня, не обремененная поисками сокровищ, отдыхала как могла. В дверь кто-то дернулся, но тут же послышался визгливый голос Ерша:
; Давай отсюда! Вали тебе говорю, сбор там идет, понял!  Пионерский!.. 
Вовка считал себя уже своим, и готов был стоять насмерть!
 Вообще-то Вовка Ершов парень был неплохой. Маленький, задиристый, с торчащим чу-бом, он был ходячей совестью класса. Вредный до дури, и  упрямый до вредности, он постоян-но восстанавливал справедливость. Что-нибудь не по нему – истерика! Что-то не так – разбор-ки! Хотя метр от пола, а сразу в драку! И били его по сопливой морде, и словами  долдонили, но натуру ведь не переделать!
     Заседание продолжалось!
       Ну что, мужики,  надо, что-то решать!
 ; А чего тут решать, кончать надо Санина и все тут!..
 Пушок еще  даже рот не закрыл,  как  дернулся Ханин. С юмором у него дружба не складыва-лась.
 ;  Да ты чё совсем сдурели?.. Все проруби в Баранче долбит Поселковый Совет, И если сам Киселев найдет хоть в одной проруби Гришку, представляете, что тогда начнется?
         Пушок  хмыкнул, но не стал спорить. Он в жизни не обидел и мыши! Он просто был справедливый!
      ; Пусть живет!..
Вовка Ершов стоял в коридоре и ждал решение совета. Его беда была в том, что в своей жизни он никому ничего не мог доказать. И это было потому, что он всегда старался говорить правду. Но правда – это еще не истина, а лишь представление о том, как ты ее понимаешь!  Правда у каждого своя. Мишкина правда была в доброте: ты хорошо делай, и тебе также будет! У Гришки Санина она была в практичности, тебе хорошо – значит это и есть правда!  Утюпин-ская правда была в справедливости: каждому то, что он заслуживает. У Шабурихи она была в полезности, у лысого Егора ; в благочестии… У клепиковского пса Сучка правда была в довольстве и хорошем настроении – а это, может быть, и была настоящая правда!
Вера Боброва стояла молча. Зимнее солнце ласкало юное лицо. А на нем ни намека, ни подсказки. Будто и не перед выбором стоит, а в саду у себя, на скамейке. И только спрятанные в карманы фартука руки подсказывали, что она волнуется.
 Суетливо войдя в класс, Ершик по обращенным к нему лицам понял, что с этой минуты он до самого вихра свой! Предательская слеза испортила выход и, брызнув, покатилась по его конопатой щеке. Вера взяла его за руку, и слезы мгновенно высохли.
Пушок демонстративно встал.
; Единогласным решением мы принимаем вас в наш малый совет. Теперь мы единомыш-ленники, ; Шурка запнулся, но все же продолжил. ; Теперь мы связаны одной тайной, и тот, кто эту тайну проболтает, будет…Пушок снова замялся. ; Будет караться смертью!
 И все заулыбались!
; Ну, кто начнет? – нарочито строго остановил радости Карман. ; Давай, Витек, все по-порядку!
 Клепик отнекиваться не стал и сразу начал:
; Такое дело, мужики, вырисовывается!..
Он споткнулся. Теперь в их обществе были не одни мужчины. Поэтому смущенно попра-вился:
; И дамы тоже…
Народ хихикнул.
; По всему получается, что два родных брата по фамилии Ильины появились в нашем по-селке в Гражданскую войну. Это можно понять по их отчеству.
; Точно, ; пробубнил Санин, ; Николай Петрович и Павел Петрович.
Мишка зашипел:
; Погоди, Гриня, не перебивай, пусть Клепик рассказывает!
; Один из них был красным купцом, как его здесь называли, а по-другому он величался, ; Витька заглянул в бумажку, ; представителем Наркомата земледелия по Гороблагодатскому земельному округу. Вот так вот!.. Второй Ильин был, судя по всему, совсем не хилым контр-разведчиком армии Колчака. Павел Ильин, хоть и числился в райцентре Кушва, но жил в Баранче, а дом себе построил на безлюдном месте. Скорее всего, неслучайно!
; Ну, еще бы! ; снова не выдержал Санин. ; Один братишка здесь золото, да пушнинку скупал, жировал можно сказать, надо же было ему где-то свои богатства прятать, вот он  и поселился на отшибе. А другой братан к нему нагрянул подкормиться!
; Может быть, и так, ; согласился Витька, ; но один из них вроде как Советской власти служил, а второй против нее воевал. Значит, кто-то из них вел двойную игру. А может быть, даже оба!
Клепик почесал нос и неуверенно добавил:
;  Что между братьями было, мы не знаем! Может и ничего!..
Тут не выдержал Полунин:
; Как это ничего? Какой же дурак попрется в такую даль просто так! Связь была, просто мы еще не знаем какая!
Молчавший до этого Ершов, решил тоже включиться в разговор, и сказать хоть что-нибудь полезное:
; Пацаны! А ведь на том месте, где Ильин жил раньше церковь была, или часовня!
; Да ну, ; дернулся Витька, что же ты раньше не сказал?
; Да я забыл! ; сконфузился Вовка. ; А еще раньше там жил старик Ефремий, про это я говорил.
; Да! ; кивнул Клепиков. ; Только причем здесь старик  и братья Ильины?..  Хотя ведь не зря же  Павел Ильин поселился на том же месте, где жил этот Ефремий!?
; Серафима говорила, будто у него реликвия какая-то была ценная, ; снова вставил Во-вка. Икона будто бы, или что-то еще!.. И крест необычный, остроконечный! Этим крестом можно было камни рубить.
Ребята мгновенно переглянулись. Сашка, порывшись в кармане, достал из него остроко-нечный крестик из подвала.
; Такой!..
Вовка с изумлением посмотрел на талисман:
; Не знаю.
 Все снова начали заинтересованно изучать давнюю находку.
; Ребята, ; вмешалась Вера, ; мне помнится, вы говорили, что в повале была икона с кре-стом? Может быть, эта икона и есть та самая ценная реликвия? Может быть, братья за ней охотились, а потом, наконец, нашли? Ведь все совпадает!
; Выходит, мы дураки? ; потерянно произнес Санин. ; Получается, там не сокровища были, а икона какая-то?
; Не какая-то, а старинная и очень ценная! ;  подбодрил  друга Мишка.
; Как это икона может быть ценной? ; не понял Гришка. Это она для богомольных, мо-жет быть, ценная, а для меня – тьфу – и растереть! Я вам этих икон целую телегу привезу! Это мне как киселя треснуть!..
; Ребята, не спорьте!
Верин голос был убедителен.
; Иконы бывают разные. У бабушек наших, может быть и бумажные иконы, а вот икона Святой Троицы кисти Рублева в Третьяковке денег огромных стоит, поэтому вполне может быть, что братья искали икону.
Ершик сидел молча и таял от удовольствия. Ему давно уже не хотелось ничего искать.  Одного взгляда в бездонные глаза было достаточно, что он продаст последнюю рубашку, чтобы часок посидеть с Верой. Просто он нашел свое счастье.
Счастье сидело всего в двух шагах, и  еще об этом не знало.
; Слишком все просто получается. Икону, если она очень ценная, и ее с давних времен ищут, на стену в подвале не вешают!
; Конечно! ; тут же подхватил Санин. ; Их в церквах, музеях вешают, потому что они никому больше не нужны, только старухам набожным или очкарикам ученым!..
; Да погоди ты, Гриня! Дай Карману сказать!
; Икона висела в сыром подвале, значит ее не крали, а на нее молились!
; А карта?
;  Какая карта?
; Та самая, которую в подвале нашли! Если сокровище – это икона, зачем было контрраз-ведчику рисовать карту да еще зашифровывать, тем более что подвал на карте не обозначен?
Повисла пауза.
В это время Полунин, который до этого внимательно рассматривал найденный в подвале крест, провел им по стеклу. Стекло заскрипело, и на его поверхности появилась ровная полоса. Все обернулись и ахнули.
; Алмаз! ; со знанием дела констатировал Шурка. ; У отца такой же стеклорез есть.
; Какой алмаз? ; не поверил Толька. ; Таких больших алмазов в природе не бывает!
В дверь постучали.
; Не открывать, ; не оборачиваясь, крикнул Полуня и продолжал, ; алмазы маленькие, их вес в каратах измеряется, тысячных долях грамма, а этот крест грамм на сто потянет!
; Вот она реликвия! ; вдруг заверещал Гришка, но, опомнившись, продолжил шепотом.
 ; Вот, что искали они все – алмазный крест!
В дверь уже настойчивей стучали, поэтому пришлось открыть. На пороге стояла Белоно-гова. Она оглядела возбужденную компанию и озабоченно поинтересовалась:
; Ребята, вы тут чем занимаетесь?
Не остывший еще Гришка сходу выпалил:
; Нонна Викторовна, вы в алмазах разбираетесь?
Он тут же получил хорошего тумака и сник.
Учитель улыбнулся и проговорил:
; А вы тут алмазы делите? Можно и я поучаствую?
; Да что вы! ; делано, засмеялся Карман.
Ситуация нагнеталась и на выручку, как всегда, пришел Полунин:
; Да мы тут спорили, может ли что-нибудь быть прочнее алмаза?
 Он начал теребить мочку уха, и это был верный признак того, что у Полуни «уже варит-ся лапша». ; Вы же еще физику преподаете, вот Гришка вас и спросил.
 Толька выкрутился виртуозно, и это оценили все, а Санин в знак согласия отчаянно за-кивал головой.
; Да, углеродистое соединение алмаза имеет очень прочную кристаллическую решетку, поэтому считается  самым твердым минералом.
Клепиков, как всегда, с запозданием оценил ситуацию, но решил использовать ее до кон-ца.
; Скажите, Нонна Викторовна, а кроме алмаза еще какой-нибудь материал может стекло резать?
Белоногова пожала плечом и ответила:
; Конечно. Особо прочные металлические сплавы.
; Мы так и думали! Пошли домой, ребята…
Когда компания была уже у двери, Белочка вдруг поинтересовалась:
; Витя, а как у вас продвигаются дела по истории края?
; Потихоньку!
 Клепик не ожидал такого вопроса и сейчас прокручивал варианты ответов на другие по-добные.
; Может, вы с Полуниным на классном часе нам расскажете, что-нибудь? Всем будет ин-тересно!
; Нет, что вы… ; сразу дернулся Толька, но Клепик его остановил.
; Хорошо, Нонна Викторовна, мы подумаем, и вам скажем!
Ребята ушли, а Белочка подошла к окну, возле которого сидела вся компания и задумчиво провела пальцем по ровному разрезу на стекле.

Глава десятая.
Дела макулатурные.

Время летело незаметно. Каждый день после уроков вместе с классом вся компания от-правлялась на поиски старых книг. Макулатурный бум был в самом разгаре, и озабоченные школяры, словно стая растревоженных муравьев, рыскали по всей округе и тащили в свой муравейник все, что хотя бы отдаленно напоминало бумагу. От седьмого Б Витька Клепиков и Наташа Предохраниди ежедневно присутствовали на взвешивании собранной за день макула-туры, а заодно отбирали для школьной библиотеки понравившиеся экземпляры книг. Иногда к ним присоединялся Карманов. Но хороших книг было мало. По большей части попадались пачки газет, старые учебники, да разрозненные куски неизвестных книг. Уже в первые дни стало очевидно, что надежда на то, что среди этого хлама отыщется нужный ребятам экзем-пляр, была ничтожной. Но друзья не сдавались. Они вошли во вкус, и с каждым днем их добыча становилась все весомее. Раз в неделю Гришка запрягал Чубарого, на котором работал его отец и объезжал дома, в которых они за неделю накапливали свой улов.
; С Чубарым подают больше! ; хвастался Гришка, когда его спрашивали, зачем он берет мерина.
 Кроме того, лошадь, бесспорно, облегчала ребячий труд, и одноклассники были ему благодарны. Девчонки из разных классов Гришку просто боготворили. А он, чувствуя себя в центре внимания, принимал серьезный вид, и, смачно понукая Чубарого, сажал к себе в ко-шевку целую ораву визжащей и хохочущей детворы. Но самое главное, имея такой транспорт, ребята могли заглянуть и в отдаленные уголки Баранчи, куда нога других школяров забредала редко, и где с легкостью можно было собирать большой урожай.
; Но-о, милай! ; стоя в санях, как заправский возница начинал Гришка свой еженедель-ный вояж, и демонстративно хлопал вожжами по крупу старой коняги.
Чубарый фыркал, и, не чувствуя привычной хозяйской твердости Санина старшего, пока-зывал норов, топчась на месте и делая вид, что не понимает, чего от него хотят. Но Гришка знал все повадки старика, поэтому для порядка щелкал в воздухе кнутом и повторял команду:
; Но-о! Балуй у меня еще!..
 Со второго окрика мерин вздрагивал, будто пугался грозного Гришку, косил глазом, и, всхрапнув, резко дергал сани. Санин падал в кошевку и заливисто хохотал.  Это повторялось каждый раз. Поэтому, когда в следующий раз юный возница хлопал кнутом, конюхи на под-собном начинали над ним подтрунивать примерно так:
; А ты, Гринька, впереди него побеги, да покажи дорогу ему!
 Или бывало так:
;  Гришунь, а ты чего это супонь-то за оглоблю не закинул, потеряешь коня по дороге!..
 И все, включая Гришку, начинали смеяться. Это были старые бородатые шутки, но, зная их наизусть, конюхи, тем не менее, всегда им радовались, словно давнего друга встречали.
Сегодня Санин с Мишкой и Вовкой в очередной раз выехали из конюшни, чтобы привез-ти собранную за неделю добычу. Гришка в кирзовых сапогах и старой ушанке без тесемок сидел на передке и, со знанием дела, управлял экипажем. Рядом с ним устроился его друганок и подельник ; Мишка Ханин, у которого было хорошее настроение из-за того, что… да ни из-за чего ; просто хорошее и все!..
Ханин сидел на телеге, свернув ноги калачиком, и  уписывал обалденный кусок хлеба со смородиновым вареньем. Сани потряхивало, и варенье время от времени стекало с горбушки ему на пальцы. Мишка озабоченно оглядывал свой бутерброд и, поспешно слизывая с грязной руки фиолетовый сироп, громко чмокал и щурился от удовольствия.
Вовка Ершов сидел сзади спиной к хвосту лошади и сосредоточенно распутывал моток старых веревок. Проявить себя он еще не успел, но надеялся, что его звездный час еще впере-ди.
Разговор начал Санин. Он взял в одну руку вожжи, и, повернувшись, чтоб видеть всех спросил:
; Пацаны, а как вы думаете, мы найдем эту книжку, которую ищем?
; Конечно! ; не задумываясь, ответил Ерш.
; А я думаю, что нет! Столько лет прошло, если она и была у кого – давно в печке сгоре-ла.
Гришка снял рукавицу и высморкал нос.
; Может быть, и не найдем, ; нашел компромисс Ханин, ; но зато полезное дело сделаем. А кроме того у нас же нет других предложений!
; Как это нет? Я предлагаю слазать на заимку и хорошенько там  все обшмонать.
; И что мы там искать будем? ;  не торопился  соглашаться Мишка.
; Дурак ты, Хонорик! Как это что? Там же Верник  пуды золота хранил, не мог он все унести! Небось, и для нас что-нибудь закатилось в дырочку! Я уже был на подсобном и при-глядел, как туда залезть. На двери замок, но надо взять лестницу и через чердак спуститься вниз в помещение. Все просто Мишка!
Но Ханин дружка не поддержал. Обидевшись на прозвище, он попытался уколоть Сани-на:
; Как ты собираешься идти с лестницей к складу через все подсобное? Тебя же куры и те заметят.
Гришка почесал под носом. Этот момент он и вправду не продумал.
; А мы ночью!.. ; начал, было, он и осекся.
Санин хорошо знал, что по ночам  подсобное охранялось с собакой.
; Ладно, Гришка, не мудри, ; примиряюще сказал Вовка, ; сначала с макулатурой разбе-ремся, а потом уже по крышам лазать пойдем! Давай лучше вон в этот дом зайдем, чую, там точно бумаги завались! Поворачивай лошадь, пусть видят, что мы по делу приехали!
  Присутствие лошади придавало их миссии настолько серьезный вид, что люди, в чьи дома приходили друзья, сразу понимали, что раз школьникам доверили коня, значит это не просто ребячье баловство, а ответственное дело!
На этот раз хозяин попался недоверчивый.
Лысый, небритый мужичонка, от которого пахло вчерашним самогоном, был не прочь поговорить, правда, настрой у него прослеживался скандальный. Обычно хозяева сразу пони-мали, о чем идет речь, и либо давали то, что у них просили, либо отказывали. Этот оказался другим. Ему не хватало общения, а если точнее: не с кем было поругаться. На вопрос есть ли у него ненужная бумага, он вполне резонно спросил сам:
; Если она ненужная, то на кой черт я бы стал ее держать у себя, да и вам она зачем пона-добилась?
; Как зачем? ;  офигел сразу Ерш.  ; Из нее книги делают, учебники там умные!
; Да на вас учебников в жисть не напасешься, все равно на самокрутки скурите!
Вовка даже поперхнулся. Он сам был скандалист, но с таким нахальством еще не сталки-вался! Не зная, что ответить, Ершик начал вертеть головой в поисках поддержки. Но Мишка остался в санях, а Санин, где-то замешкался. Придя к выводу, что надо выкручиваться самому, он напрягся и пошел в атаку:
; Неправда! Мы для всех стараемся! Из старой макулатуры книги и учебники делают по всей стране и пополняют библиотеки!
; Во;во!.. Нашли занятие! Кто таперя в ваши библиотеки ходит. Таперя на работу-то не устроишься, выродки, а не  народ кругом! Даве пошел в сторожа наниматься, так не берут – гниды!…
Тут вошел  Гришка и, видя напряженную обстановку, сходу включился в беседу:
; Дяденька, а может у вас старые книги есть?
 Мужичонка захлопнул рот, затем повернулся к Санину и снова ответил на вопрос вопро-сом:
; А тебе для чё?
; Говорят, что из старых книжек самую лучшую бумагу делают! ; сходу завернул Санин.
; На цигарки?
Мужичок ехидно прищурился.
; Да нет! Какие цигарки! ; Гришку понесло. Говорят, что из старых книг самая крепкая бумага получается! Из нее даже подошвы можно делать!..
 Санин покрутил головой и выдал:
; Для кирзачей, например! Да вот потрогайте!
И Гришка вытянул вперед свою ногу в старых кирзовых сапогах.
; Да ну? Неужто из старых книжек делают? А я еще думаю, чего это сапог керзовых не стало? Небось, книжки кончились? Хе-хе! Скурили все!
 Мужик потрогал Гришкину подошву, потом зачем-то Вовкину, хотя тот был в ботинках, и  многозначительно поцокал языком.
; Есть у меня в голбце старье, кулатура ваша. Лезьте, коль охота!
Ребята залезли в подпол и увидели в одном из отсеков груду старой бумаги.
; На растопку держал, ; пояснил мужик, свесившись в проем, ; но сапоги важней, так что забирайте!..
После такого удачного финала, кошевка заполнилась наполовину, и хоть у мужичка не оказалось старых книг, ребята повеселели. Теперь уже сам процесс доставлял им удовольствие.
 Сани катились по наезженной дороге, оставляя позади себя зеркальный след от  стальных полозьев. Мишка правил Чубарым, который размеренно трусил под монотонный скрип саней. Старый мерин, морда которого была покрыта инеем, напоминал сейчас лошадиного деда мороза,  который тащил полный воз подарков своим лошадиным детишкам. Главным подар-ком был, несомненно, Гришка, которого коняга втайне любил, хотя по-стариковски и не показывал этого.
Чубарый отчетливо помнил, когда впервые увидел маленького Гриньку. Это было давно. В тот день его, отработавшего свое  время мерина, списали с завода, где он возил алюминие-вые отливки из литейки в обрубку. Работа была адская, и за три года полная сил лошадь  превратилась в старую клячу, которая годна была только для того, чтобы каждый день приво-зить в горячие цеха несколько мешков овса для еще не загнанной скотины!.. Чубарый фырк-нул, выпустив клубы пара и помотал головой. ; Ничего!.. Заводская история и его помнит!.. В тот год, на заводе отменили продуктовые карточки на хлеб. Это было памятным событием. Гришкин отец привел с собой еще не ходившего в школу сына и, положив ему в ладонь гор-бушку свободно купленного и щедро посоленного хлеба, сказал: ; Иди сынок, дай коню хлебца!.. Мерин, который никогда и конем то не был, косил глазом и вздрагивал. А оробевший мальчишка, нерешительно подошел к нему и протянул хлеб, который сам стал есть досыта только вчера. Этот вкус Чубарый запомнил навсегда. И может быть, именно тогда почувство-вал, что его загнанная ёкающая селезенка – плата за то, что вместе с этими людьми он тоже может теперь есть теплый, пахнувший гришкиными руками, печеный хлеб…
Впереди замаячил склон Бабушкиной горы. Это была территория шестой школы, но по-скольку находилась она на самой окраине, школяры-шестерочники сюда совсем не заглядыва-ли.
; Давай вон в тот дом зайдем, с палисадником? ; предложил Вовка. ; Похоже, там народ работящий живет.
 Домишко и вправду был хоть и небольшой, но аккуратный и ухоженный, с резным пали-садом и недавно покрашенными наличниками. Ребята постучали в ворота и, прислушавшись, нет ли собаки, вошли во двор. Хозяева не спешили навстречу гостям, а во дворе явственно чувствовался запах гари.
; Горит где-то, ; покрутил носом Ханин, ; может пожар у них?
 Он покрутил головой и добавил:
; Где-нибудь на сеновале.
Но Гришка уже поднялся на крыльцо и потянул на себя двери. В сенях стоял дым, и Са-нин, уже не сомневаясь, поспешно распахнул дверь в избу. Прямо напротив двери располага-лась небольшая прихожая, а за ней кухня. В дальнем углу кухни, там, куда обычно вешают образа, стояла большая электрическая плита, в раскрытую духовку которой, стоя на коленях, какая-то старуха подбрасывала дрова. Из духовки выбивались языки пламени, а клубы едкого дыма, которому уходить было некуда, плавали по всей кухне, словно серые льдины в паводок.  Компания недоуменно застыла, а женщина, не обращая на них никакого внимания, продолжа-ла свое дело! Дым висел сверху, ребята пригнулись к полу и  поползли, чтобы это хоть как то  это остановить!
; Бабушка! Вы же задохнетесь!
; Люська сейчас из школы придет, а у меня и печь не топлена, и картошка не сварена! Подай-ка мне чугунок с залавка, я его на огонь пристрою!
Голос у старухи был скрипучий и исходил непонятно откуда. Проще было выбежать на улицу и позвать на помощь! Но какой же баранчинский пацан пойдет на всю округу кричать, что он слабак?
Открытая дверь дыму точно не понравилась! Он опустился, сник, и старуха судорожно закашляла. Сообразив, что медлить больше нельзя, Гришка кинулся к самодельной топке и, натянув варежки, начал тушить полыхавшие дрова. Потеряв сознание, женщина безвольно ткнулась в угол.
; Тащи старушку в комнату! ; скомандовал он растерявшимся ребятам. Да двери там плотнее прикрой.
Отмахиваясь от дыма, Санин выхватывал обгоревшие поленья из топки и совал их в сто-явшее у рукомойника помойное ведро с водой. Головешки шипели, по-прежнему источая удушливый дым. Тогда Санин изменил тактику и, открыв печную трубу, начал кидать поленья в очаг – дело пошло быстрее, дым начал быстро уходить через открытые трубу и двери дома. Вовка с Мишкой подхватили бессознательное тело, осторожно перенесли его в комнату и тщательно закрыли дверь.
; Да что это такое делается-то? ; раздался вдруг срывающийся испуганный  женский го-лос.
Перепачканный сажей Санин повернул голову и увидел двигавшуюся к нему от входной двери пожилую женщину.
; Да вот пожар тушим! ; испуганно произнес Гришка, и для верности показал свои про-горевшие, черные от сажи варежки.
Он привык, что любое его самовольство неизменно наказывается взрослыми, и теперь покорно ждал нагоняя. Но тут вмешался Вовка. Его испуг уже прошел и сменился деловито-стью.
; Тут одна старуха в духовке костер развела – картошку печь собиралась для какой-то Люськи. Ремня им обоим надо всыпать!.. Угорела бабка, но мы ее быстро в себя привели! Очухалась, как миленькая!
; Что вы с ней сделали? ; испугалась женщина.
Вовка понял, что перегнул палку и поспешил сменить тон.
; Да вы не переживайте! Мы ее на кровать уложили, а Мишка ей лекарство какое-то дал – теперь оклемается!
 Женщина бросила все еще державшую в руках сумку и бросилась в комнату.
 Старушка лежала с открытыми глазами на высокой кровати и бессмысленно разглядыва-ла потолок. В комнате пахло все тем же дымом и наслоившимся на него запахом спирта. Мишка суетился возле кровати с мокрым полотенцем в одной руке и бутылкой водки в другой.
; Вот, ; немного растерянно произнес он, ; я нашатыря не нашел, поэтому взял из шкафа водку – она тоже хорошо помогает! 
У Мишки в подобных делах был немалый собственный опыт. С самого детства он мылся у деда в бане, топившейся по-черному, и не раз бывал сам в таком положении, когда ему оказывали помощь.  Дед Мишки был мужик старой закалки и считал, что настоящая баня – это та, у которой нет дымохода, а дым от сгоревших дров выходит через дверь.
; Весь дух банный в этом! ; утверждал старый Ефим Ханин. ; Только в черной бане и пар молодит, и веник лечит.
Он сам клал печь-каменку, в которую любовно укладывал не речную гальку, как делало большинство, а самолично расколотые небольшие куски красного гранита.
; С гальки речной вся вода как с утки-гагары скатывается – поэтому прок от нее невелик. А вот на граните она кенгурой скачет, да гусыней шипит! Вся польза гранит-камня с паром поднимается, да  тело лечит!..
 Авторитет деда был абсолютен. И хотя не раз угоревшего в бане маленького Мишку приносили домой на руках без движения, баню по-черному Мишка до сих пор любил. Этот опыт теперь ему пригодился. Не найдя ничего подходящего, Мишка прихватил из шкафа распечатанную бутылку водки и, от души смочив ею полотенце, натер угоревшей старушке и виски и нос. А заодно щеки и губы.
 Разрумянившаяся от такого внимания пострадавшая быстро пришла в себя, глубоко вздохнула, и теперь ошарашено смотрела перед собой, недоуменно переводя взгляд на окру-жавших ее людей.
; Мама, как ты себя чувствуешь? ; озабоченно спросила женщина.
; Люська! ; разлепила, наконец, губы старуха. ; Ты опять на улке бегала, а уроки-то когда делать будешь?
; У мамы атеросклероз! ; сказала женщина ребятам.
 И, видя их недоуменные взгляды, пояснила:
; С памятью у нее не все в порядке! Что-то помнит хорошо, а что-то напрочь забывает.
И улыбнувшись, добавила:
; Старенькая она у меня – скоро девяносто будет, а меня, когда сердится, все еще, как в детстве Люськой зовет!
 При этих словах Ершик смущенно опустил взгляд, вспомнив, как предлагал задать Люське ремня.
Женщина поправила на старушке сбившийся платок и вдруг спохватилась:
; Спасибо вам, мальчики, если б не вы!.. А я ведь только на полчаса в магазин вышла!
Инцидент был исчерпан. Ребята рассказали о цели своего визита, о том, что собирают  макулатуру и старые книги для школьной библиотеки. Глаза женщины совсем потеплели.
; У меня мама библиотекарем в Свердловске работала, потом, когда пошла на пенсию, переехала ко мне. А я сама учителем начальных классов в двенадцатой школе была, это ведь рядом с вашей школой – теперь тоже на пенсии. Книг у нас довольно много, однако, не обес-судьте, из своей библиотеки дать не могу – сама читаю, но у меня есть старые книги и под-шивки на чердаке, еще мамины остались, их вы можете взять – маме уже вряд ли что-либо понадобится.
При лошади остался Ершов. Привязанный к воротам мерин тоже чуял запах дыма и те-перь  испуганно вздрагивал и прядал ушами.
Ребята залезли под крышу, и в старом кухонном шкафу-залавке обнаружили несколько стопок книг и газет, связанных шпагатом. Гришка пошарил во всех углах, но больше на черда-ке никакой бумаги не было. Он открыл чердачное окно и высунул в него голову. На карнизе крыши сидела галка. Она стрельнула в Гришку бронзовым зрачком, и нахально спросила:
; Чего уставился, бездельник? Тащи бумагу в кошевку, пока баба не передумала!
Санин опешил. Он поспешно захлопнул окно и растерянно пошел к выходу.
 Мишка, сидя на корточках, разбирал сильно потрепанные книги.
; Купринъ! ; прочитал Ханин. ; Слышь, Гришка, книги, похоже, дореволюционные, с твердым знаком еще.
Санин, очнувшись, повернулся и подошел к Мишке.
; Дай посмотрю! Точно старые! Тут даже Толстой есть. Видишь написано: Л.Толстой «Детство». Странно! Он же старик был! Откуда же детство?..
 Мишка открыл, было, рот, но Гришка, оглянувшись на окно, вдруг заторопился:
; Давай, забирай все, пока баба не передумала!..
 И только потом сообразил, что повторил чужие слова!
Спустившись вниз, ребята зашли в дом, чтобы попрощаться с хозяевами. Учительница уже вымыла пол на кухне и, повернувшись к мальчишкам, неожиданно спросила:
; А где ваш третий ; самый боевой?
; Самый боевой у нас Гришка! ; польстил другу Ханин.
; Гриша у вас герой ; совершенно серьезно сказала женщина.
 Санин неожиданно сконфузился и покраснел. Героем его называли часто, но всегда в об-ратном смысле. А тут…
; Садитесь, ; мягко, но настойчиво предложила хозяйка, ; сейчас будем чай пить! Да зо-вите друга-то своего, чего ему там, на морозе делать?
 Вскоре подошел Вовка, и вся троица уселась за низеньким столом, возле которого еще совсем недавно они боролись с огнем. На столе стояли несколько старинных чашек из тонкого с голубыми прожилками фарфора, стеклянная сахарница и хлебница с нарезанными на ней тонкими кусочками батона. Чай пили с медом. Мед был густой, он медленно таял на губах, наполняя рот ароматами  дербенника и луговой кашки.
; Свой медок, с Бабушкиной горки! ; пояснила женщина.
И встретив недоуменные взгляды ребят, пояснила.
; Три улья у нас своих, так что меду нам на зиму с мамой хватает. А это и сахар, и удо-вольствие, а главное лекарство! Мед – он же от всех болезней помогает, а иначе нам с мамой пришлось бы всю пенсию на лекарства тратить!
И тут же сменив тему, учительница спросила:
; И много книг вы уже для библиотеки набрали?
; Не очень, ; откровенно признался Мишка, ; больше все газеты да учебники попадают-ся.
; Ну, да! ; кивнула головой женщина. ; А какие книги вам нужны?
; Да любые! ; с набитым ртом сунулся Ерш.
; Вообще-то нам нужна книга Будищева! ; сказал вдруг Санин.
Он проникся уважением к доброй женщине, да к тому же фамилия автора никакой тайны не составляла. Ребята сначала недоуменно взглянули на Гришку, но потом, оценив ход его мысли, с интересом посмотрели на женщину.
; Нет, я такого автора не знаю!
; А я знаю! ; раздался вдруг голос сзади.
 Ребята оглянулись и увидели, что к ним медленно идет старушка, которую они недавно спасли от неминуемой смерти.
; Я хорошо знала – Алексея Николаевича Будищева, одна тыща восемьсот шестьдесят седьмого года рождения…
Видимо Мишкины водочные компрессы пошли на пользу пострадавшей. Щеки ее слегка покраснели, а в глазах появился живой блеск.
; Мне даже с ним встречаться доводилось!
Ребята ахнули.
; Мама, ты почему встала? ; укоризненно заметила ей дочь, но было видно, что она до-вольна тем, что та себя хорошо чувствует.
; Где же вы виделись с ним? ; поспешно спросил Санин.
; В Екатеринбурге, он же не раз приезжал на Урал.
Старуха прищурилась. В ее глазах уже не было того тусклого пустого выражения, кото-рое ребятам запомнилось при первой с ней встрече.
; А вы-то откуда про него знаете? ; хозяйка присела на подвинутую ей дочерью табурет-ку и ехидно усмехнулась. ; Он ведь писатель малоизвестный – неужели в школе изучать стали?
; Да нет! Он нам для другого дела нужен!
; Тоже, небось, клады ищете?
; Ищем! ; машинально кивнул головой Гришка и тут же спохватился. ; В смысле, искали когда-то, а теперь уже завязали…
; А при чем здесь клады? ; взъелся Ерш, он тоже пытался выручить Гришку.
; А притом, что клады в нашей округе многие искали. И Будищев в том числе.
; Как Будищев? ; в один голос воскликнули ребята.
Старушка насупилась и промолчала. Откуда-то с печки к ее ногам спрыгнула большая се-рая кошка и, громко мурлыча, стала тереться о старухин валенок.
; Ну что Маруська, проголодалась? Сейчас молока тебе налью – вот только корову подою.
; Ну, все ; опять память отшибло! ; подумал Санин, точно знавший, что коровы у жен-щин нет.
Но старуха неожиданно подняла глаза и продолжила.
; Алексей Николаевич был очень увлечен легендой о реликвиях Великого княжества Тверского. Будто бы эти бесценные атрибуты находятся на территории Урала.
Видя недоуменные взгляды ребят, старушка пояснила.
; В пятнадцатом веке пало Великое княжество Тверское. Ну, пало себе, и пало! Мало ли княжеств падало в ту пору, но священные реликвии этого княжества: икона и великокняже-ский крест попали на Урал и здесь затерялись. Будищев был увлечен идеей найти эти релик-вии, поскольку полагал, что они помогут человеку в его совершенстве над самим собой.  Две экспедиции снарядил. Однако, так ничего и не нашел.
Подростки перегянулись.
; В одну из таких экспедиций Алексей Николаевич раскопал легенду про святилище древнего племени. И очень ей увлекся. Он вообще был человек увлекающийся.
Видя, что ребята ничего не могут понять, старушка спросила:
; Так вы и про легенду ничего не знаете? Те отрицательно покачали головами.  Ну, тогда слушайте.
; Давным-давно ; как начинают в сказках, потому что это сказка и есть – в уральскую тайгу упал метеорит.
Голос у старухи по-прежнему был скрипучий, но в нем теперь чувствовалась скрытая теплота.
; Тайга тогда суровой и почти безлюдной была – редкие племена в ней кочевали. А пле-мена эти назывались Чудь Белоглазая, а, может, и еще как. Тысячи лет жила эта Чудь и горя не знала. Только когда на Урал пришли русские – древние племена уже почти все вымерли, и остались о них одни легенды. Но это было позже, а в те давние времена падение небесного камня древние люди заметили, и вскоре отыскали то место. Метеорит расколол скалу надвое и расплавил ее. Для дикого народа это было великим чудом, и они сразу приписали это небес-ным даром богов.
; Мама у меня воинственный атеист! ; с улыбкой пояснила хозяйка.
; Да атеист! ; твердо подтвердила старуха. ; Атеистом и помру!
; Ну, так вот. Самое главное, что вскоре после случившегося недалеко от того места нашли чудины месторождение самородного золота и платины. А вот это уже действительно чудо! Редко где можно встретить такую находку – в природе эти два металла вместе почти не встречаются, да к тому же без примесей! Впоследствии это месторождение Шумихинским назовут. Надо сказать, что Чудь эта лесная была племенем искусных металлургов, и драгоцен-ные металлы плавить умела.  После этого долина, или лощина, где упал метеорит, стала для окрестных племен священной. В ней и плавили чудины много лет драгоценный метал, отли-вали зверей и птиц лесных, богов своих языческих да разные украшения. Но изделия свои почти никогда не обменивали, потому что считали, что все эти сокровища дарованы небом и принадлежат только богам! Поэтому нескоро стали просачиваться слухи о несметных богат-ствах древнего племени.
Самое необыкновенное во всем этом то, что главная богиня Чуди Белоглазой всегда изображалась с крестом. Этот крест был весьма странный. Именно он, как утверждали вожди племени, принес народу богатство.  А Будищев считал, что это и есть священная реликвия Великого княжества Тверского. Именно она дала этому северному народу такое могущество…
 Но давайте дальше. В небольшой лощине, где упал метеорит, возникло древнее капище – святилище то есть, и в святилище этом была потайная пещера, куда шаманы складывали все отлитые драгоценные изделия. Утверждают, что за многие века этого металла там тонны накопились, вот почему впоследствии пещеру чудинов многие и пытались найти. Только все бестолку. Утверждают, что только сам небесный камень каким-то образом может указать к нему дорогу, да еще Золотой Пес чудинов, который стережет священную лощину. Поэтому сколько впоследствии искатели не старались найти заветное место, сделать это так никому и не удалось!
Ребята недоуменно переглянулись.
; Что это за Золотой Пес? ; поинтересовался Гришка.
; Страж золотой долины. Как Цербер у древних греков, помните?
; Ага! ; на всякий случай кивнул Ершов.
; Примерно, то же самое. Только рыжий будто бы он и на месте не сидит, а все время по свету рыщет – хозяев охраняет своих, которые владеют осколком камня небесного. Чужих не пускает к лощине. В зыбун уводит всех, кто отважится искать к ней дорогу!.. Только для того, кто имеет осколок небесного камня, может открыться туда путь. Да и то, если помыслы у него благие.
  За окном протарахтела машина. Настенные часы, висевшие над скамьей, мерно отсчи-тывали положенные минуты, а разомлевшая кошка Маруська мирно дремала на старом бабки-ном валенке.
; Наверное, сказки все это? ; неуверенно произнес Санин.
; Конечно, сказки! ; согласилась старуха. ; Только люди очень хотят верить в сказки. Вот и уральский заводчик Акинфий Демидов тоже поверил. Заложил на Баранче-реке завод желе-зоделательный, хотя руды железной для него в округе и в помине не было.
; Как не было! ; возразил Ханин. ; А Гора Благодать?
; Хе-хе!.. Ты сообрази, где гора, а где наш завод? Да к тому же гору позже открыли, а строительство на реке Баранче в 1734 началось, когда известны были только бедные рудники Синегорский, да Гологорский. Вот и подумайте, стал бы капиталист свои деньги просто так тратить?
Ребята растерянно молчали.
; Вот то-то и оно!.. Золото нужно было заводчику и платина. Алтайского серебра ему уже мало было – Сибирь да Урал на него он скупил, но еще больше разбогатеть захотел – на золото и платину всю Россию под себя подмять! Знал Демидов о Шумихинском месторождении, это ведь недалеко от Баранчи! Только его еще чудины открыли, лет за тысячу до него! И оно уже почти выработано к тому времени было. Но и с этого рудника золота почти никто не видел, ни раньше, ни во времена Демидова. Куда оно делось, было нераскрытой тайной! И это золото говорят тоже в той пещере чудинов. А где она, эта пещера только богам чудинов известно! Да видимо еще Демидову!..
; Так почему же тогда он строительство свое  в Баранче бросил?
; А потому, что царедворцу тогдашнему, барону Ульриху дорогу перешел. Прознал ли, нет барон тот про дела Демидовы, теперь не узнаешь, а только после поездки в Петербург живо свернул все работы Акинфий, и завод Баранчинский тому же Ульриху за копейки продал. Завод теперь хоть и числился казенным, а по сути, его барон к рукам прибрал. Наехало немцев сюда, даже из самой Германии два. Один инженер, другой горных дел мастер, и интересова-лись не чугуном совсем, а чем бы вы думали? Золотом и платиной!.. Но только так ничего и не обнаружили.
 После той неудачи другой хозяин от казны на наш завод объявился – граф Шувалов, но и у этого ничего не вышло. Помотался по горам его посланец Федор Санников, натер ноги до крови, да восвояси подался. Чугун, мол, здесь делать можно, а больше ничего! Вот так-то оно! Нет здесь золота! Было, да вышло все, и искать его нужно не в горах каменных, а в пещере чудинов! После этого не один гость сюда наведывался и Звягинцев и Георги, всё люди извест-ные, вроде все производством интересовались, а только что в Баранче за производство – две молотовые фабрики, да захудалая доменка, которую и пускали-то лишь тогда, когда гороблаго-датские не справлялись.
Ребята сидели, не смея шелохнуться. Им уже виделась таинственная пещера, заполненная разнообразной драгоценной утварью, которую охраняли огромные чудинские идолы, отлитые из чистейшего золота.
Крошка хлеба соскочила с ершиковых губ и покатилась вниз по худой шее, застиранному воротнику, длинной рубашечной дороге!
 Поцарапанная пуговица, свесив голову на протертой петле, испугалась вдогонку:
; Куда несешься?
; За золотом!.. – второпях ответила крошка.
; Куда летишь? ; кричала ей в след очередная пуговица?
Но крошка не отвечала. Она неслась и видела себя Пшеничной Леди. В ее жизни все только начиналось. И впереди было золото, золото, золото!..
Кошка Маруська даже не открывала пасть. Она только вдохнула и будущая Пшеничная Леди мгновенно исчезла в ее утробе.
; Ох! ; только и успела сказать крошка.
; Ну и гадость! ; поперхнулась Маруська…
Затянувшуюся паузу прервала учительница:
; Мама, а ты же рассказывала, что впоследствии нашли это место?
 Ребята вздрогнули,  и с надеждой уставились на рассказчицу. Та затянула потуже узел своего платка, стряхнула с валенка кошку, и снова затянула своим скрипучим голосом:
; Когда русские обосновались на Урале, появились слухи, что в окрестностях реки Баран-чи есть золотая долина, бывшая некогда святилищем древних племен. Но, похоже, что это так и осталось слухами. Многие искали ее, но все напрасно! Писатель Будищев тоже искал это место, но не нашел. Еще в конце прошлого века он опубликовал легенду о золоте чудинов в одном из публичных журналов, кажется в «Глобусе». Но поскольку журнал этот был сатириче-ским, большого внимания публики его статья не привлекла. Все посчитали это за шутку. Но все равно после этого в наши края потянулись разного рода авантюристы и кладоискатели… Последних, кого я помню были в 1916 году. Назывались Русская экспедиция. 
; А что экспедиция нашла?
; Об этом мне не ведомо. Знаю, только, что дворяне там были. Русские офицеры, которые хотели найти сокровища и реализовать свои патриотические мечты. В основном из Тверской губернии. Имен, правда, уже не помню. Только все благое, соприкасаясь с сокровищами, становится уголовщиной. Так и они скатились. От благих намерений осталось лишь пепелище. Алчность – сожгла всё! Крови немало было пролито, а значит, и целям благородным грош цена! Одного из экспедиции я потом здесь в Баранче встречала. Грязный, худой. Революция всех уравняла. А экспедицию ту вдохновил Будищев, но сам не приехал, к тому времени уже  сам скончался…
; А откуда вы про Будищева узнали? ; неожиданно поинтересовалась старуха.
; Дак, это… ; замямлил Вовка.
; А мы где-то в газете об этом прочитали! ; сходу соврал Гришка.
; А в газете этой адресочка пещеры не было?.. Хе-хе-хе! Вранье это все! ; став вдруг сно-ва недружелюбной, протянула старуха. ; Вранье и мракобесие!
 Она пнула кошку валенком и та, мяргнув, метнулась к дверям. Это оторвало Гришку от грез, и он, сообразив, что пора прощаться, напоследок спросил:
; А вы случаем Ильина не знаете?
Старуха мгновенье пристально смотрела на него.
; Ивана Алексеевича или Егора? А может Дрюню – кочегара, так он от чахотки еще в со-рок шестом помер?
; Не! ; опешил Гришка, ; Николая этого…; он запнулся, ; Петровича и…
; Павла Петровича! ;  вставил Ерш.
; Таких не знаю! ; устало ответила женщина.
Ребята начали прощаться.
; Хорошо вы рассказываете, бабушка! – искренне произнес Вовка. – Вам бы в школу к нам, историю преподавать!
Старуха подняла глаза и неожиданно сказала:
; Историю нельзя преподавать! Это история нам преподает уроки. Но мы существа упря-мые. Мы все время ей не верим. Мы все время пытаемся оторваться от своих корней…
Провожая ребят за ворота, учительница на прощание сказала:
; Вы на маму не обижайтесь, больная она! И немного помолчав, неожиданно добавила:
; Спасибо вам еще раз, что подоспели вовремя, заходите еще!
  Гришка по обыкновению не удержался:
; Это мы мигом организуем! Как только ваша мать снова печку надумает в духовке устроить – так мы сразу и подскочим. В ответ женщина только невесело улыбнулась.
 
По дороге ребята сначала молчали. Потом Санин не выдержал:
; Вот, значит, зачем сюда Ильины пожаловали! Золотую пещеру они искали!
; Там не только золото, но платина была, ; вставил Мишка, ; а она дороже золота!
; Я платины не видел! ; с сомнением покачал головой Санин, а золото оно о-го-го… Гришка подыскивал слова, ; и, наконец, выдал все, что знал о золоте – оно тяжелое и жутко дорогое!..
; План, который мы нашли, видимо, тоже с золотом связан, ; добавил Вовка.
; Про план говорить рано, ; засомневался Мишка, ; на нем крестов много наставлено, и есть ли среди них пещера ; еще бабушка надвое сказала.
; Бабушка сказала не надвое, а точно – пещера находится где-то в окрестностях Баранчи! ; закипятился Санин,- значит там и нужно искать!
; Окрестности Баранчи – это сотни  километров по кругу! ; не сдавался Ханин.
; Если надо, я и тысячи километров на карачках облазаю! ; заявил Гришка, и было видно, что обещание своё он выполнит.
Застоявшийся Чубарый бодро трусил по наезженной дороге. Устроившись в санях, ребята осмотрели свою добычу. С учетом собранного за неделю, норма по сбору макулатуры была выполнена, и это наполняло сердца добытчиков заслуженной гордостью. Они ехали в припод-нятом настроении. И тут Ершов, который по дороге распотрошил одну из стопок со старыми газетами, взвился свечкой:
; Пацаны, гляньте!
И он протянул дружкам раскрытую книгу. На ее титульном листе витиевато синела надпись: «Главное богатство, которое дает нам жизнь – это родной язык. С ним мы рождаемся,  с ним живем, на нем выражаем грусть и радость! И даже  после  смерти надпись на могиле ничего постороннему не скажет. Она лишь уверит его, что здесь похоронен русский!..»
Подъезжая к школе, Вовка нашел еще интересную статью. На высохшем от времени лист-ке газеты крупными буквами чернел заголовок: «Второе пришествие Ефремия!»
; Ну и что! ; протянул Санин. ; Зачем нам теперь этот Ефремий? Хотя давай прочитаем! Но читать мелкий шрифт, сидя в двигающихся санях, было неудобно, и ребята решили отло-жить это на потом.
; Нам сейчас про Ильиных надо материалы искать, ; заключил Гришка, ; похоже, что они про это дело много знали! Отдадим все Клепику, он у нас грамотный – пусть читает!
И Санин благодушно хохотнул.
Подъехав к школе, они сгрузили в подвал привезенную бумагу, предварительно спрятав в сене на дне кошевки все, что считали нужным. Возле здания уже околачивались с десяток школяров, и среди них Пушков с Полуниным, которые закончили на сегодня сбор и дожида-лись остальных друзей. Наконец, ребята освободились.
; Ну что Григорий, ;  нарочито вежливо обратился к нему Сашка, ; может, прокатишь нас с ветерком до конца плотины?
Это была привычная и попутная для всех дорога, но, даже если бы Санину было не по пути, он все равно бы не отказал.
 ; А то! ; небрежно бросил он. ; Карета подана! ; и Гришка довольно заулыбался.
Ребята завалились в плетеный короб, и сани, взвизгнув полозьями, заскользили со школь-ного двора. Навстречу им, позвякивая бубенчиком под дугой, скользила крашенная кошева деда Савки.
; Здорово, писканы – обмочили все штаны!  ; привычно начал дедок, но Гришка, кото-рый сегодня был на подъеме, перехватил инициативу:

                Савку  видно за версту ;
                Балаболка и дристун!

Это была старая дразнилка, которую знала вся ребятня, и которая прочно приклеилась к коробейнику. Тот тоже давно к ней привык и поэтому, привычно хмыкнув, тут же отреагиро-вал.
; Бывает ума – полны закрома, а в нашем колхозе все зерно в навозе!
 Санин скривился, не зная, что ответить. Тягаться в остроумии с Савкой, было делом бес-полезным. На выручку пришел Полуня:
; А чего это ты Савка стал часто к нам в школу заезжать, ; поинтересовался он, отряхивая снег с валенок, ; у нас, чай, мехов не водится?
; А я все жду, когда учителя вам семь шкур спускать начнут,  и я за каждую шкуру дам по бубну! Вот тогда в вашей  школе будет  громко!.. 
Савка довольно расхохотался!
Повозки разъехались в разные стороны, и вскоре серое здание школы скрылось из глаз.
; Хорошие книжки вы сегодня добыли, ; похвалил ребят по дороге Витька, ; где вы их откопали?
; Да так! ; небрежно ответил Санин. ; У училки одной!
 Его распирало от желания все рассказать, но ребята договорились, что сделают это позже.
; На самом деле, мужики, книги ценные! ; продолжал Клепиков. ; У нашего библиотека-ря от удивления даже очки сползли.
Карманов подхватил:
;  А Белочка, та вообще с них принялась пылинки сдувать, а у самой от радости даже сле-зы в глазах! Видимо она и в книгах толк знает!
И он, подражая учителю, процитировал:
; Прижизненное издание Толстого – это раритет!..
 Было видно, что Сашке нравится звучное, недавно услышанное слово.
Почти все книги целые, их даже ремонтировать не нужно, так что, мужики, вы сегодня герои!
; А то! ; выпятил грудь Санин.
 Вовка, растроганный похвалой, тоже захотел сделать кому-нибудь приятное:
; Мы тебе, Витёк, тоже кое-что припасли, ; и Ершик, застенчиво улыбнувшись, протянул ему старую  стопку газет о Баранче.
 На первой обложке сияла надпись: «Второе пришествие Ефремия!..»
; Здорово! Может быть, здесь будет что-нибудь интересное? Вот видите, не зря мы все-таки за это дело взялись.
; Там таких газет целая стопка! ;похвастал Санин. ; Но самое главное не это.
И ребята перескакивая и сбиваясь, рассказали все, что успели сегодня узнать.
; Вот это да! ; только и сказал Карман, когда они закончили.
; Все верно, ; добавил Витька, ; я с самого начала знал, что мы на правильном пути! Те-перь наверняка известно, что братья Ильины сюда приехали в поисках драгоценных металлов. Павел искал их официально, от имени государства, а Николай прибыл тайно с секретным планом.
Лошадка мерно трусила, сани поскрипывали, а попадающиеся изредка пешеходы с удив-лением и некоторой завистью смотрели вслед веселой повозке. Зима заканчивалась. Точнее она уже давно закончилась, но март на Урале – месяц зимний, и до весны еще надо было дожить!.. Но они доживут. Обязательно доживут, коль взялись за это совсем взрослое дело. Потому что ничто не удерживает людей на этом свете так, как чужие неразгаданные тайны!..
; Давай споем, мужики? ; загорелся вдруг Пушков, и, не дожидаясь согласия, раззявил рот и фальшиво затянул,
; Цыпленок жареный, цыпленок пареный…
Компания дружно подхватила незатейливый мотивчик, и лошадь под свист и гиканье не-хотя перешла в рысь. Когда песня кончилась, Карманов вдруг спросил:
; Полуня, а ты собирался к Чибиряеву сходить?
; Ну!..
; Сходил?
; Сходил!
; А чего молчишь?
; А чего рассказывать, прогнал он меня! Уходи, говорит, ничего я не знаю!
Но Сашка был настойчив:
; Что-то у нас уже два дела ничем закончились! К Шабурихе сходили зря, и с Сычом то же самое. Давай-ка, брат, рассказывай?
 Толька был признанный дипломат среди всей компании. Он один из всех мог говорить на любые темы, совершенно в них не разбираясь, одним словом ; о чем угодно, и ни о чем! Причем слушателям казалось, что Полуня в этом деле самый лучший специалист. Он брался за переговоры, которые другим были не под силу, и если уж у него случался прокол ; значит, дело и впрямь было безнадежным!..
; Ну, пришел я к нему, ; спотыкаясь, начал Толька, ; во дворе собаки лают.
 И он  потихоньку поведал о причинах своей новой неудачи.
Трехрядная усадьба  старика Чибиряева особняком стояла на окраине Хутора, и была об-несена высоким забором. Пятистенный дом на шесть окон с четырехскатной крышей высился в глубине огромного двора и даже издали давал представление о достатке хозяина.
Полунин, подошел к воротам и прислушался. Почуявшие его собаки готовы были со-рваться с цепи. Они лаяли до хрипоты, и их ярость, казалось, была способна расплавить нена-вистную им цепь. Собак у Сыча было несколько, причем назначение у всех было разным: две цепные, чтоб дом сторожить, гончая – на зайцев и лис и две лайки, чтоб пушного зверя брать да на медведя в лесу охотиться. Рассказывали также, что у Чибиряева в тайге еще собаки есть, чуть ли не дикие, но никто их не видел, поэтому и говорить о них нечего. Толька стучал в ворота, пока кулак не отбил.
; Чего тебе? ; наконец услышал он откуда-то справа хриплый голос.
Повернув голову, Полунин увидел в конце забора хозяина.
; Чего тебе надо? ; недоброжелательно повторил тот.
; Дядя Антон, я хотел молока у вас попросить козьего, ; произнес он придуманную фра-зу. ;Мать заказала.
Толик лишь изредка заходил в Чибиряевым, хотя раньше бывал чаще: его отец, когда жил с семьей, был в приятельских отношениях с сыном Сыча Игорем. Вместе на рыбалку ходили, вместе праздники отмечали. Но отец уехал на заработки и не вернулся, не то умер, не то бросил их, а Игорь Антонович давно уже в Нижнем Тагиле живет, только до;ма, говорят, тоже не бывает. На геолога выучился, и все по тайге шастает – руду ищет. Так что теперь Полуня к давним знакомым почти и не ходил. Так только, когда мать попросит. Вот теперь решил этим воспользоваться.
У Чибиряевых всегда полный двор скотины: и куры, и гуси, и рогатый скот.
; И когда только они успевают за ней ухаживать? ; удивлялась мать Полуни. ; Дед все время в лесу, а тетя Вера хворая – вишь как вся высохла!
 Сыча мать называла дедом, он был лет на двадцать старше жены, хотя выглядел крепче ее.
; Тайга его лечит! ; говорила Полунина. ; Тайга всегда чувствует к себе отношение!..
; Ну, чего стоишь-то? ; немного смягчившись, ; проговорил Сыч. ; Заходи с калитки, дверь-то я жердиной припер.
Толька прошел в конец забора, туда, где была проделана калитка. С опаской миновав рвущихся с цепи собак, он вошел в дом и огляделся. Места было много, но обстановка в избе выглядела пустой: бревенчатые струганные стены, скамья, да полати над входом. Дальше у окна стоял обеденный выскобленный стол и две табуретки. Что это кухня, можно было понять по большой русской печи, стоявшей в центре, вокруг которой хороводом выстроились ка-стрюльки, ведра и огромный чан с каким-то варевом. ; Скотину кормить, ; сообразил Толик. Слева, занавешенный немудреными ситцевыми шторами, был заметен вход в комнаты. ; Вот так обстановка! ; подумалось ему. ;  А еще говорят, что Сыч зажиточный!
; Есть во что перелить-то? ; вылезая из подпола с молоком, спросил Чибиряев.
; Конечно, кивнул Толька и достал из-под пальто стеклянную пол-литровую банку. Он еще дома решил не брать много молока, чтобы потом не мучиться его пить.
; Почто так мало?
; Да от простуды только полечиться, ; продолжал врать следопыт и протянул старику свою посудину.
; Как же правильно начать? ; вертелось у него в голове. ; Надо бы издалека!..
Взгляд его упал на огромное количество икон, расположенных под потолком в углу кух-ни. И Толька сделал первый неверный ход:
; А вы в Бога верите?
Сыч хмуро поглядел на него:
; Ну!..
 Следопыт понял, что дал маху и попытался исправить положение.
; А мы в газете прочитали, что вы когда-то работали в милиции, значит, были партий-ным, а они все не верящие?
Чибиряев смотрел на него, не отрываясь, и было видно, что он пытается сообразить, чего от него хотят. Так ничего и не ответив, он протянул Полуне трехлитровую банку с молоком. Видя, что его миссия проваливается, и сейчас его выставят за двери, Толька сделал последний и самый дурацкий ход:
; Нам на пионерском сборе рассказывали об Ильине, а вы с ним были знакомы?
Банка с молоком гулко упала на пол и, рыгнув, расплескала по нему свое содержимое.
Чибиряев, точно от выстрела вскинул голову:
; Откуда ты про него знаешь?
Полунин сбился с мыслей и теперь пытался  хоть как то выпутаться!.
; Так про него многие знают! Утюпин рассказывал, что посадили будто бы его. Он же в Баранче красным купцом был, Ильин-то!…
Сыч ничего не отвечал, он отчужденно повернулся. Как будто ни вопрос, ни разбитая банка  с молоком его не касались
Толик окончательно запутался и, не зная как продолжать дальше, слегка попятился. Он не ожидал такой реакции от Сыча. Толькин вопрос был заготовлен заранее, поскольку информа-ция никакой тайны не представляла, и вполне могла быть Полунину известна от других людей. Неожиданно Чибиряев успокоился, и отрывисто сказал:
; Нет, не встречался! ; и тут же, как бы прекращая всякие разговоры, добавил. ; За моло-ком завтра придешь, сегодня больше нет!
 Он, взял  Тольку за плечо и выпроводил его за двери.
 Расстроенный Полунин шел домой и вертел в руках странный крест из подвала, Он взял его с собой, намереваясь в случае удачной беседы показать Сычу. Для этого он и пытался начать разговор о вере, намереваясь плавно перейти к кресту. Полуня знал, что тот, бывая в горах, очень хорошо разбирается в камнях, и в раннем Толькином детстве, Чибиряев даже приносил для него несколько интересных экземпляров. Теперь все по-другому: отца нет, а старик с годами стал совсем нелюдим. ; Правильно, что я ему крест не показал, ничего бы он не стал мне объяснять! Мог бы даже отобрать находку! Что же это за материал такой, из кото-рого эта штука сделана? ; Толик поднес талисман к глазам, и, наверное, в сотый раз, рассмот-рел его. Небольшой, но тяжелый крестик с непонятным отверстием на одном из лучей, не походил ни на один минерал, который Полуня когда-либо видел, Мало того, он вообще не походил на минерал. Но это был и не металл, хотя бы потому, что состав, слегка пропускал свет. Толька шел и раздумывал, и мысли в его голове были густыми и тягучими, как чибиряев-ское козье молоко. А мир продолжал жить по своим законам!
С Борка катился камень. Сам по себе взял и покатился. Будто коросту высохшую с лица сковырнули. Но этот камень сегодня правил миром. Он свалил прясло устюжанинской усадь-бы, и  напугал жеребенка, в огороде. Он летел! Он подпрыгивал! Он куражился! Он сносил все на своем пути! И теперь Никита Устюжанин будет ловить глупого жеребенка, опоздает  на вторую смену, и секретный седьмой цех завода сделает на одну мудреную деталь меньше. А это значит, не хватит силы у советского государства, чтобы завтра наказать Америку. Не полетят ракеты за океан, и поэтому войны завтра не будет!
Надвигалась ночь. Она неслышной тенью накрыла поселок. Полунин миновал Борок и начал спускаться к дому. Справа высилась громада Синей горы, впереди блестел пруд. Толик шел и думал, а в сгущавшихся сумерках, по его следам, золотой поземкой скользил исхудав-ший рыжий пес.

Полунин закончил свой короткий и сбивчивый рассказ, и замолчал. В последнее время у него началась полоса неудач,  и он еще ничего не рассказал ребятам о том, что у него недавно пропала карта. Да, да – та самая карта из подвала! Не оригинал, конечно, с ним Карманов сам не расстается ; копия. Но разве это меняет дело? Пришел Полунин с физкультуры, сунулся в портфель – а там пусто. Все перерыл – карта как в воду канула! Все это время ему было не по себе. Выходит и, вправду, удача отвернулась от него?
Да-а,  ; протянул Сашка, ; ну и фрукт этот Чибиряев! А чего ради он насторожился, ты не понял? Что именно его напугало?
; Ну, напугать не напугало, но задело за живое. И мне кажется, что это была фамилия Ильин.
; А может Утюпин?
 Толька хотел, было возразить, но неожиданно растерялся:
; Может быть! Я как-то об этом не подумал. Хотя с другой стороны Утюпин в поселке живет, что охотнику ветерана опасаться?
; А может быть, его крест наш напугал?
; Да я ему крест не показывал!
И тут Полунина осенило. Он вспомнил, как возвращался от Чибиряева в сомнениях по поводу происхождения камня.
; Метеорит! ; схватив Карманова за рукав, неожиданно сказал он.
; Какой метеорит?
; Кусок метеорита, который должен показать дорогу в золотую лощину! Так ведь, Гриня?
Тот машинально кивнул, все еще соображая, к чему клонит приятель. Потом вытянул ука-зательный палец и медленно произнес:
; Ты думаешь, этот крестик и есть кусок метеорита?
; А что же еще? Он ни на один минерал не похож?
; Вот это да!..
; Значит, он должен показать дорогу к пещере? А ну-ка, если ты такой гениальный, за-ставь его это сделать!
; А что если продеть веревочку в отверстие. Не зря же оно просверлено. Может, он и укажет дорогу как компас?
; Лучше как колобок! ; засомневался Санин. ; Метни его на дорогу, он и покатится пря-мо в пещеру чудинов!
Но Толик никого не слушал. Он продел нитку в отверстие, и крестик стал крутиться то в одну сторону, то в другую. И сколько Полуня не пытался найти смысл в его подсказках, сделать этого он не мог…

...Баранча живет по своим законам и любит противоречивое: Она любит праздники, но не любит пьяных! Любит свой завод, но работать ездит в другие места. Больных не особо жалует. А вот покойников уважает! Зайдите на кладбище! Там чуть ли не каждый доходяга лежит с цветами! Сидят бомжи, друзей поминают! И цветы с собой несут ворованные. На соседнюю могилку тоже положат, хоть и не знают, кто там покоится! Особенно, если там стопочка стоит полная на помин души. К смерти Баранча относится с уважением! Терпеливо и трепетно! Она почти ничего не любит! Ни пришлых гостей! Ни умных мыслей! Ни богатств заморских! Баранча любит искренность! И не уважает богатства. Только над ним она может посмеяться! А, значит, посмеяться над своей судьбой! Зачем любить то, что сам не имеешь?
         Но больше всего, Баранча не любит живых гениев. Гении, по ее мнению, бывают либо мертвые, либо должны жить далеко. ; Подумаешь, Толстой! ; ворчала про себя дородная Нюрка Крошкина, одиноко возвращаясь по шпалам домой из клуба. Она только что посмотре-ла фильм «Анна Каренина» и была вся на нервах. ; Я тоже могла бы на рельсы броситься!.. Скорый поезд, мчавшийся из Горы Благодать, ударил по тормозам, и на всякий случай поехал в объезд, через Костаревскую горку…
Лошадь уже дотрусила до Борка, когда Клепиков, неожиданно заговорил:
; А я заметку эту прочитал, что Ерш раздобыл!
; Ну?
; Она уже более поздняя, здесь даты нет, но в отрывках текста на обороте упоминается НЭП, а он, уже после Гражданской войны был. Так вот в заметке говорится, что в Баранче  по настоянию трудящихся решено закрыть Покровскую церковь. Ту самую, что в сквере стояла. А причиной этого послужила контрреволюционная деятельность нового священника, в миру Афанасия Зотова, которого арестовала Гороблагодатская милиция.
; Во, это твой Афанас, наверное! ; ткнул в бок Ерша Гришка.
; Ты чё, Гринька, с дуба рухнул! ; сразу же вскинулся Вовка, ; того Ефремием звали, и жил он, когда еще церкви не было!..
; Да ты ведь сам говорил, что, может, и Афанасием?
; Может, и Афанасием, но время все равно не то!..
; Но самое интересное, ; продолжал Витька,  здесь говорится, что раньше в Баранче  уже был религиозный пророк с таким именем, здесь именно так и написано, а дальше я вам зачи-таю… Так, где это! ; Витька еще раз пробежал текст, ; «…уже был в давнюю историческую эпоху один фанатичный пророк с именем Ефремий, и его появление для поселка  закончилось религиозной смутой и мором»…  Вот так! Ни больше, ни меньше!
; Ну и что? ; разочарованно протянул Пушков.
 Его поддержал Гришка:
; Нам то что до этих Ефремов ; Афанасиев? Они же когда  жили?
Но Ершов, отстаивая добытую им информацию, резонно заметил:
; Ну и наплевать, что давно! Но ведь тот купец именно на этом месте построился, где раньше Ефремий жил!
; Надо же ему было где-то строиться! ; вяло попытался упорствовать Санин.
; А что такое мор, мужики? ; спросил Мишка.
; Это когда люди дохнут!.. Мрут то есть! – поправился Толик.
; И не только люди, скотина тоже, ; добавил Витька, ; кто угодно, но поголовно!
Ханин поморщился и переспросил:
; Да это я знаю! Я имел в виду, почему они мрут?
; От болезней, от голода!.. Ну, мало ли бедствий разных!
; А-а! А я подумал, что Ефремий этот мор устроил! Травил народ чем-нибудь, дустом например!
; Скажешь тоже!
 Сашка, который до этого молчал, поднял голову и предложил:
; Пусть Клепик просмотрит все вырезки, что ребята откопали, а потом обсудим, стоит нам заниматься Ефремием, или ну его в баню!
; А я, думаю, что стоит в любом случае, ; сказал Полунин, ; мне кажется, этот контрраз-ведчик был как-то связан с бывшей церковью, помните, в подвале дверь в ту сторону?
; Может и так, ; согласился Карманов и уточнил, ; вы помните, пацаны, где вы эти газе-ты брали? Может быть, стоит к этой вашей учительнице еще раз наведаться и поспрашивать обо всем. Не зря же она материалы собирала?
; Да это не она, а мать ее собирала, сумасшедшая! ; вставил Ершов. ; Материалы мы с чердака все выгребли. Но бабуля эта может быть, еще что-нибудь вспомнит, пусть только оклемается.
Карман сдвинул на затылок шапку и с сожалением произнес:
; Что-то не ладится у нас в последнее время разговаривать: ни с ветераном, ни с Сычом, ни с Шабуровой!.. Только у Гришки все получается! Слышь, Гринь, может быть, тебе к Шабу-рихе сходить, она в Баранче, как справочник ходячий, от нее польза большая может быть!
Гришка округлил глаза, но Карманов не дал ему заговорить.
; Ты парень у нас симпатичный!..
Ершов прыснул,
;  И разговорчивый! Может, ты ей больше, чем Шурка понравишься?
Гришка даже присел:
; Ты чё, Карманыч, киселем ошпарился! Ты мне хоть каблуки оторви, но к Шабурихе я ни ногой!.. Да я, да я… лучше отличником стану, но только не к ведьме! Да и болеет, говорят, она, простыла, дескать!..
; Ну, еще бы! ; злорадно подумал про себя Пушков, ; Голым на морозе мыться – тут и столб окочурится! Однако вслух ничего не сказал.
 Всем стало понятно, что Санина лучше не посылать. А тот в запале тут же предложил:
; Давайте лучше в проклятый дом на Вознесенке слазаем?
; Зачем? ; удивился Сашка.
; Пошукаем, полазаем, а вдруг там что-нибудь интересное подвернется?
; И что же там может подвернуться через полвека? Плесень на камнях?.. Если там и было чего ; давно кто-нибудь нашел!
 Карманов  подытожил:
; Нет, если уж куда идти, так это к бабе Анне. Придется, видимо, мне самому ей визит нанести. Правда, мы с ней неудачно в последний раз расстались, но кто его знает!..
И тут неожиданно, как черт из табакерки выскочил Вовка:
; А что вы так Шабурову боитесь? Давайте, я к ней схожу? Тем более что она мне род-ственница дальняя. И все посмотрели на Ерша с уважением и даже с какой-то благодарностью.

Глава  одиннадцатая.
Дипломатия Ершова.

В субботу в школе первым уроком намечалась контрольная по алгебре. И это событие  для некоторых членов малого совета было печальней, чем собственные похороны. Больше всех мандражил Шурка Пушков. Для него математика всегда была предметом нелюбимым, и до сих пор являлась загадкой не меньшей, чем манускрипты предков. В последнее время, увлекшись поисками сокровищ, алгебру Шурка совсем запустил, а сама по себе эта наука с его головой дружить не хотела.
День был солнечный. Март уже заканчивался, и на улице заметно теплело. В это время погода на Урале, как абажур в дырочку: редкий день солнечный, да и тот с ненастьем. У уж радости от него, будто тещу на курорт проводил!.. Но это так по телеку смеются. Тещи у Пушка еще не было, да и радости у него были другими. Сидит Шурка на табуретке и чай бестолково прихлебывает! Чай – потому что коровы у них нет! Бестолково, оттого что завтра по алгебре контрольная!  А прихлебывает – просто так, из вредности!.. Сидит Пушок и думу тяжкую думает. Наконец, когда все варианты отпали один за другим, Шурка встал с табуретки и решительно выдохнул…
В полвосьмого в марте на улице еще темно, и школа сонная. Это в мае школяры-промокашки в это время уже спины о двери чешут. Но до мая еще далеко, Пушкову важнее было дожить до завтра. Улицы были пустынные: в субботу рабочий люд отдыхал, и утренняя будничная суета сменялась неторопливым субботним благодушием. В окнах повсюду горел свет. Привыкшим рано вставать баранчинцам не спалось и в выходной, и уже с раннего утра по весенним улицам тянулся едва уловимый, но такой знакомый запах печеных пирогов. Печение пирогов в Баранче ; особый ритуал. Улыбчивая тетя Рая была в этом деле большая искусница и считала неделю напрасно прожитой, если она хотя бы один раз не пекла пироги. Шурка на мгновенье прикрыл глаза и тут же представил себе, как раскрасневшаяся мать, подцепив из русской печи ухватом огромный противень с румяными пирогами, ставит его на стол. Его любимые были с грибами, он всегда узнавал их по треугольной форме. Откусишь такой, а  у него изнутри пар валит, а во рту вкус лесной с примесью лука и постного масла. Обожжет во рту рыжиком, ароматом в нос шибанет, а ты скорее молока холодного, топленого с пенкой, будто ковш на каменку выльешь. Жуешь такой пирог, перекатываешь его огненного со щеки на щеку и чувствуешь, как радость во рту твоем хороводы водит да песни поет. Или, к примеру ;  с рыбой. Шурка сам рыбачил на пруду, и особенно любил пироги со щукой. Разре-жешь его, а у него корочка тонкая, сверху хрустящая, а тесто пышное, слегка пропитавшееся рыбным соком. Под тестом щука лежит целиком распластанная без костей уже, вся в кудряш-ках от колечек луковых, да черным перцем будто благодатью припорошена. Снизу перинка рисовая, да снова корочка, только потолще уже, чтоб рыбке той мягко лежать было. И аромат такой – аж скулы сводит!..
 Пушок втянул воздух и сглотнул.
Но мысли его вернулись к действительности. Ему нужно было благополучно пересидеть алгебру, и для этого он был готов на все.
 Пробравшись в свой класс, Шурка вытащил отвертку и осторожно снял крышку выклю-чателя. Винты сыпали известкой, но он торопился и поэтому не обращал на это никакого внимания. Вставив внутрь выключателя какой-то хитроумный приборчик, Пушков поставил крышку на место. Это был его самый убедительный аргумент на предстоящей контрольной.
От волнения у него даже чирей вылез. Бывает же, зараза, где захочет, там и выскочит. Глаз  желтый вылупит и ноет тебе и свербит! Вроде и враг твой, но попробуй вдарь! Света белого невзвидишь. А потому подуй на него бережно, да мазью вонючей смажь, как будто он твой друг закадычный. А сам живи потихоньку да голову себе чеши: враг он тебе проклятый, или все же родня твоя?..
Вскоре стали появляться одноклассники. Включили свет, и как всегда начали делиться новостями. После звонка в класс вошла Белочка, и, поздоровавшись, стала красивым почерком писать задания. Посмотрев на доску, Шурка подумал, что для него будет легче исполнить роль Щелкунчика в танце маленьких лебедей, чем написать контрольную.
 Передние парты споро зачиркали ручками, средние пребывали в раздумье, а задние, как всегда плевали на Белкину каллиграфию, поскольку до сих пор формулу икс плюс игрек воспринимали как ХУ… на заборе!
 Контрольная началась, но тут внезапно погас свет. Вроде пустяк, но в восемь утра в мар-те ; дело почти безнадежное.
; Ура! ; заорала галерка.
; Да тихо вы!
Но факт оставался фактом, света в классе как не бывало.
 ; Да что это такое! ; начинала нервничать Белочка, может сторожа позвать?
; Давай сторожа! ; дружно закричали сзади.
Второгодникам за долгую учебу хорошо было известно, что школьная сторожиха тетя Тюша, худая, скандальная старушонка с густой щетиной в обе щеки, не смогла бы не только свет починить, но и внятно связать двух слов. Доведенная до своего привычного состояния нерадивыми школярами, обычно она обходилась несколькими заученными фразами вроде этой:
; Вот я чичас тебе шваброй-то в харю!..               
; Наташа, ; обратилась Белоногова к старосте, ; посмотрите, есть ли в других классах свет!
Предохраниди поднялась, и, дефилируя на стройных ногах, понесла через весь класс свои красивые бедра. И хотя в помещении было почти темно, класс заинтересованно проводил ее взглядами: девчонки откровенно завидуя, а мужская часть по большей части в надежде на то, что света нигде нет!
; Вот это ноги! ; залепил Тюлень. ; Я бы женился, но двойки не дают!..
; Тебе не двойки, не дают! Тебя жаба душит!..
;  У Худояровой ноги лучше!..
; Ну, не скажи!..
В классе стоял гвалт! Мальчишки обменивались мнениями по итогам вчерашнего похода на каток, девчонки ; вариантами решений написанного на доске задания. Мышонкины обсуж-дали с Харламовой секрет Наташкиного макияжа. Портнягина и Проскурякова занимались тем же, но по их выражению лиц, делали это более профессионально.
 Вера Боброва ничего не делала. Она просто нравилась Ершову. Так нравилась, что будь у Вовки вместо глаз фонарики, его батареек хватило бы, чтобы светить Вере круглые сутки.
Лишь Пушков и Худоярова из всего класса сохраняли видимое спокойствие. Шурка по понятным причинам, а Нина оттого, что обсуждаемые темы были ей неинтересны: контроль-ная для нее была делом заурядным, на каток она вчера не ходила, а девчачьи Наташкины достоинства она легко перекрывала своей неброской, но выразительной внешностью.
И тут в классе зажегся свет. Просто взял и сам по себе зажегся.
; Ну, слава богу! ; с облегчением вздохнула Белочка.
 ; Мы продолжаем работать по вариантам!
 Надо сказать, что контрольные в седьмом Б проходили не по правилам. Первый вариант был самым трудным, но если ты хотел получить пятерку, то выбирал только его. Второй вариант был для всех, кто не мечтал о лаврах отличника. Ну, а благородные второгожки могли выбирать себе любое из того, что они еще помнили.
Внезапно свет снова погас. Белочка, понимая, что контрольная срывается, ринулась при-нимать меры. Но во всей школе все было в порядке, и, обескураженная, она вскоре вернулась обратно. Свет включился снова, но совсем ненадолго. Погорев еще несколько минут, он погас окончательно.
; Вот и все, ; удовлетворенно подумал Пушков, ; и нам хорошо, и вам полезно! Имея в виду недавний променад Белочки.
Шуркин приборчик был достаточно примитивным. Пушок свернул промокашку, намочил ее и сунул под контакт выключателя. Пока бумага была мокрой, свет горел. Но, поскольку соединение было непрочным, металл нагревался и высушивал бумагу под ним. Свет выклю-чался. Потом, согласно законам физики, промокашка вновь намокала, благодаря оставшейся в ней влаге. Контакт восстанавливался, и лампочка загоралась вновь. И там продолжалось до тех пор, пока не иссякала влага.
Уроки шли своим чередом, но настроение у Пушкова улучшилось. Он сидел рядом с По-луниным и, изображая из себя барабанщика из ливерпульских битлов, шепотом гундосил:                Опять по пятницам пойдут свидания,
 И слезы горькие моей родни…
 Песня с образом не вязалась, поэтому Шурка, бросив палочки, взял воображаемую гитару и, перевоплотившись в прожженного уркагана, как ему казалось, сменил тему:
Я помню тот Ванинский порт,
                И рев парохода угрюмый.
Как шли мы по трапу на борт,
  В холодные мрачные трюмы…
Репертуар Пушка состоял преимущественно из тюремных и застольных песен, и хотя он не знал до конца ни одной из них, пел, по его собственному убеждению кучеряво.
 Полуня уже привык к фальшивому вокалу дружка и, не обращал на него внимания. Он тщательно и со знанием дела, словно личное оружие чистил свою новую поршневую авторуч-ку. Этот инструмент был предметом зависти многих школяров. Стоил он сумасшедших денег – два рубля двадцать копеек, поэтому позволить себе этот предмет роскоши мог только состоя-тельный джентльмен. Толик, может, и был джентльменом, но вовсе не состоятельным! А чтоб таковым казаться, частенько ходил к своей бабушке, которая в нем души не чаяла. Будучи от природы дипломатом, Полуня являлся к ней не просто так, а со значением. Пришел, например, однажды и, вопреки школьным установкам,  совершенно серьезно поздравил ее с праздником Крещения Христа. Старушка растрогалась до слез и достала из шкафа чудом сохранившееся с Нового года яблоко, а на другой день подарила “набожному” внуку вот эту дорогущую авто-ручку. Теперь Толька регулярно дважды в неделю разбирал ее на части и  чистил каждую из них промокашкой.
Уроки заканчивались, но звонка еще не было, и настроившейся на отдых ребятне, прихо-дилось унимать свои застоявшиеся органы.
; Возьмем, к примеру, муравьев, ;  монотонно тянула у доски биологичка, ; строение их организма позволяет им по многим показателям превзойти возможности человека.
 Вера Боброва прыснула в кулак. Ей вдруг вспомнилась байка про муравьев, которую не-давно на полном серьезе рассказал ей Вовка Ершов. Оказывается эти насекомые намного опасней, чем это обычно принято считать, хотя наука биология об этом умалчивает. По Во-вкиным сведениям ходят слухи, что нормальному мужику сталкиваться с этими насекомыми лучше не стоит ; примета такая. Не верите – можно попробовать! Но помните: коли ненароком на муравейник приляжешь – «боковник» ты теперь, и, чтоб на бок не захворать, неси весной им кулёк сахара! Если ногой многоэтажку их зацепишь, значит «поножник», и чтоб не охро-меть, отдай им всю еду, что с собою есть до крошки! А уж коли сядешь на их гнездо –  труба тебе ; с весны и до осени носи им мед да сахар, потому что по примете, твари эти детьми твоими становятся. И бегут и мечутся – вроде все как обычно, и яйца свои на себе несут, только теперь это уже потомство твоё!.. Может, конечно, Вовка и приврал, желая понравиться Вере, но уж точно сам такое он выдумать бы не смог.
 В будние дни в школе самый радостный момент – это когда уроки заканчиваются. На улицу выскочишь, и ни какая погода тебя не огорчит! Если песню хорошую переврать, то: у свободы нет плохой погоды! И в тринадцать лет на все четыре стороны света у тебя превос-ходный прогноз.
Сегодня компания разделилась. Карманов с Клепиковым как всегда в подвале колдуют. Санину с Ханиным нужно привезти оставшуюся макулатуру. Полунин с Пушковым идут к Тольке колоть дрова. Ершову же предстоит самое ответственное на сегодня дело – повторный визит к старой Шабурихе. Сам вызвался!
Жила она у Актая, поэтому дорога у Вовки, Тольки и Шурки была попутною.
Идти решили через пруд по льду. Пруд сближал их. И зимой и летом он встречал их как старый знакомый. Иногда ласково, поглаживая отечески по волосам теплым ветром, иногда хмуро, бросая в лицо колючий снег, словно сердясь за то, что давно не были, забыли старика! Вот и сегодня самый короткий путь лежал через замерзший пруд.
На лед вышли, и от яркого света даже в глазах зарябило! Вокруг, куда ни погляди на огромном пространстве от Борка до Крутояра, вся в сверкающих самоцветах, лежала волшеб-ная страна. Поверхность замерзшего водоема была ровной и ослепительной. И только местами глаз улавливал пологие бугорки заносов, птичьи следы, да замерзшие прорубки вчерашних рыбаков. Сами ловцы сидели невдалеке и, словно стая неторопливых галок, помахивая кистя-ми рук, время от времени что-то склевывали в своих лунках. Оставшийся позади завод, про-вожал ребят уверенным голосом кузницы, которая, разместившись у самого пруда, привычно напутствовала их скороговоркой большого молота, пытаясь попасть в такт шагам:
; Вот ; так! Вот – так! Вот – так ; молодецким голосом выстукивал большой кузнечный молот.
 Малый молот, или молоток все время частил и захлебывался, но, даже убегая далеко впе-ред, он все также продолжал визгливо канючить:
; По-го-ди-те-ме-ня-ма-лень-ко-го! По-го-ди-те-ме-ня-ма-лень-ко-го!..
 На последнем аккорде, когда полоса железа, которую он охаживал, заканчивалась, моло-ток на секунду грустнел, но, поставив торопливую точку, тут же начинал роман со следующей заготовкой.
Пруд давно уже привык к этим звукам, и всегда с удовольствием разносил их во все кон-цы. Для людей, выросших возле него, они были и колыбельной, и зовом на работу, и прощаль-ной музыкой, провожавшей их в последний путь!..
Солнечный луч бежал дальше по тропе, и вот уже справа, на фоне заснеженной Мызы темнели очертания Лисьего острова, где, может быть, в это самое время старый хитрый лис привел на мышиную охоту свой подросший выводок.
 Чуть дальше несколько рычащих тракторов по огромному кругу с трудом прокладывали  ледовую дорогу, расчищая беговую трассу для лошадей. Это была верная примета: скоро масленица ; значит зиме конец!
Дойдя до  берега, компания разделилась.
; Ну, счастливо тебе, Ершик! ; внутренне улыбаясь, напутствовал его Пушков, он хоро-шо помнил, как встретила его в последний раз Шабуриха. ; Ни пуха тебе, ни пера!..
; А может, вместе пойдем! ; почему-то вдруг заробел Вовка. ; Я давно у нее не был, как бы не выгнала!
 Но его предложение поддержки не нашло.
; Да ты чё, Ерш, ; пристыдил его Полуня, ; ты же сам вызвался!
Вовка цеплялся из последнего:
; Гришка говорил, что хворает она, может лучше мне попозже зайти?
; Поправилась уже, и даже снег с крыши кидает!..
; Ладно, пока! Если завтра в школу не приду, значит, бабка меня на ужин съела!
; Вместе с какашками! ; ехидно уточнил Пушков. ; Ты гляди там, со страху не наговори ей чего лишнего! Не скандаль с ней!
; Какие скандалы! ; возразил Полунин. ; Она сама ему таких пендалей навешает, до Воз-несенки бежать будет!
Бабка Шабурова жила на взгорке.
Бежит Вовка по Борку, и дума у него только одна: что бы такое Шабурихе завернуть, что-бы она сразу ему все рассказала? Но долго думать он не умел: ; Скажу, что грыжа у меня, пускай посмотрит!.. Хотя нет, грыжу она у меня мигом найдет и тут же отчекрыжит! Да вот скажу, что зуб у меня заболел, спасу нет, а удалять не хочу, здоровый он, так что пусть лечит!..
Пройдя во двор, он увидел, что бабка что-то сажает. Тьфу ты, пропасть, какая! Совсем старуха из ума выжила, еще ведь снег кругом! Но полоска шабуровской грядки была как в мае: черная, жирная и вся в лунках.
; Ну и чего пришел? – неприветливо спросила старуха.
; Да вот, ; с ходу начал канючить Вовка, ; зуб у меня неделю уже как болит, а к врачу идти боюсь. Помоги, баба Нюра!
Та, не переставая работать, уточнила:
; А чего боишься-то?
Ершик, ожидал этот вопрос и, не раздумывая, выдал:
; Врачей боюсь! Они мне зуб вырвать грозятся, а мне он может еще пригодиться!
; На что пригодиться?
Этого вопроса Вовка не ожидал, поэтому замешкался.
; Как на что? А орехи грызть, сухарики, замуж, например, пойду!.. Сообразив, что сморо-зил глупость, Ершик в растерянности замолчал.
; Ну, уж замуж ты точно не пойдешь! ; серьезно сказала старуха. ; Кто тебя такого дурака возьмет!
; Почему дурака-то? ; обиделся Вовка.
; Потому, что маленькие все дураки – курят много, и от того не растут!
 Стрела попала в цель, и Ерш набычился. Он стоял и думал, как же ему умилостивить своенравную старуху. Та молча работала, и пауза затянулась. Наконец, дипломат решил, что надо сменить тему.
; А что это вы в такую рань сеете?
; Сеют в колхозах, а я сажаю! ;  по-прежнему не поворачивая головы, ответила Шабуро-ва.
; А что сажаете, мороз ведь еще по ночам?
; То, что сажаю ; мороза не боится!.. И после некоторого молчания, наконец, смягчив-шись, добавила:
; Давай твой зуб!
 Она прислонила палку к забору и вытерла руки о грязный фартук. Вовка подошел к ней и раскрыл рот.
; Этот что ли? ; ткнула она в коренной зуб и, засунув в рот два пальца, пошатала его.
; Угу! ; промычал Ершик, робко пытаясь выплюнуть изо рта старухину руку.
; Драть будем! ; неожиданно сказала она.
; Как драть! ; опешил Вовка! Рвать зубы в его планы не входило, и он снова растерялся
; А как же я…
; Замуж пойдешь?.. ; закончила за него Шабуриха. ; Не боись, тебя девки и без зубов лю-бить будут! А этот зуб худой у тебя, черный весь, все одно сгниет!
Ерш тупо смотрел на бабку и не знал, что ему делать.
; Драть, говорю, будем, ; повторила та, ;  а то заржавеет он!
Следопыт поспешно выплюнул изо рта старухину грязь, и обреченно кивнул. Вовка, как и все нормальные люди, до смерти боялся лечить зубы.
; Эх, сейчас бы к ребятам, ; с тоской подумал Ершик, ; или в школу! Да хоть к черту лы-сому, только бы подальше отсюда! А дома печь не топлена!.. Вовка печь топить любил: нако-лотит лучинок, сложит их шалашиком, а потом зажжет. Сухая лучина занимается быстро, пламя от нее ровное без копоти, лучше бересты всякой! Потом лучше класть дрова сосновые ; те, что потоньше, а за ними березку для жара. От березы тепло и уютно, но сажи много, успе-вай только дымоход чистить! Осина – та почти без пользы горит, свалишь такую ; и топи охапками, а она будто девчонка ветреная, нипочем не удержишь ; полыхнет рыжей косой – и вся в дымоход уйдет! Ель запасешь – год сохнуть будет: и супится, и топорщится, и волком на тебя смотрит! А вот в печи оживает – добрее становится, будто всю жизнь ждала, что ее кто-нибудь согреет! Лиственница ; трещать любит. Заладит себе пых, да пых, будто обидел кто! Но у пихты этих пыхов все равно больше: словно патроны в обойме, только перезаряжать успевай! Смолка по коре торопится, шипит на бегу, а пихта знай себе, в дымоход пострелива-ет!.. Но Вовка больше всего ольху любил: нутро у нее красное, как кумач на праздник, а сама легкая, бархатистая, и пусть  горит не сразу, зато дух от нее по всей избе такой – будто пироги затеял!..
; Ну, чего,  ; направляясь в дом, прервала его мысли Шабуриха, ; я су;рово  несу что ли?
 Ершик машинально кивнул, и вдруг занервничал:
; Черт бы меня побрал с этой бабкой! Дело еще не начал, а мне уже зуб драть собираются! Так дальше пойдет, домой без зубов приду! Он соскочил с лавки и быстрее за старухой в избу:
; Баб Нюр! А я вот слышал, будто на Вознесенке раньше богомолец жил?
; Ну и что?
; А про Ильиных ты что-нибудь знаешь?
; На кой тебе? В твоей родне Ильиных не было.
Шабурова достала толстую нитку и, сплюнув на нее, сделала петлю. Вовку прошиб пот.
; А может, не будем рвать-то? ; безнадежно спросил он. ; Может он сам выпадет? Но, смекнув, что сказал глупость, прикусил язык.
Шабуриха ловко накинула шнурок на никчемный Вовкин зуб. Ерш занемел.
; Ты погоди маненько, я сейчас в голбец слазаю, настоя принесу да зуб твой смажу, ты ничего и не почувствуешь!
 Ершов немного повеселел: С настоем, небось, лучше будет! Будто в подтверждение сво-их слов, бабка привязала свободный конец к ручке входной двери и начала спускаться вниз.
; А ты пока молитву читай! ; напоследок посоветовала она:
                Зубы, мои зубы!
                Корни, мои корни!
                Приди бабка лешачиха
                Посмотри и дёрни!
; Какая же это молитва? ; подумал Ерш. ;  Это скорее дразнилка!
Но спорить не стал. Он не очень понимал, в чем тут дело, но сообразил, что экзекуция пока откладывается. Ни щипцов у бабки, ни бормашины – сиди, да радуйся!
; Я скоро! ;  напоследок сказала она, и исчезла в голбце.
 Вовка огляделся. Дом у старухи был странным. Чего стоил только тот факт, что кухня у нее была намного больше, чем комната. В комнате всего одно окно и дверь узкая ; будто в ларь для муки, да и сама комнатенка, словно сусек в амбаре: умещается кровать, стул, да сундук с тряпьем. Зато кухня ей не в пример. Два окна в огород, окно в заулок, дверь входная в две створки, будто бабка сюда на тройке заезжает, да и сама кухня, что огород с пряслом, а вместо бани печь расписная на полторы сажени, в которой старая по субботам моется…Хоть пляши в избе ансамблем, хоть на велике гоняй! ; подумалось Ершику стихами, и он решил на всякий случай почитать молитву, как  учила старуха.
Зубы, мои зубы! ; начал он, прикидывая, как ему дальше вести разговор. ; Корни, мои корни!.. Не хочет что-то старуха про Ильиных рассказывать! Или не знает ничего!.. Приди бабка… вместо слова лешачиха, у него вырвалось Шабуриха. И тут его подбросило! Входная дверь резко распахнулась и рванула Вовкин зуб. Будто в срамное место кто гвоздем сунул! Скамейка в руках от пола оторвалась – и жаворонком за  копчиком. Кровь хлынула через открытый рот прямо в таз, предусмотрительно поставленный бабкой Анной.
; Вот и все! ; сказала она, входя через двери в избу. ; А зуб твой черный совсем – сам  погляди! И она сунула ему в рот кусок какой-то тряпки.
 Вовке плакал молча! Соленая обида корёжила его естество. Ему было больно, солоно и горько. В голове стоял звон, как будто там завелся колокольчик. Маленький такой и против-ный. Динь-динь-динь ; звенел он неустанно, словно смеялся над глупым Ершом.
; Ну и зачем ты приходил? ; неожиданно спросила Шабуриха.
Колокольчик тут же стих. И Вовка решил больше не разыгрывать из себя дипломата. Придерживая пальцем тряпку во рту, он повернулся к старухе.
; Как жачем? Ужнать хотел про Ильина, купца крашного!
; А на кой он тебе сдался? Да вынь ты тряпицу-то!
; Да по истории мы изучаем Гражданскую войну!
; Врешь ведь, по роже вижу! Да и не было никакой войны здесь. Резня была. А этот Иль-ин в то время и появился.
 Старуха говорила неохотно, но Ерш, справедливо полагал, что раз он отдал свой кров-ный зуб, то имеет право быть настойчивей.
; Ну, объявился, а дальше что?
; Да ничего! Мандат у него был от Советской власти, вот он и ездил по округе металлы да пушнину скупал. Потом в Свердловск отправлял, Катеринбург тогдашний. Да только не затем он сюда явился!
Ершик навострил уши.
; А зачем? ; он боялся спугнуть удачу, и вопрос его прозвучал почти шепотом.
Старуха помолчала, и, бросив Вовкину окровавленную тряпку в таз, понесла его к ведру под умывальником.
; Так зачем? ; не унимался Ершик. Его уже разбирало зло на упрямую собеседницу.
Старуха повернула к нему недовольное лицо и выдавила:
; А ты пойди да спроси у него?
Вовка умом понимал, что спорить со своенравной бабкой ему не нужно, но скандальный характер больше не хотел мириться с унизительным положением, и он вспылил:
; Да как же я спрошу у него, если не знаю даже, где он похоронен! Может, ты подска-жешь?
 Этот тон неожиданно подействовал на Шабуриху, и она усмехнулась:
; Настырный ты пострел, и фамилия у тебя настырная! Много знать хочешь, как бы не за-реветь потом!
; А чего реветь-то, мне же с этим Ильиным не в бане париться!
; Да Ильин этот может и не причем совсем! Здесь в другом дело. Слушай, если не боишь-ся на себя беду накликать.
Дело это давнее. С незапамятных времен, говорят, стоял в предгорье Урала скит. Много таких скитов в те времена было по тайге разбросано: и лайский был, и серебрянский, и в верховьях реки Баранчи тоже, говорят, был. Много в те годы староверов да беглых людей к нам подалось, тесно им стало на Руси, маятно! Да только на погибель они сюда шли. Ловили их здесь, да в кандалы сажали. С заводчиками местными у церкви знать договор был: выловить всех, чтоб смуту не сеяли! А потом в шахты да в рудники. Так и разорили почитай все скиты в округе. Только вот один скит не нашли! Потому как не простой он был. Ефремий его поставил – святой старец. И жили там не каторжане да беглые, а единоверцы его, только какая это вера – говорить не стану. Зато знали все, кто видел его, что Богом он послан, потому что крест имел чудотворный. Из металла драгоценного! Да с камнем-самоцветом посередке. И крест тот будто даже мертвого мог оживить, а мог и богатым сделать. Вот и спасал его Господь, а заодно и паству его, пока не почили они все в том ските.  А крест тот, сказывают, до сих пор в скиту, в часовне Ефремовой. Только дорога туда не ведома!
Шабуриха преобразилась. Глаза ее потеплели, голос стал тише, а складки на лбу распра-вились. Из склочной ведьмы она превратилась в старую добрую сказочницу, и, казалось, что только в ее власти сделать так, чтоб у той сказки, которую она рассказывала, был добрый конец.
Но Ершов все испортил:
; А Ильин-то тут причем? ; перебил он ее.
; А и не причем вовсе! ; насупилась старуха. ; Он сюда тоже, небось, приехал за крестом этим. Шатался по тайге, думал, что найдет его!.. Пока не пропал куды-то!
; А ты это откуда знаешь? ; не унимался Вовка.
; Оттуда и знаю, что в разные времена этот скит многие искали. Кто богачества хотел, кто здоровья, а иные просто веру искали. Людям всегда вера нужна была истинная! Чтоб без обману! А в Гражданскую войну и подавно народ ополоумел! Старуха помолчала, а потом задумчиво добавила:
; Только Ильин твой не за верой сюда приехал! За другим, знать!.. И неожиданно добави-ла. Мы ведь с отцом моим тоже тот скит искали!  Два месяца и девять дён в тайге мыкались!.. Отец там и остался! Шабуриха нахмурилась и поджала губы. Потом вдруг встрепенулась:
; Ну, чего расселся-то? Домой давай ступай, темнеет уже!
 Вовка от неожиданности подскочил.  Старуха выталкивала его за порог и, брызжа слю-ной, шипела:
; Только не вздумай этот скит искать! Нету его! Нету-ти! Сгинешь попусту, и никто тебе не поможет! Я вот тоже думала, что тайгу, как свой огород знаю, да угодила подружке в лапы – насилу вырвалась!
; Какой подружке? ; спросил ошеломленный Вовка.
; Цингой кличут!.. И Шабуриха, злобно усмехнувшись, обнажила свои бескровные, словно изъеденные молью десны.
Ершик поспешил к двери. Мысли в его голове путались и никак не хотели выстраиваться. Выйдя во двор, он, было, направился к калитке, но взгляд его привлекла какая-то темная тень. Повернув голову направо, Ершов увидел в проеме двери неясный силуэт. Старуха шла сзади и, проследив за Вовкиным взглядом, тоже его увидела.
; Кто здесь! ; грубовато спросила она.
Тень дернулась, и на свет вышел бездомный Мора со своей простодушной улыбкой. ; Ты чего здесь делаешь? ; все так же строго спросила его она, но Мора только улыбался и кивал головой. ; Ладно, иди, ; кивнула Шабуриха Вовке, ; голодный он, наверное, я с ним сама поговорю! Когда Ершик уже выходил за калитку, старуха бросила ему вслед:
; А про Ильина своего у Утюпина спроси, он в то время у власти был.

Непутевая жизнь на Мызе пошла, беспокойная! В понедедьник деду Савке занедужилось – заангинило его, закоклюшило! Но соседи диагноз другой поставили, бодун  к дедку пожа-ловал. И пил то всего два дня, а в понедельник утром глаза продрать не может, и видит только – стоит шалунишка бодун на пороге и слюняво лыбится… Бодун не теща – его матюгами не встретишь! Его только чекушкой разжалобить! Меньше все равно нигде не продадут. Но где ее взять? Самогонка на томатной пасте тоже вся уже выпита!
 Поднялся Савка на ощупь, схватил, что под руку подвернулось, и в магазин собрался. Только в дверях спохватился, что в дороге сковородка без мяса – железо одно, а с мясом – баловство и транжирство!.. Приятеля он на днях схоронил под самые выходные, только кото-рого числа это было, сам Савка вспомнить уже не может. Приятель и помирать то совсем не собирался, но разве смерть спрашивает? Взял Левка ; и представился! Надежда у Савки на него была, крепкая надежда – да только чего уж теперь!
; Ничего, Пулюшка, ; начал он привычный разговор, почувствовав покалывание в гру-ди, ; мы с тобой еще невесту найдем, хе-хе! Да такую заварушку устроим! Пуля была ревни-вой. Ей не хотелось делить савкино тело с кем-либо еще.
; Ну, ладно, ладно, не журись! Я ведь это так к слову, мне бабы эти хуже перца в паху. Пуля Савке не поверила и больно уколола в ребро.
; Вот и я говорю, все хорошо у нас будет, сейчас чарочку опрокинем и вся беда, как с гуся вода... Внутри было тихо.
Сбегал дедок в магазин, отогрел душу, повеселел, бодуна через дорогу к Январю прово-дил, ; бодун будто домой к себе возвратился. 
У Января-татарина весь месяц запойный был. Да разве только у него! В Баранче таких за-пойных, как шлака в котельной. Как зимой татарина с работы выгнали, так он сразу с расчет-ных три бидона браги затворил. И пил месяц. Кроме тоски по лошадям у Января еще одна тоска была: как напьется – так сразу к Крутояру бежит. Утоплюсь, мол, чтоб вам всем хуже было! Раньше жена с дочками  с визгом следом бежали: Папка не топись!.. А Январь топиться и не собирается вовсе, но выёживается до конца. Добежит до проруби, ноги до колен в воду сунет, от них даже пар идет, и делает вид, что сейчас нырнет. Девчонки ревмя ревут, у жены судороги, и все трое о пощаде к самому себе на всю Мызу в темя ему канючат. А утопленнику только это и надо посидит до поры, пока кости не занемеют, они хоть и твердые, но тоже тепло любят, да и трусит к себе домой, хлюпая валенками. Ну а там жена точно чекушку из заначки достанет. Поэтому на Мызе примета верная ; коли бодун в гостях у татарина, значит, к вечеру воду из проруби лучше не брать!..
После выпитого Савка повеселел, грудь колесом выкатил, достал из-под лавки гармонь потертую, растянул меха и неожиданно для себя запел гимн страны. Голос его хрипел, пальцы плохо слушались, то и дело сбиваясь на привычную «Барабушку», но Воропаев добросовестно выводил: Партия Ленина, партия Сталина.… Допев второй куплет до конца, он выдохся. Отложил гармонь в сторону, повесил голову и закручинился. Затем нехотя сполз на пол, отвернулся к стене, да и засопел мышке в дырочку! Скамья у него на кухне в углу стоит, широкая, да длинная, во всю стену, вот Савка под ней и пристроился.
К вечеру стало холодать – изба два дня не топлена, а на улице не месяц май! Проснулся дед, поежился, протянул руку, чтоб на ноги встать. Только чувствует ; впереди него стена деревянная, сверху доска шершавая за рукав цепляется, за головой  и под боком тоже дерево. Домовина, да и только ; гроб не струганный. Похоронили его, видно, вместе с Левкою!.. От мысли такой Савка сам не свой стал. Похолодел совсем, и отнялось у него все, что можно было. Хочет закричать, а на горле будто стоит кто-то.
; Лидушка! Детки мои, Ванюшка да Нинка, выньте меня из гроба-то! ; кричит Савка в ужасе. ; Живой ведь я еще!
Только откуда здесь жене его взяться, когда уже лет тридцать, как бросил семью свою Савка в глухой деревне северной. Однако не хочет голова с телом мириться, не верит она телу своему, что в гробу тело это лежит – похоронено греховодное!
; Да как же так? За что же мне кара такая? ; задыхается Савка. А воздуху все меньше и меньше. Откуда здесь ему взяться, когда под землей лежишь?..
В боку ударило – будто ребро лопнуло. Хватает старик последний воздух из могилки сво-ей, и мысли у него последние. Вроде бы помолиться надо, но в Бога отродясь не веровал.
; Прости меня, Пулюшка за грехи мои тяжкие! Что в церкву не ходил! Кутил, насмешни-чал!
; А за убиенных тобой не хочешь покаяться? ; смеется над ним пуля.
; Да разве грех это? Что проку в них скотинах неразумных, все одно бы сами померли! Да и кого там жалеть-то?..
; А Ваську-шкодника – сыночка черняевского, у которого одна вина была – крестик золо-той?
А Коську – племяша твоего?..
 Корежится Савка, тужится – тяжко ему в аду ответ держать. Да и имени Божьего не знает он  ; свой у него Бог – с ним и разговаривает.
; Да что ты, Пулюшка, Васька сиротой был, кому он надобен? А крест у меня в зоне сня-ли – разве это моя вина? 
; А за Ванюшку с Нинкой – детей твоих ; ужель душа не болит?
; Что взять с них нищебродов чухонских – все в мать пошли!..
; А другие?.. Но с Савкой спорить бесполезно. Даже на смертном одре у него сто ответов.
; Да что другие? Бог дал – Бог взял, стоит ли о них печалиться?
Молчит господь, что внутри у Савки, будто соглашается с ним. А у самого старика дума смертная – простили его, или еще потешатся! Вдруг чувствует  старик ; воздуху будто больше стало – сквозняк пошел из норы мышиной. Значит, смилостивился бог его! Тут вроде старик и тело свое почувствовал. Да лучше бы ему обождать немножечко. От пережитого ему вдруг сопливиться стало – вот-вот потечет! Спасу нет, как чихнуть приспичило, да еще изнутри тошнота похмельная подпирает, у самых глаз стоит, а снизу организм напуганный сбою дал – по-большому ему приспичило! Лежит дед, и лишний раз дохнуть боится – тогда ведь какая-нибудь из напастей точно наружу  прорвется! Не приведи господь!.. Ногой с отчаянья двинул – скамья упала, а с нею и страх улетучился. В себя пришел старик к полуночи. Теперь точно не
пропадет!

Глава двенадцатая.
Дела школьные и тайные.

Сколько живет на земле человек, столько собой и любуется! Рассматривает да обследует! И в рот к себе уже много раз слазил, и в ухе все изучил, да и другие части без внимания тоже не оставил! Кажется, нет такого места в теле своем, куда бы хозяин свою любопытную рожу не сунул. А вот где душа находится ; до сих пор не знает!
Карманов повернулся на бок и, подложив между щекой и подушкой руку, продолжал размышлять. Интересно, в какую потаенную дырочку нужно поглядеть, чтоб хоть мельком душу человеческую увидеть? А то, что душа существует, Санька не сомневался. Иначе с чего бы человеку быть таким изменчивым! Живет себе, живет, и вдруг оказывается, что это совсем не тот, которого ты знал, а другой вовсе!
 Взять хотя бы деда Егора, того самого, у которого на рябине белка поселилась. Всю кар-мановскую жизнь дед выглядел скрягой и кержаком. В том смысле, что тех же рябиновых ягод у него просить было бесполезно – даже птиц с дерева гонял, чтоб красоту не портили! С другой стороны верующий был, но не православный, а для Кармана все, кто не православные – кержаки! И тут вдруг метаморфоза... Сашка, засыпая, с удовольствием повторил красивое слово ; метаморфоза произошла. Он хотел продолжать дальше, но какой-то жутко тяжелый тип навалился ему на глаза, и вдавил их до самого копчика. Но было совсем не больно! Напротив, Сашке очень захотелось, чтоб этот тип утопил его глаза еще глубже, но глубже был только подвал в школе, в котором он с Клепиком каждый день сортировал старые книги…
 В тот вечер, закончив дела по разбору собранной макулатуры, Карманов и Клепиков со-бирались домой. Настроение было так себе, поскольку надежда на то, что интересующая их книга когда-нибудь отыщется, постепенно таяла. Зато количество литературы для библиотеки с каждым днем росло, и это немного радовало. Совсем было уже одевшись, Сашка вдруг спохватился: Погоди, Витек, варежки в парте оставил! И Карманов побежал в свой класс.
Пустая школа вечером, это совсем не та школа, которую он привык видеть. Безлюдные грустные коридоры в надвигавшейся ночи выглядели таинственно и непривычно тихо. Огромные окна вдоль стены, вытянувшись в ряд, струились мягким сумеречным светом и напоминали выставку зимних пейзажей, выполненных пастелью в холодных полуразмытых тонах. Напротив окон белые, едва прикрытые двери классов, чередуясь с темными стенами, напоминали двигавшиеся клавиши огромного рояля, на котором невидимый исполнитель что-то играл. ; Наверное, Листа! ; подумал Карманов. Эту музыку он уже однажды слышал, когда они ездили с классом на концерт в Нижний Тагил. ; Точно Лист! ; уже уверенно констатиро-вал Санька. Другой фортепьянной музыки он просто не знал. Отполированный пол матово блестел и, словно большая осенняя лужа небрежно отражал лазоревый потолок, искривленные проемы окон, и его, Сашкину уродливую тень. Вкрадчивое эхо шагов робко шагало рядом, но при первой же попытке оглянуться, застенчиво пряталось за ближайшим поворотом. Карманов вошел в класс и сел за свою парту. За школьные годы он делал так много раз, но впервые почувствовал себя одиноким и забытым, словно наскучивший пес, хозяева которого начали новую жизнь, а его с собою не взяли. Школа была чужой, такой, какой ее знают только сторо-жа да уборщицы!
По дороге друзья шли молча. Наконец, Клепиков заговорил:
; Слышь, Карманыч, прочитал я те газеты, ; и, видя, что приятель не реагирует, уточнил, ; ну, которые мне Ерш отдал!
; Ну и что в них? ;  откликнулся Сашка, но было видно, что мысли его где-то далеко.
; Старушка эта, что собирала вырезки, видимо религией занималась, вернее атеизмом, почти все материалы на эту тему! Но кое-что там есть интересного. Про Ефремия, например!
; И что именно? ; наконец, заинтересовался Карман.
; Да про самого старика немного, но вот предыстория его появления забавная. И Витька начал рассказывать приятелю все, что успел вычитать сам.
Когда-то в давние времена, когда именно никто не знает, в предгорьях Уральского хребта, где-то в районе реки Баранчи или Кудрявого Камня упал метеорит.
; Ребята говорили, что со слов старухи, упал он где-то в окрестностях реки Баранчи, а Кудрявый камень в стороне лежит! ; перебил его Сашка.
; Я тоже так подумал, но в заметке именно так сказано. Дальше там рассказывается, что будто бы метеорит этот нашли вогулы.
; Видишь – опять нестыковочка! Ребятам старуха про каких-то чудинов рассказывала, а здесь уже манси упоминаются!.. Ну и что там дальше было?
; Много веков это место оставалось священным и тайным. Известно только, что много позже в стойбище какого-то Адылкуша, которое зимовало на реке Баранче, русские выменива-ли золотые и платиновые фигурки, хотя баранчинские манси сами эти металлы не добывали и не плавили. По их рассказам драгоценный металл они брали в том месте, где упал метеорит. Место это они так и не раскрыли, хотя, как в газете говорится ; им предлагали за это большие деньги. Боялись вогулы чего-то. Еще интересно то, что в племени Адылкуша было самое лучшее оружие. Секрет стали, из которой оно было сделано, состоял будто бы в том, что при плавке в нее добавлялись частицы того самого метеорита.  Это таинственное место пытались найти многие.  Одни искали золото, другим был нужен булат. Предполагают также, что будто бы Демидов тоже очень хотел найти это место, для этого он даже из-за границы геологов выписывал, а из Петербурга будто бы академика Гмелина приглашал.
; Кто такой Гмелин?
; Не знаю! Но точно какой то важный ученый!
; Мешанина какая-то, получается! ; недовольно перебил его Карман. ; Одно дело золото – другое сталь!
; Да нет, Санька – не мешанина! Все очень даже объяснимо.  Как ты думаешь, зачем Де-мидов начал строить Баранчинский завод? Ведь в окрестностях Баранчи больших месторожде-ний металла никогда не было? Гору Благодать только в конце тридцатых годов восемнадцато-го века открыли. А Демидов баранчинский завод заложил в 1734 году, когда про гороблаго-датское железо никто и знать не знал!.. Права была сумасшедшая старуха. Похоже, что Деми-дов что-то другое замышлял. Толи сталь вогульскую плавить, толи золото. Понимаешь, чтобы чугун плавить нужно огромную домну ставить, а лучше несколько, а Демидов всего одну маленькую доменку поставил на шесть пудов! В таких чугун не плавят!..
 Карман присвистнул.
; Ну, ты, Клепик, даешь! Тебе надо в учителя подаваться! Будешь первашам-карасикам про наш край рассказывать!
; Нет, Санька, здесь учителем мало будет – здесь диссертацию написать можно! Ты даль-ше слушай! К середине восемнадцатого века диких племен вогулов на наших территориях уже почти не было. Все они стали гражданами Российской империи и исправно платили натураль-ный налог. О небесном камне мало кто помнил, но среди них ходила легенда о священном месте, где из золота сделаны все предметы, животные, утварь. Больше того, в этом таинствен-ном святилище вожди окрестных племен манси схоронили свои святыни, в том числе и секрет производства несравненной боевой стали – адылкушского булата. Об этой легенде и узнал от кого-то уральский заводчик Акинфий Демидов. В то время он уже подарил императрице свои алтайские заводы: Колывано-Воскресенский, Барнаульский, а потом и Шульбинский, в кото-рых, как утверждают, тайно лил серебро. И, похоже, что от подарка этого только выиграл. Во-первых, упрочил свое положение при дворе, а во-вторых, ничего особенного не потерял. За все отданные алтайские заводы казна ему заплатила только золотом в четыре миллиона, а лить теперь он уже намеревался не серебро, а золото да платину на нашем баранчинском заводе, поскольку знал, где находится месторождение самородного золота, а иначе не стал бы он строить на пустом месте завод! Это было огромной тайной, за добычу драгоценных металлов Демидов мог головой поплатиться. В горном министерстве он заявил, что завод на Баранче ставит железоделательный. Россия тогда постоянно находилась в центре военных событий, и ей необходимо было оружие, для которого требовался добротный металл. Поэтому разрешение на строительство нового завода он получил без промедления. Причем военное министерство хотело, чтобы российское вооружение было не хуже западного, и даже превосходило его, как здесь написано в циркуляре – Витька достал из портфеля газету: «дабы облегчить ратный труд по нас грядущим». Поэтому заводчик мог бы лить для себя тайно золото, а для армии ковать железо. Желая увеличить государственный заказ, он предложил воссоздать адылкушский булат, который в сложившейся ситуации мог для него сослужить неоценимую службу. Для этого он выписал из Петербурга лучших специалистов военных ведомств, и, обещая всяческие привилегии – Клепик снова заглянул в бумагу и процитировал: «по сходству математических наук, противу артиллерийских и инженерных чинов», предложил восстановить им секрет вогульской стали. Образцы у них были, но вот сварить металл с такими же свойствами не получалось. Тогда снарядил Акинфий экспедицию в эти края, и в проводники взял местных вогулов. Одному из них вроде бы даже доводилось видеть, как  делают адылкушскую сталь, но через переводчика он талдычил только одно. Клепик снова заглянул в документ: «собою он чёрен, но егда его огнем слугою к булату склонить – бел делается и вельми крепок!»…
Но видно не тех взяла в проводники экспедиция. В первый раз вернулась она ни с чем, комуху только принесла, лихорадку то есть. Компас у них из строя вышел, насилу дорогу назад нашли. Во второй раз совсем не вернулась, сглотнула тайга людей – будто и не было их! А булатом этим впоследствии будто бы тот самый академик Самуил Гмелин интересовался, но тайну его так и не разгадал. Сашка, до этого молча слушавший приятеля, не выдержал:
; Что ты все про сталь, да про сталь! Давай про золото!
; А про золото там ничего почти нет. Это страшной тайной было. Демидов ведь не дурак был, чтобы об этом болтать. За такие дела по законам Российской империи могли и на плаху отправить! Про золото я тебе только легенду рассказываю, а на деле, может, и не так все было! Ты дальше слушай:
С  ; Чуть позже появился в наших местах святой старец Ефремий. Металл его не интере-совал, принес он с собой, будто бы слово божье и какой-то чудодейственный крест, ниспо-сланный ему свыше. Никто не помнил, что этот крест собой представлял, только все говорили, что был остроконечным и силу имел чудотворную. Но самое интересное, что этот Ефремий каким-то образом отыскал то легендарное место, куда в давние времена упал метеорит, и построил там часовню. Дорогу он знал туда один, остальные шли с завязанными глазами. Совершая на священном месте свои обряды, этот старец якобы творил чудеса, воскрешая даже мертвых. Ефремием заинтересовались священный Синод и Тайная канцелярия в Петербурге, но когда на него пришел приказ об аресте, найти его не удалось. Накануне он увел всю паству в свою часовню, и как ему удалось найти дорогу ночью, никто понять не мог.
Клепиков закончил рассказ, и друзья некоторое время шли молча. Потом Карманов заго-ворил.
; Ну, ты, Витек, даешь! Это даже не доклад на классный час – это…;  Санька подбирал слово, – манускрипт какой-то!
; Нет, Карман, я просто прочитал весь материал, что собрала старуха за многие годы, со-поставил его с тем, что удалось добыть нам самим, ну и кое-что домыслил, конечно!
; Сдается мне, Клепик, что наш крестик остроконечному ефремиевскому кресту братом приходится! Похож очень!
; Похож-то, похож!.. ; Витька наморщил нос, ; Только все равно непонятно, откуда он у беляка оказался? Зачем ему крест, который нельзя даже носить на шее.
; Почему нельзя, там же есть дырочка?
; Ты же сам видел, если в эту дырку веревку продеть, то у креста короткий луч вверху получается, а длинный в стороне ;  не принято так кресты носить, да и смешно!..
В этот же день, только чуть раньше учитель математики Белоногова и школьная вожатая Виолетта вместе вышли из школы и направились по домам. Математичка собиралась на стан-цию, чтобы как обычно уехать в Гору Благодать, а рыженькой вожатой нужно было на Победу. Их путь лежал в одну сторону, и обычно они, проделывали его вместе. Одеты девушки были по-разному: если смугловатая учительница, судя по облику, тяготела к классическому стилю, и старалась среди сверстниц не выделяться, то кокетливая Виолетта, искусно обходя строгие правила учебного заведения, нет-нет, да и придумывала себе нечто этакое, что сразу делало ее заметной в толпе педагогов. Они вместе с физичкой Маргаритой были законодателями моды не только в своей школе. Фантазии для этого им было не занимать. Это могла быть брошь в виде янтарного жука, или чулки с узорами, а то и необычная заколка, которая была со вкусом подобрана к волосам. Сегодня Виолетта щеголяла в миниатюрной плюшевой шляпке черного цвета, которая по последней моде походила на рыбный расстегай, у которого мыши прогрызли дно.
Маленькая вожатая, не успевая за статной Нонной, сначала семенила, но, наконец, пой-мав шаг, уцепилась математичке за острый локоть.
; Представляешь? ; возбужденно тараторила она. ; Сегодня Биба принес на совет дружи-ны тараканов! Целую коробку притащил и сунул в парту, где актив сидел. Мы его пропесочить хотели за то, что он в туалете костер разжег, а он стоит и ухмыляется! Представляешь? Потом Буркова полезла в парту, увидела коробку и открыла ее, а тараканы как поползут по ее руке! Представляешь?.. У девки истерика – к врачу пришлось отправлять! Виолетта перекинула тяжелый портфель в другую руку, и, уцепившись к Белоноговой с правой стороны, без всякого перехода сменила тему: А ребята твои семиклассники молодцы, откуда только прыть взялась. Сначала инициативу проявили, а теперь смотрю, и бумаги больше всех сдают, если так пойдет, ехать тебе, Нонна с ними в Ульяновск! Учительница усмехнулась.
; У них все по настроению! Сегодня активные, а завтра как мухи ползать начнут!
; Это правда! Что-то я раньше не замечала у Карманова с Саниным особого рвения к школьным делам! А теперь гляди-ка, один после уроков в подвале книжки сортирует, а другой лошадь отцовскую к общественным делам привлек. Может, они за ум взялись, и пора их в комсомол принимать?
; Вместе с лошадью?
; Скажешь тоже, я же серьезно тебе говорю!
; Знаешь, Вета, сдается мне, что мои ребятки что-то разыскивают! Вожатая забежала чуть вперед и, заглянув учителю в глаза, понизила голос:
; А что ищут?
; Этого я не знаю. Но еще недавно они увлеклись вдруг историей Гражданской войны в наших краях…
; А теперь? ; подгоняла Белоусову вожатая.
; Теперь, похоже, алмазы  ищут! Или еще что-то в этом роде.
Рыжая ойкнула и сбилась с шагу.
; Это же здорово! ; тут же загорелась она. ; И ты еще молчишь? Надо было сразу их на совет дружины вызывать, чтобы они не отрывались от пионерской организации. Вместе мы скорее все найдем… Тут Виолетта сбилась: Господи, откуда у детей алмазы? Ты шутишь что ли?
; Конечно, шучу! Но, похоже, что у них и вправду к этому есть интерес. Причем интерес устойчивый!.. Поехали ко мне? ; вдруг предложила она. Пирог испечем, стихи почитаем!
; Не могу, ; вздохнув, ответила подруга, ; мама обидится – дома работы невпроворот!
Пути девушек разошлись. Белоногова пошла на вокзал, а вожатая, по обыкновению то-ропливо поднялась к себе в квартиру.
Дома у Виолетты работы было и вправду край непочатый! Но перед любой работой сле-довало подкрепиться, и целая тарелка дымящихся пельменей уже ждала проголодавшуюся вожатую на столе.
Пельмени в Баранче ; еда фирменная и непременная. Как молитва в церкви. Родители Виолетты по обыкновению многих баранчинцев заготавливали пельмени с осени. Дело было важное, и к нему привлекались все имеющиеся резервы. Это в других краях пельмени – гость залетный! Редко на столе появляются, и помнятся поэтому тоже редко! А на Урале – пельмени – это и еда повседневная, и угощение царское. Семен Перетягин – отец рыженькой вожатой в пельменях толк знал. С первыми морозами он резал теленка, и пока тот не промерз до костей, начинал готовить фарш. Для этого нужно было подстрелить в лесу кабана, а лучше свинку, но здесь трудностей не возникало. Еще с августа Семен ходил на опушку овсяного поля, куда летом любили наведываться кабаны. Ходил он не просто так, а с угощением. Наболтает в бидоне перебродившей бражной гущи с отрубями, да и выльет их в сторонке. Кабан – зверь осторожный, но от бражной гущи дуреет! Очень ему чавкать этой гущей нравится! Аж глаза выкатит! Вот и ходит на опушку до самых холодов. Тут по первому снегу Семен с ружбайкой его и берет! Намешает потом фарша телячьего с лесным кабаньим килограммов сто – и со всей родней до седьмого колена пельмени лепит, да на доски складывает. Вроде бы. небольшие они досочки пельменные, но в каждой досочке ровно по тысяче умещается! Досочку для мамашки старенькой – пельмени на ней малюсенькие, на один зубок, а в начинку капустка положена для мягкости. Досочку для доченьки Виолетты – на ней пельмени ядреные, лежат ровнехонько, будто солдаты на плацу и все как один  – добры- молодцы. Разве приличный жених позарится на телеса тощие, если их пельменями не баловать?.. 
Еще дюжину досочек для гостей нечаянных – пельмени там большущие – что кабан лес-ной, а фарш к ним молоком разведен пополам с водой, чтоб при варке пельмень внутри себя сок давал. Такому лакомству и глаз радуется, а уж желудок вообще с ума сходит! Ну и себя со всей родней не обидит тоже. Соберется Семен зимой на охоту, насыплет мороженых пельме-ней в холстяной мешок, да и в ус в тайге не дует! Кинет горсть таких пельменей в котелок на костре – и через минуту побелеют они, и всплывать начинают ; потому что тертая катошечка в них добавлена, чтоб не разваривались, ну и для сытости, конечно. Варятся они быстро – не успеешь глазом моргнуть, а они уже готовы, хотя на Урале такая присказка есть: горячий пельмень – сырым не бывает! Нигде больше не любят так пельмени, как в этих краях! И кто только назвал их сибирскими или даже китайскими. Варениками еще кличут, равиолями всякими – смех, да и только! Настоящий пельмень в Баранче «пельмянь» называют. Нигде таких больше не встретишь! С редькой черною пробовали? А с рыбой и печеной репою? А может с капустой и черносливом?.. То-то же! Заходите к Семену Перетягину, он по этим делам большой мастак!..
 Сгустились сумерки. Карманов с Клепиковым подходили к Борку, продолжая  перевари-вать полученную информацию. Под ногами поскрипывал снег, а впереди доносились востор-женные вопли резвящейся ребятни. Борок всегда был прибежищем романтиков, а зимой превращался в центр любителей зимних забав, или говоря скромнее в баранчинские альпы. Ежедневно с утра до вечера с его вершины кто на чем с визгом и ревом спускались сотни любителей экстремальных ощущений. Способов получить удовольствие было множество. Самый простой выражался в формуле: «сел – и поехал», им довольствовалась приблудная малышня из других районов, пренебрежительно называемая «ка;тыши». Эта орава горных фанатов использовала все подручные средства для спуска, начиная с куска картона и заканчи-вая выломанным пролетом подвернувшегося прясла. Местная ребятня была более изощренней. Для спуска с горы в ход шли лыжи, санки, ледянки и прочий подручный транспорт. Самый сложный вид спуска назывался «бронепоезд», и был уделом бывалых «спускарей». Суть его заключалась в том, что на гору втаскивали легкие конные сани-розвальни с плетеной кошев-кой. В них усаживались все, кто смог уместиться, а остальные на собственных санях прицеп-лялись сзади длинным поездом. Перед розвальнями, зацепив их ногами за гнутые полозья, ехал самый опытный мальчишка. Лежа на своих салазках, он исполнял роль рулевого.
Срываясь с горы, такой «бронепоезд» сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее набирал такую скорость, что окрестные скакуны от зависти ржали в стойлах. Задние прицеп-ные санки подобно оперению у стрелы стабилизировали движение и не давали большим саням рыскать, а передние с рулевым на борту направляли весь состав в нужную сторону. Разогнав-шись до огромной скорости, такой санный поезд мчался, сметая все на своем пути, и если рулевой был на высоте, то он, благополучно пересекал четыре улицы и останавливался где-то посередине пруда.
Сегодняшний день не был исключением ни для катышей ни для спускарей. И хотя ката-ние бронепоездом было явлением редким, похожая на снеговиков ребятня, в уже сгустившихся сумерках продолжала свои захватывающие спуски, скатываясь кто на чем по длинному круто-му склону от фонаря до фонаря.
; Может, прокатимся? ; загоревшись, предложил Карман, он был заядлым спускарём, и мог запросто дать фору любому из катавшихся.
; Мокнуть не хочется! ; отказался Витька, который тоже хорошо знал все подробности спускания с гор.
Но дальнейшие планы ребят от них не зависели. На углу улицы Калинина и Актайского переулка их давно уже поджидал дед Егор, местный старожил, обитавший со своим хозяй-ством чуть пониже. В последнее время он стал частенько попадаться ребятам в самых неожи-данных местах, и они терялись в догадках, чем могло быть вызвано к ним такое пристальное  внимание. Егор стоял под фонарем, и осуждающе провожал взглядом то и дело проносящиеся мимо него шумные ребячьи экипажи. Жил он один без жены, и хозяйство свое вел сам. Надо сказать, что это у него неплохо получалось. Скотины в его дворе не водилось, зато огородни-чал дед с большим успехом. Выращивая на продажу овощи и цветы, он единственный в округе имел застекленную теплицу, чем вызывал зависть и неприязнь соседей. На что шли заработан-ные деньги, никто не знал, но даже по самым скромным подсчетам дотошных завистников его ежесезонные доходы в несколько раз превышали годовую зарплату рабочего. 
Поздоровавшись с друзьями, старик завел разговор о погоде, а затем неожиданно начал спрашивать их про дела школьные и семейные. Такого за ним никогда не замечалось. С чего бы это? ; в очередной раз недоуменно переглядывались ребята, а Егор, суетясь и покряхтывая, начал угощать их карамельками-подушечками «дунькина радость». Карамельки были слипши-еся и пересыпанные крошками табака, который старик выращивал на продажу. Но Егор, с непривычки смущаясь, угощал от души, и отказываться было неудобно.
; У вас поминки, что ли сегодня? ; предположил Сашка. Он вспомнил, что в этом случае прохожим раздают угощение.
; Да нет, день радости у меня! ; захихикал дед. ; Благовещение! Только не богородичное, а мне богом данное.
; Ну, понес, ;  подумал Витька, ; сейчас проповедь начнет читать!
И Егор действительно понес ахинею:
; А привиделось мне, что Господь меня благословляет на святое дело, во имя веры ис-тинной!
; Да мы безбожники! ; оборвал его Сашка.
; Атеисты мы, дедушка! ; уточнил Витька.
Мимо с визгом пронесся очередной экипаж, едва не задев старика. Егор поспешно отско-чил и недовольно продолжил:
; Да знаю я это! ; но тут же, улыбнувшись, смягчился. ; Но ведомо мне, что у вас к свя-тым делам интерес есть?
Ребята насторожились, кто его знает, что имеет в виду этот странный старик!
; Какой интерес? ; наивно спросил Карман.
Егор перестал улыбаться, и, сузив глаза, уже обычным тоном произнес:
; Слышал я, что вы святым отцом  Ефремием интересуетесь?
Ребята опешили. Егор продолжал настороженно за ними наблюдать.
; Кто вам это сказал? ; наконец, выдавил из себя Сашка.
; Господу все ведомо! ; уклончиво ответил Егор.
И тут Клепиков, придя в себя, неожиданно сказал:
; Да, интересуемся! А вы что-нибудь о нем знаете? Сашка, разгадав маневр приятеля, поддержал его:
; Может быть, у вас какие-нибудь материалы о нем есть, мы для классного часа собираем
   Дедок усмехнулся и с ехидцей произнес:
; Похвально, когда отроки такое рвение к учебе проявляют, весьма похвально! Он поче-сал редкую седую бороденку, и, немного подумав, предложил:
; Давайте зайдем ко мне, дома у меня действительно есть материал об Ильине. Сашка дернулся и, боясь выдать себя, отвернулся. Клепиков, который соображал основательней, но дольше, остался спокоен, и через секунду делано равнодушно произнес:
; Какого Ильина? Вы же про Ефремия говорили?
Егор из-под прищуренных глаз по-прежнему буравил взглядом мальчишек. Реакция Кар-мана от него не укрылась. Он перевел взгляд на Витьку, и неожиданно простодушно произнес:
; Как какого? А разве Ефремия в миру звали не Николай Сазонтович Ильин?
Витька выронил портфель.
; Как, как вы сказали? ; растерянно переспросил Сашка.
; По-русски сказал! ; ехидно ответил дед. ; Может у вас есть другие сведения? И он сно-ва принялся сверлить их взглядом.
; У нас вообще нет таких сведений, ; выдавил Клепиков, ; повторите, пожалуйста, как звали Ефремия?
; Николай Сазонтович Ильин!
; А вы ничего не путаете? ; растерянно спросил Сашка. Может быть Николай Петрович?
    Теперь дернулся дед, да так, что у него руки затряслись.
; Какой Николай Петрович? Откуда вам это известно? ; он пронзительно и слащаво начал  поочередно заглядывать ребятам в глаза. Карман понял, что сделал что-то не то, и теперь боялся усугубить свою ошибку. Но тут на выручку ему пришел Клепик, он отстранил Сашку, и уверенно произнес:
; Да это он просто так спросил, имея в виду, что вы могли что-нибудь напутать с имена-ми? Может, он был Николаем Павловичем, или Юрием Ивановичем.
; Да нет, я ничего не перепутал, ; все еще настороженно произнес дед, ; Николаем Са-зонтовичем его звали, он личность историческая! Про него в ваших безбожных учебниках обязательно написано, жаль только, что вы имена путаете! Если хотите, я вам дам почитать святую книгу, которую он написал?
; А как она называется? ; снова встрепенулись ребята.
Егор, все еще настороженно наблюдая за их лицами, по слогам произнес «Воз-зва-ние»!
Следопыты разочаровано вздохнули.
; Да нет, спасибо, ; отказался Витька, ; если данные про него в учебниках есть, то мы са-ми их найдем, а вам за помощь спасибо!
; Не на чем! Было видно, что дед недоволен разговором. Но причину этого недовольства было трудно понять... ; Если что-нибудь узнать захотите про веру его истинную, милости прошу! Или на собрания к нам приходите. Видя недоуменные лица ребят, старик пояснил. ; Темные люди нас по неведению субботники называют, не зная, что субботники – это и не вера вовсе, а суесловие. А мы зовемся лесными братьями, воинством Иеговы. Зимой на дому соби-раемся, а летом под Синей горой или на заимке…
Дальше ребята шли удрученные. Откуда же дед узнал об их намерениях? Выходило, что Ефремий тоже Ильин, и они снова на распутье. Столько времени потрачено на поиски, а оказывается, что искали не того? Или этот Егор что-то путает? А может не что-то, а их путает? Вопросы сыпались градом, и ответа на них не находилось. Ладно, решили ребята, спешить не будем. Утро вечера мудренее. Завтра соберем совет и помозгуем что к чему. Они расстались, и  Карманов направился к своему дому.
Света в окнах не было. Родители работали во вторую смену, а младший брат сорванец  Юрка, наверняка, все еще катался с гор, торопясь получить от зимы все удовольствия пока она не ушла. ; Вот обормот! ; подумал Санька про брата. Скорей всего не ужинал, и уроки не делал.
Санька вошел в избу и зажег свет. На столе лежала записка: «я у баушки»… Больше ниче-го на бумажке не было. Но тайны этот клочок не составлял, поскольку именно младший Карманов имел привычку оставлять подобные сообщения. Хорошо хоть догадался сообщить! ; с облегчением подумал подросток, а то ведь искать бы его пришлось, на ночь глядя. Санька повеселел и,  плескаясь под умывальником, напевал свою любимую дразнилку, которой его доставали в недалеком и розовом детстве:
Два кармана у Романа,
А в карманах ни шиша!
Знать, дырявы те карманы,
                У Романа плохиша! 
Сашка довольно хохотнул и прошел на кухню. На плите стояла большая кастрюля отвар-ной картошки. На столе, прикрытые полотенцем, откровенно скучали тарелка фирменной кармановской капусты, початая банка соленых грибов и  недавно испеченный матерью, еще не успевший остыть домашний хлеб. Сашка довольно потер руки. Он сбегал в сени, принес оттуда замороженный шмат домашней свинины и начал мастерить себе настоящую мужскую закуску, именуемую актайской строганиной. Мясо у Кармановых как и у большинства баран-чинцев было запасено с осени, с первых морозов, но полагалось только по праздникам или по выходным. Однако иногда мужчины позволяли себе это редкое удовольствие, чтобы совсем не забыть, что они потомки таежных охотников. Санька очистил и порезал луковицу, затем отрезал от краюхи хрустящую горбушку и начал священнодействовать. Хлеб он намазал слоем горчицы и круто его посолил, затем слой горчицы застелил тонкими кружочками отварной картошки. Далее гурман от куска замороженной свинины острым ножом настрогал тонких длинных полос мяса с прожилками сала ; сырое мясо желудку добавляет памяти, а организму пользы! Это Санька с детства хорошо усвоил. Он собрал нарезанные ломтики мяса и рядком уложил их поверх картофельного покрывала, поперчил, сверху все это посыпал тонкими колечками лука и прикрыл шедевр слоем квашеной капусты, Когда, зажмурившись от пред-вкушения, он это откусил… Продолжать, пожалуй, не стану, поскольку захлебнуться от слю-ны, не закончив повествование, я не имею права!..
Наступила ночь. Уставшая за день Баранча тихонько дремала. Но постороннему взгляду определить это было трудно, поскольку весь поселок по-прежнему сиял в огнях. И хотя время было к полуночи, казалось, спать никто не собирается. Насколько хватал глаз ; от татарской слободы Мызы, опоясавшей, словно новогодняя гирлянда весь север поселка, огни Баранчи окнами скорого поезда бежали вниз, затем, крадучись, словно кошки переползали улицу Ленина и вновь взмывали в многоэтажках Победы. Но взлет был недолог. Не успев вдоволь налюбоваться, взгляд снова торопился и сразу падал, проваливался вместе с огнями в сверка-ющий кратер понизовья речки Боровки и старых лав. Быстро течет речка, но взгляд еще быст-рей! И вот уже ее ворчание ухо не различает. Впереди гора Вознесенская, как прыщик на лысинке, не поскользнуться бы ; новый взлет ; и снова падение. За ней Бабушкина гора, гляди штаниной не зацепись вся в березняке да в ельнике! А если перемахнул – тут тебе половодье огней Хутора, а за ним и Борок уже застенчиво щурится – старая добрая окраина Баранчи. Дремлет полуночная Баранча, но дремлет вполглаза.
Час ночи. И вдруг гудок! Как будто кто спросонья пошутил. Но это только для заезжего так кажется. Весь поселок только этого и ждал. Тут уж всякой дреме конец: вторая смена закончилась! Все три заводские проходные ворота настежь распахнули, чтоб ни минутки даром не потерял рабочий люд на дорогу домой. В избах двери захлопали, да задергушки оконные заколыхались. Соскочила с места хозяйка, а то и две, если в доме отец с сыном на две семьи живут ; будто и не дремали вовсе, да сразу к печке. Ухват в руки, и тащит из загнетка чугун с кислыми щами, посудину открывать не торопится, а по краям крышки щели тестом замазаны, чтоб понапрасну аромат не выходил. Вторая хозяйка тарелки из шкафа волочет, а на тарелки разносол немудреный выкладывает, да хлеб режет. Приходят кормильцы, раздеваются да умываются, а бабы перед ними так и вьются, так и красуются: то полотенце подадут, то тарелку подвинут. И все виноватятся: не успели мы, дескать, и на стол толком накрыть, а вы уже тут как тут! Как будто и не знают до минуточки сколько их мужикам нужно времени, чтобы с работы вернуться. А кормильцы щи шумно прихлебывают, друг дружку локтями подталкивают да в усы себе усмехаются – любо им все это. И ничего в жизни не надо больше-го!..
Баранча засыпала. А вместе с ней и Карманов. Свернулся калачиком, да голову под по-душку засунул, будто нырнул. Вокруг вода колышется, и рыбы в ней видимо-невидимо. Пригляделся Сашка, а это не рыбины плавают, а золотые слитки. Огромные, будто баранчин-ский карась. Стоит Карман и не знает, что ему с этим богатством делать – толи в кошелку складывать, толи веслом шугануть. Пока раздумывал – глядь, щука подплыла! А, может, и налим чусовской – одним словом что-то большое очень! Теперь уже дело привычное. Зацепил ее Сашка багром и ну тащить! Только добыча никак к нему подплывать не хочет: бьется на крючке и все в тину утащить норовит, еще немного и конец Карману!
; Держи ее Сашка, держи! ; слышит он чей-то знакомый голос. ; Я ей сейчас по башке баздырну – она и шары выпучит!.. Не может Сашка обернуться да посмотреть, кто это к нему на помощь спешит. Чувствует только, что друг это, а уж вдвоем они эту рыбину точно одоле-ют. Радостно Карману, весело ему на душе! Про золотые слитки и думать забыл! Такой улов сам в руки идет – не упустить бы только!               
               
Глава тринадцатая.
Инсталляция времени.

Стемнело. Вокруг притаившегося Охотника сгущалась вязкая мгла и даже его привыч-ный глаз не мог различить очертания предметов. На Крутояре стояла ночь, и запах чужой  смерти никого не трогал! На другом берегу пруда послышался вой. Тут же ударил выстрел, и все смолкло. Тишина затаилась. Она зализывала свои тайны! Охотник едва пошевелил голо-вой. Времена стояли смутные, и выстрелом Баранчу не удивить. Он чутко прислушался. Ночь скрадывала все звуки, но Охотник точно знал, что где-то там, в прибрежных кустах находится его жертва. Живая она или мертвая значения уже не имело. В любом случае это его добыча, и он дождется, чтобы настигнуть ее, чего бы это ему не стоило.

*         *        *
В подвале старой церкви давно никто не появлялся. В безнадежной тишине коптила лам-па, да сошедший с ума паук ткал в углу паутину. Ослабевший человек лежал на нарах, сжимая в руке револьвер, и бездумно смотрел в закопченный земляной потолок.  На потолке играл оркестр. Невидимый орган доносил высокие длинные ноты, на которые только могла отва-житься тишина.  Так было всякий раз, когда к нему возвращалось сознание. ; Почему никто не идет? ; в тысячный раз спрашивал он себя. ; Где Афанасий? Где Павел? Где атаман, наконец, который обещал не оставить в беде? А беда вокруг! Она повсюду! Невидимый орган играл токкату Баха. Звуки были радужные и оптимистичные. ; Под такую музыку не хоронят! ; ободрял себя человек. ; Под эту музыку нужно жить!
Поручик Ильин лежал на деревянном настиле, не открывая глаз. Тела он почти не чув-ствовал, а раненое плечо вообще казалось чужим. Оно ощущалось частью этого подвала. Со всеми его запахами, сыростью и темнотой. ; Зачем я здесь? ; вновь и вновь возвращался он к бесполезной мысли. Еще там, в Твери мы мечтали о счастье, которое подарим людям. Мы нарушили присягу, чтобы сделать мир совершеннее. А кем мы стали? Убийцами и разбойни-ками. Неужели стремление стать выше других превращает нас в животных? Неужели мы готовы убивать ради ощущения превосходства?.. Но ведь превосходство будет бесполезным, если мы всех убъем? Значит, мы оставим только тех, кто его оценит? Какая мерзость!.. Мысли уносили его далеко от этого подвала. Как там поживает Любушка? Наверно, вышла замуж, и теперь варит кофе своему комиссару? Впрочем, какой кофе? Большевики ; патриоты. У них в почете только чай.

Из дневников офицера тверского драгунского полка Николая Ильина

Тверь. Октябрь, 26 числа 1916 года
Какая чудная осень! Листья на Соборной площади еще совсем не упали, и деревья стоят как свечи в канделябрах. Их даже зажигать не нужно. Горят сами по себе. Рядом с Воз-несенской церковью открыли святой источник. Заходил пробовать. Главное достоин-ство, что вода прохладная. А грустных мыслей не убавляет.  Идет война, и мне просто необходимо на ней быть.  В Петербурге хотят свергнуть царя.  Хочется им твердой ру-ки. А кого взамен? Может мертвого Столыпина?  На Миллионной улице зацвел жасмин! Невероятное зрелище. Цветы  весной расцветают.  А этот во второй раз зацвел осенью. Сорвал украдкой веточку, чтобы солдаты не видели Они хоть народ деревенский, такого жеманства не одобрят. Засыпаю с жасмином. По крайней мере, конского запаха не слышно. У набережной много барышень. Как цветы – хризантемы. Модой нынче стали зонтики. Какую барышню не возьми, а она с зонтиком. Хотя и дождя нет, да и солнце не радует.
Тверь. Октябрь, 30 числа 1916 года
В казармах худо. Появился какой то клещ. Не то паникёр, не то политический. Но зараза знатная! Листовки везде, солдаты недовольны. Вчера пришлось двоих выпороть. Хотел бы пойти на фронт, но батюшка отговаривает. Да и рапорты мои неизменно отклоня-ются. Верно, я здесь нужнее!
 А сейчас про Любушку. Два дня прошло, как я  обедал у них, дурного сказать не могу, но будто и не было этих дней. Подавали блины. Я даже и не помню с чем. Ел ежевику и ис-портил хозяевам скатерть. Всё смотрел на нее, смотрел, а она на меня глаз не поднима-ет. Уж и в зеркало гляделся, может китель на мне мятый. Только с кителем все ладно. А Любушка так свои глаза и не кажет. Зван на субботу. Пожалуй, пойду в статском…
Тверь. Ноябрь, 8 числа 1916 года
Много неба сегодня. Ах, как много! Будто снег в горах. Смотреть приятно, но ру-ками не дотронешься. Далеко. И холодно. Гулял по набережной. Тверь матушку не изме-нить. Строгая чопорная, недоступная! На Волге образовался ледяной пузырь, и ребятня забавляется. А щуки на рынке не меряно, будто вся щука в Твери живет. Пытался в би-нокль разглядеть солнце, а в отражении увидел прыщик на своей щеке. Весьма досадно. К Ворониным сегодня не пойду. Неужели посмею показать Любушке свой прыщик? Каж-дый день на службу хожу пешком. Иногда с бароном, но чаще один. И ничего, что под но-гами чавкает. Дубы на Сенной площади  уже разделись. Как солдаты в бане. Посмот-ришь на них – все разные. Кто-то чернее, кто-то рыжее, а у этого грыжа в паху…
Пойди, говорю, голубчик, к фельдшеру, путь вчистую тебя спишет! Да как я могу, вашь бродь, я же после ранения. На войне два года, почитай, косу держать разучился, а в деревне акромя меня еще семеро. Если паек солдатский отымут, как же моя деревня выживет? Вот и пойми эту солдатню!
Тверь. Ноябрь 16 числа 1916 года
           Ах, эта Любушка! Никак не могу прийти в себя. Намедни снова был у Ворониных. Какой плезир! Какой шарман! Чувствую, что уподобился в словах жеманным девицам. Поэтому считаю, что слов этих не говорил! Папаша Любушки намекает, что пора бы и честь знать. Но как я сделаю предложение, если вся усадьба папеньки в долгах? Но эта Любушка!.. Я только до руки дотронулся, и весь изнемог. Как же божественна эта рука! Эти складки кружев, этот браслет из малахита. Как жаль, что пока могу оплатить только свое жилье. 
          Кстати, про малахит. Он ведь, кажется, с Урала. Недавно брат Павел познакомил меня с одним литератором. Алексей  Будищев. Автор изрядный, это на его слова написа-ны популярные романсы «Калитка» и "Только вечер затеплится синий". Все бы ничего, но этот господин рассказал нам презабавнейшую историю. Будто бы на тверской земле был клад, зарытый где то в поле. И будто в том кладе все ценности Великого княжеста Тверского. В это я не верю. Но вот другая его мысль изрядно любопытна. Будто бы неко-гда бежал из тверской земли последний князь. И звали его Михаилом. Было это в конце 16 века. Много чего ценного увез он в Польшу, А вот крест его княжеский вернулся. Молвят, что послал он монаха  с тем крестом княжеским на землю тверскую. Подними, мол, народ, возврати мне престол предков. Но не сумел монах! Не сподобился! И через много лет выплыл, будто бы этот крест за горами Уральскими в земле Сибирской.  А  в кресте том, молвят, сила необычайная. Стены рушит и храмы строит, одним словом чудо-творный крест. И Будищев знает, где тот крест искать. Вот бы, и вправду, его раздо-быть! Может, и не чудес ради. За него немало денег дадут, Можно и к  Ворониным по-свататься. Счастье какое ;  рядом с Любушкой жить!

*   *   *   *   *

…Осень 1787 года  выдалась теплой! По базарной площади сиверко  гнал кедровую ше-луху. Зеленогрудые синицы, радостно посвиркивая, прямо под ногами прохожих очумело гонялись за остатками лесной радости. Найдя целый орех, они усаживались в сторонке и долго долбили его своими острыми клювами, пытаясь достать из прочной скорлупы сладкое ядрыш-ко. Шуршащая шелуха кедровых орехов была первым признаком наступившего праздника.
На улице было солнечно, снег в эту пору еще не лежал и если б не сиверко, то было бы и не понять, что на дворе осень! Баранча праздновала Покров Богородицы, который к тому же пришелся на воскресенье, и вся округа предавалась гульбе. Покров – в Баранче был престоль-ным праздником и Покровская церковь, стоящая на взгорке посреди площади, радушно при-нимала всех желающих. Церковь была маленькой и деревянной, каменную нескоро еще вы-строят! Алтарь напротив двери да икон бумажных полдюжины, что б рабочий люд бога не забывал! Да еще поп завалящий! Пьяница еще тот! Рядом пекарня для просвирок. Двери скосо-бочены! Крыша дранкой ощетинилась! Но сегодня поп Никодим бы трезв! Каялся он, но Бог ему не верил! А значит и заводчане!
Понизовская рабочая слободка, рассыпанная от стен завода справа по течению Низов, то есть послеплотинной реки Баранчи, вдалеке от хозяйских глаз гуляла основательно и смачно. В маленьких, недавно построенных домишках с окнами из слюдяных пластин, а то и просто из грубой промасленной бумаги, то и дело хлопали двери и доносились громкие возбужденные голоса. Понизовская слобода была основным поставщиком рабочей силы, и проживавший в ней работный люд, вечноотданные  крестьяне, пришлые со всех краев, да бобыли-безземельники  строились хоть и не богато, зато споро и с выдумкой. Топившиеся по-черному домишки с дымниками под стрехой были разбросаны по всей округе, и только дровяной двор, с высившимися на нем огромными кучами древесного угля отделял слободку от заводского пруда.
В ближайшей к реке избе, принадлежащей Тимофею Гущину, заодно с Покровом отмеча-ли младенцу крестины. По этому случаю родственники невесты приехали на лошади из дале-кой нижнетагильской Гольянки, откуда, незнамо как, дочь черносошного  тверского крестья-нина была  сосватана за вольнонаемного из Баранчи. Брак был выгодный для невестиной семьи, и тагильский гость не скупился на похвалы и подарки.
; А ну-тко, сват, примерь-ка городской лопотины!  Небось, журиться не станешь на об-новы-то? Вишь, как оне сватье-то глянутся, да и тебе, чаю, к лицу будут!
В доме на некоторое время слышна только  возня и радостные возгласы. Наконец проры-вается радостный голос:
; А давай, сват, на зубок дитяте еще по одной чарке? А то кабы не выпал он где по доро-ге!
 Уже захмелевший собеседник отчаянно рванул на себе рубаху и неожиданно тонким го-лосом завопил:
; Да я не токмо на зубок, на всю пасть евоную штоф али четверть поставлю! В избе слы-шен резвый стук оловянных чарок.
По случаю праздника, да приезда гостей дородная Гущиха еще с ранья на рынок сбегала, да у татарина Субадула на две копейки халяльного  мяса купила. Хоть и басурманская конина, зато дешевле, чем та же говядина поди-тка вдвое. А за рыбкой на Баранчу муженек Тимофей сам сплавал. Так что вместо традиционной кулаги  с луком, сегодня у них щи жирком заплы-вают, да пирог с сорожкой  паром сочит, а к ним рыжики с квасом, да солонины огородной пропасть, да брусника моченая на поклон!..
; Давай еще по чарке! ; заплетающимся языком кричит хозяин.
; Да уймитесь вы, ироды! ; слышен голос хозяйки, завтра ведь на завод робить надо, а свату еще до дому ночь добираться. Знамо ведь, что приказчик Кошкин – блажной  у них, зверь сущий, к сроку не явятся – запорет насмерть!.. Как же ты теперь, сват, с мерином упра-вишься, коли шары залил?..
Вверх по улочке ближе к Вознесенской горке Афоня Кожухарь на завалинке на дудке иг-рает. Дудка у него справная из троициной черемухи лажена. На троицу самую у черемухи все соки играют, и дудки потому в это время самые игровистые получаются. У Кожухаря в избе даже в праздник есть нечего, разве что суп-рататуй из грибков завалишных, так и те уже к зиме повывелись. Афонька сидит на ольховом бревнышке – глаза закрыл, ребятишки вкруг него собрались, да собака Мизгирь, посягинского племянника кобелек, прихромала на трех ногах да подвывает афониной дудке.
В канаве подле другого дома валяется пьяный. Не то чтобы совсем, а просто притомился маненько. Головушку буйную на взгорочек положил, чтоб грязюкой вонючей чуб молодецкий не мазать и храпит, аж поземка из листьев вьётся!
В крайнем доме слободки, у самого дровяного двора ведьма живет, Митревна Акулиниха, ворожея местная. У ней гостей, почитай, каждый день пруд пруди. Кто присушить придет, кто погубить вздумал! Всем помогает Акулиниха. На нее уже приказчику не один донос от оби-женных был, да только, видать, она и приказчику ворожит, иначе давно б плетьми бита была! Избенка у нее плохонькая, матица  кособокая. Дверь худо открывается – скрипит одной петлей, да боком землю царапает. Некому подсобить старой, одни бабы в гости жалуют.
За окошком ее бумажным опять разговор. Девка  Дуняха Никитина с Верхней слободки только что прибежала. Коса растрепана да простоволоса ; знать и вправду не баба, коль стыда не боится, да платка не носит! Никитины ; приписные крестьяне с рязанщины, в Баранче недавно, поэтому говор у них особый напевный да с прицокиванием.
; Прими подароцки, Митревна, не побрезгай ради Покрова Богородицного. Тут яицки тебе, ярышники  из муцицы яцменной… Ты уж не серцай – пшеницная-то по десять копеек пуд ноне! Шанег  я тебе Христа ради напекла мазаных. Только дай мне знать, свидимся ли с Михоношей моим – беглый ведь он, цай сама ведаешь!
Старуха свечку сальную запалила, в окошке ее сквозь бумагу видать, да капельки с нее в водицу капает. А капельки те тоже денег стоят: по деньге  за полдюжины сальных свечек Акулиниха скорняку Спирьке отдает, а тот их из сала звериного топит, да на базар возит – так что за дюжину свечек Спирька на копейку богаче становится.
Падают, текут капельки в студеную колодезную водицу, словно минуточки отмеряют ду-няхиному дружку сердечному.
; Скок-поскок с голбца на шесток. Куст шипицы, камень да водица всю правду скажи!.. Не видать счастье милке, на роду у вас розги да могилки! Худо все, девка, у тебя, ой худо! Гроб я чей-то вижу. Не его ли? А к могилке лягуха из болота прискакала, да и вспрыгнула посеред-ке. Давит-жмет грудь-то евоную! А сама все ква, да ква! Михоношину породу настырную надлежит истребить под корень всю!..  Да не реви ты, девка! Врет все пучеглазая! Не в могилке он, а в Горе Благодать в кандалы гремит, да руду долбит. А она, шахта-то могилки не краше будет. Сбирай гостинцев, да в ноги приказчику Щепоткину падай – авось смилуется, сымет железы-то с его!.. А коли не поможет, тогда до его высокопревосходительства Ярцева в Кате-ринбург идти надоть…
В Понизовской слободке праздник. И от радости до печали там рукой подать! А вот в слободе Верхней, что от стен завода по горушке к церковке ползет – с виду спокойней. Начальство заводское под боком живет. Не ровён час ; не поглянется!
Обитают в Верхней слободе люди разные. Из центральных губерний, да из южных. А кроме славян-кормильцев инородцев  прорва на огонек захаживает: татары казанские в азямах,  вогулы крутоярские в зверье, да башкиры с хвостами лисьими на косматых киргиз-ских лошадках. Оттого говор на заводишке весь смешался. В Верхней слободе и мастеровые и ремесленные люди живут, и выкликанцы  из губерний разных. Приписных  крестьян тоже хватает, которые не только с завода, но и с землицы своей доход имеют.
 Особая улка для ссыльных есть под горушкой у лав ; три дома за казенный счет постав-лено, чтоб к начальству ближе были, да порядок блюли. Среди тех даже приверженцев рим-ской веры найти можно.
 Дальше к болоту кое-где старообрядцы расселились. Кержаки общества не любят, им со-седи как нож острый – вот и мало их в слободе. Они больше хутор жалуют, что по другую сторону плотины, там у них свободы больше друг от друга отгородились, домов с глухими дворами понастроили, и справными хозяевами слывут. Так что теперь, все, кто тоже в хозяины метит – обязательно двор кержацкий себе при доме ставит. Да конек повыше, да забор вкруг двора в сажень! И нипочем им, что кержаки по указу государя за веру свою двойной налог  должны в казну платить.
Возле пруда на взгорке ; дома; начальства заводского, да заводоуправление с большим конным двором. Но сегодня праздник, лошади отдыхают, ну а уж конюхам тем более сам Бог велел – впрочем, судя по празднику, скорее Богородица!
 На базарной площади, что посреди Верхней слободы места развернуться немного, да и товару – глаз не убежит, но все ж торговлишка в праздник идет бойко. Торговых рядов на базаре нет – да и продавцов-то разве что с десяток наберется, но слободчане все равно называ-ют это рядами, а значит и нам сомневаться нечего. В квасном ряду народу больше всего, основной товар ; кедровые орешки, главный напиток  ; горячий сбитень:
; Сбитень! Горячий сбитень на меду с под Синей горы? ; кричит рябой Федотка в домо-тканой гуне . У него в той стороне и вправду пасека, да на Костаревской горке еще одна. Он вольнонаемный, а оттого и занимается, чем хочет. Летом сено всей семьей под Синей горой запасает, до сотни копен бывает за лето смечет, и по пять копеек за копёшку заводу продает, а в иной год и того больше. Так что деньжата у него водятся.
; А вот кому шанег мазанных, ярышников беленых, пирогов с начинкой-рыбице-ей? Го-рячих, масляны-ых? Подходи ребятушки, веселы старушки да красны девицы!..
По базару прохаживается коробейник. Вкруг него девки да молодицы вертятся – всяк то-вар пощупать норовит да на себя прикинуть. Мужики к торговцу реже захаживают, так иногда по праздникам, навроде сегодняшнего, когда расчет на заводе дали:
; Почем, коробеюшко, ленты гарусные,  да платки бумазейные с петухами? Любавушке своей на забавушку купить желаю! Ездовой Поздеев покачивается от выпитого, да звенит в кармане монетами
Коробейник юлит, из коробочки своей добро вынимает, а у самого мед из уст, как из сот капает:
; А вот и ленты, и платки, и бусы крупитчаты, и ножик стали аглицкой. И цена красна – коли есть мошна!  Мошной потряси – да домой неси!..
 Всего хочется работному – гульба у него сегодня в день получечный. Только купит все равно разве лишь орешков кедровых сладеньких, да репку с хвостиком – мальцу зубок пото-чить! А прибыток свой от такой экономии в кабаке пропьет. Хотя нет кабака никакого в Баранче. Не желает начальство разгульство на заводе чинить, и потому кабак только к концу
века появится, а пока целовальник  есть, да магазейн казенный. Но это ведь для работного все едино: было бы чем душу разогреть, а где именно и неважно совсем!
Идет татарин Азям в христианский Покров от целовальника сильно навеселе уже. Кафтан на нем татарский ; тоже азям называется. И от совпадения этого мука ему одна. Всяк, кто знает татарина, подколоть норовит. Пробовал Азям в зипуне  ходить – татары смеются: вы что, мол, теперь порознь два азяма к  Зухре ходите? Лучше уж пускай русские смеются.
Идет Азям по праздничной улице, а вслед ему привычно несется:
; Ну что Азям не прохудился еще? Али с дырой уже в кочегарном месте?
Азям не обижается, и беззлобно отшучивается, мешая русские слова с татарскими. Сама кит моннан отселе!..
Сегодня Азям тоже гуляет. Азямчик на нем расстегнут, рубаха татарская голевая с китай-скими стеклянными пуговицами худосочной груди не стыдится ; напоказ ее выставляет. Ходил Азям к чеботарю  сапоги заказные выкупать, так тот такую цену заломил ради празд-ника, что отдать пришлось татарину все, что с собой было. Даже на выпивку не осталось. Но какой же уважающий себя татарин не обмоет по русскому обычаю свои новые сапоги. Старые три зимы назад Азяму от отца достались, а теперь сам на новые сподобился! Сбегал домой, принес кнут витой сыромятный, работы искусной, с кистями да накладками по рукояти, и заложил его целовальнику за копеечку. И теперь по второму кругу через всю Баранчу идет собой довольный в новых сапогах, чтоб все встречные видели, что татарин себе сапоги спра-вил!
; Эй, Азям, что ж ты, нехристь, святой Покров празднуешь? Тебе же Магомет твой пить вино не велит?
; Азям башка есть! Азям не пукро празнает – сапога барасын.  Магомет вино пить плохо – водка яхши!
И на Кушве-городе, что с Горой Благодатью соседится, у Щепоткина-приказчика празд-ник сегодня тоже на высях! Дом на горе, супротив рудника грушами обсажен. В оранжерее ананасы да гортензии, будто бы для барина, но барин то не едет!.. Софьюшка, кровиночка из Парижа самого приехала, да мануфактурой своей так и блещет! Диколон французский, круже-ва ганзейские, пудра венецианская, а лакеев почитай со страны-африки привезла! Одних вееров полдюжины, два платья с кринолином от салонов тамошних, да табакерка, да духи, да устрицы…  Устриц, правда, не к месту достали, за дорогу немного испортились, пахнут не по-французски, по прислуге все одно не дадут, лучше выбросят! Барская радость, она  и есть барская!
На праздничной улице ветер кружит кедровую карусель. Лесной орех самый расхожий товар, и по его съеденному количеству можно судить насколько праздник удался!
Никита Сумарев, с недавнего времени рудознатец Баранчинского завода, а по казенному ; штейгер дел рудознатных, шел по Верхней слободе в сторону базарной площади и радовался жизни. Все у него складывалось хорошо: дочь на днях родилась – эка радость, назвал Домнуш-кой! Да и у начальства теперь в чести значился! А ведь еще в сентябре бронзовом ходил он в помощниках у штейгера Антипа Базина, с годовым окладом в четырнадцать рублей восемьде-сят копеек и думать не мог, что планида  его засияет. И вот глянь-ка, Антипа-то на Гороблаго-датский завод отрядили, а его здесь оставили штейгером. И оклад, как подобает, назначили ; тридцать целковых серебром. А это уже достаток немалый!
; Слышь, штейгер! ; обратился к нему Степка Мох, углежог с бабушкинского куреня,  местный пьянчуга и горлопан, ; подай ради Христа на пропой души, а не то долго ль до греха – кайло пропью казенное!
 Сумарев отмахнулся от него и пошел дальше.
В гужевом ряду два башкира, не слезая с лошадей, торговали сбрую. Сбруя была новая, справная с бляшками из литой латуни, но и цена назначена немалая. Пять копеек за работу
Макар Рыжков просил. Башкирцы щупали упряжь, нюхали кожу, цокали языками, но брать не торопились.
; Ну что, заезжие, по рукам что ли? ; в который раз уже спрашивал Макар и от нетерпе-ния хлопал крученым хлыстиком себе по голенищам. Наконец, вроде сторговались. Младший башкир сунул покупку в седельный мешок, висевший на его лохматой лошадке, а тот, что постарше достал кошель с деньгами. И тут разразился скандал.
; Ты чего это мне, башкиришко, в руки суешь? ; вдруг вызверился Рыжков.
; Дэньга, дэньга! ; кивал тот головой.
; Рази это деньги? Ты на эти деньги в своей орде покупай, а мне расейские подавай!
Башкиры что-то начали лопотать на своем языке, и через короткое время спор, наконец, был улажен. Кочевники не спеша, отъехали, а кожемяка долго не мог успокоиться:
; Ишь, чего удумали! Сузунским пятаком  рассчитаться хотели, ровно я и не знаю цены его соболям!..
Никита пошел дальше и остановился в квасном ряду. Посмотрел на народ и тоже не удержался – купил на грошик  кулек орешков. Вроде тайга и дом ему родной, и шишек кедро-вых там прорва, но со всеми куда как интересней праздник почувствовать! Вина он уже сего-дня выпил малую толику, а больше и не требовалось – дело у него было наиважнейшее. В пору бежать в главное правление заводов в Екатеринбург, да кричать на всех караулах клич госуда-ревый: «Слово и дело!».  Но велика была опасность, что напраслиной вся его потуга окажется, а тогда не сносить ему головы. Поэтому Сумарев до поры затыкал себе рот. И сегодня на базар он пришел не праздным досугом, а долг вернуть, да в пояс поклониться.
Никита прошел мимо калашного ряда, возле которого крутилось несколько убогих да нищих, и повернул за угол. На дорожке, ведущей к церкви вдоль глухой стены казенного хлебного магазина, сидели в ряд несколько беглых арестантов в кандалах. На Гороблагодат-ских заводах было правило: всех подневольных людей, кто пытался бежать с работ, ловить и заковывать в железо до тех пор, пока они не отработают то время, что провели в бегах, да сверх того еще, сколько приказчик решит, чтоб «казне от их порухи прибыток иметь». Корми-ли их скудно, но зато позволяли по выходным под надзором солдат просить милостыню. К ним-то и направлялся заводской рудознатец в праздничный день. Интересовал его только один арестант, с отрезанным за разбои ухом, который сидел ближе к тропе вторым с краю. Звали его Ивашка Шкворень, а в казенных документах добавлялось еще и ; «вор».   Рваная одежда и давно нечесаная голова арестанта красноречиво говорили о тяжелом кандальном хлебе, но из-под свалявшихся грязных волос на мир глядели по-прежнему живые глаза. Это было тем более удивительно, что за свою недолгую разгульную жизнь Шкворень успел уже столько набегать, что оставшуюся жизнь ему, как ни крути,  придется провести в кандалах. Он сидел в окруже-нии товарищей по несчастью и занимался тем, что выпрашивал у сердобольных слободчан подаяние.
; Подайте христа-ради грошик на пропитание! ; тянули арестанты, завидя очередного прохожего. При этом, если мимо шел работный человек, то просьбу свою сопровождали звоном цепей, как бы напоминая лишний раз, что от тюрьмы, да от сумы никто не застрахован. Если же проходила женщина, арестанты цепи свои напоказ старались не выставлять.
Дело в том, что начальство, любившее во всем порядок, заставляло арестантов начищать свои кандалы до блеска. Не очень-то сердобольные слободчанки беглых и так-то не особенно жаловали ; у каждой полная изба своих ртов есть просила, а начищенные цепи воспринима-лись ими почему-то чуть ли не украшениями, и тем более не могли вызвать никакой жалости.
Никита подошел к Ивашке и незаметно сунул ему в руку пятак. Для кандального деньги были огромные, и арестант почувствовал это, не разжимая кулак.
; Знать пригодилась тебе байка-то моя? ; довольно улыбаясь, спросил он.
Сумарев молча кивнул. Долго разговаривать с арестантами не позволялось, и штейгер молча, поклонившись ему в пояс, пошел в сторону церкви.
 Шкворень, не глядя, сунул тяжелую монету за пазуху, и верный своей натуре крикнул в след:
; С барского плеча и перхоть – каша!.. Не из леса ли твой гостинец-то Никитша? Небось, верст тыщу с гаком пришлось за него отмотать? И довольный засмеялся.
Никита поднялся вверх по слободе, и прошел мимо церкви. Православный народ гото-вился к вечерне, и десятка два наиболее ретивых прихожан уже отбивали поклоны, стоя у раскрытых дверей. Сумарев перекрестился на храм и прошел не останавливаясь. История перемен в его жизни началась с беглого Ивана Шкворня.
Еще, будучи помощником Базина, Никита случайно узнал место, где скрывался этот бег-лец. А случилось это зимой на кержацких выселках, когда они с Антипом возвращались из тайги со стороны только что заложенного Серебрянского завода. Морозы тогда стояли креп-кие, и рудознатцы, возвращаясь домой на лыжах, решили по пути обогреться, завернув в куреня под Бабушкиной горой. Леса на этой горе одними из первых вошли в баранчинскую дачу,  и были отданы для выжига угля. Утверждали, что гора получила название Бабушкиной потому что провинившихся на заводе работных отправляли на тяжкий труд в куреня, где просмоленные, черные от сажи рабочие были похожи на чертей. Называлось это «погостить у чортовой бабушки». Отсюда гора стала называться Бабушкиной.
Вот на этой горе в тот раз и заприметил Сумарев беглого Ивашку, которого искали по всему краю. Тот стоял в толпе углежогов и был такой же черный, как и все. Шкворень, встре-тившись взглядом с Никитой, понял, что тот его узнал. Но дело было не только в нем. Сообщи Сумарев начальству место, где скрывается беглец, и порки не миновать всем поденщикам, а то и в кандалы закуют. Но Никита не стал никому сообщать, сделав вид, что он ничего не видел. Шкворень это видно запомнил, и уже потом, когда его все-таки поймали, остановил как-то Сумарева в цехе, где беглец, прикованный цепью к горну, кидал уголь. Вот тогда-то и расска-зал в спешке Иван историю, которая для Никиты обернулась большой радостью. А история была такова. Прячась от караульных в лесах, Шкворень невесть от кого узнал любопытную историю. Где-то далеко за Кудрявым камнем в горах есть ущелье, в котором когда-то в древно-сти рудник был. Место это скрытое, можно много раз мимо пройти и ничего не заметить. Но есть одна особенность – скала там стоит, будто надвое разрезана.
; Слыхал про адылкушский булат? – горячо дышал ему в лицо Ивашка. ; А ведь вогу-лишки баят, что именно в наших местах чудины для него руду брали. Сколько там той руды никто не ведает, но зато она кака-то особливая, другой такой и не сыскать вовсе. Если это место найти – сразу разбогатеть можно: начальство за такую находку озолотит, а повезет, и на волю отпустит! Я сам это ущелье отыскать хотел, да милость себе от государыни выпросить, но не успел, обложили меня на Кокуй-горе. А кому другому рассказать, мне резону нет. Я теперь точно знаю, что нету мне прощения – до смертушки моей в оковах гнить придется! Ты главное не забудь примету особую, ; напоследок повторил он, ; скала там надвое расколотая, будто кто ножиком резанул!..
 Сумарев поначалу не поверил этой странной истории. Округа, казалось, давно изучена и особого интереса не представляла. Но об адылкушском булате легенду он слышал. Да что с того – байками ведь сыт не будешь! А легенда была такова. Жил якобы лет сто назад, а может и больше, вогульский хан Адылкуш. И только в его племени встречалось стальное оружие необычайной прочности. Откуда оно взялось, никто толком не знал. Известно лишь было, что это племя само его не изготавливает. Много было попыток вызнать у вождя этот секрет, но только все попусту. Адылкуш все про духов говорил, они, дескать, послали ему оружие в награду за его доблести. В конце концов, доблестный вождь умер, а про булат тот решили, что он мусульманами азиатскими делан. Правда так и не могли объяснить, как эта сталь могла попасть в далекое вогульское племя.
Сумарев, хоть и не очень поверил в услышанное, однако о разговоре этом никому не стал говорить. Не хотелось ему имя доброе марать да связь свою с арестантом напоказ выставлять.  А стал он чаще по тайге бродить, да все больше в той стороне, на которую указал ему Ивашка.
И вот совсем недавно, всего два дня назад, он неожиданно для себя наткнулся на необычную находку. Возвращаясь  с очередной экспедиции, уставший и голодный, Никита торопился домой: накануне своего похода жена родила ему дочь, а штейгер толком ее и не видел.
Шел он мимо Кривого урочища, и вот здесь-то и попутал его бес. Кажись, вышел уже из урочища и вроде как к дому пошел, но чувствует, что заплутал. Всю ночь Никита пытался найти дорогу, пол тайги, казалось, обошел,  и вот к утру вдруг вышел к странной скале с раздвоенной вершиной. Сразу за этой скалой начинался путь в небольшую лощину.
Решил Никита передохнуть, да обдумать свое положение. Нашел огромную ель и при-вычно стал срубать с нее мохнатые ветки. А за елью той пещерка оказалась, да и не пещера, впадина будто. И в той впадине виднеется нечто необычное. Лежит себе на камнях предмет какой-то и при свете зари тускло отсвечивает. Вздрогнул от неожиданности следопыт, накло-нился и увидел на куске гранита крест. Оторопь его взяла! Да тут любого возьмет, когда тебе чуть ли не с неба крест святой падает. Поднял Никитка крест этот, осмотрел его. Находка казалась странной: крест был остроконечный, и один из концов у него был длиннее, чем остальные. Но самое интересное, что в середине у него сиял огромный рубин, а сам крест из червонного золота.
Никита был неплохим знатоком железного дела. Не зря ведь его обучали в знаменитой Невьянской горной школе лучшие по тем временам учителя. Но то, что он нашел, было намно-го ценнее железа. Такого количества золота Сумарев никогда не держал в руках. ; Фунта  три поди будет! – машинально отметил штейгер.
Он спрятал находку за пазуху и решил подобру-поздорову  уходить из странного места. Поднялся на ноги и пошел прочь. На ходу отметки ставит, да дорогу замечает – вдруг приго-дится! И только, подходя к дому, его вдруг осенило – раздвоенная скала, а за ней лощина! Это же про нее говорил Шкворень. И по его рассказам там должны быть залежи необыкновенной руды.  Но возвращаться не стал. Драгоценная находка грела его сердце. Надо было хорошо все обдумать, а по своим зарубкам он это рудное место теперь легко отыщет.
До дома рудознатец дошел быстро. Кажется, только что плутал, а поднялся из ложка на шихан,  и вот она дорога. Сумарев еще раз вспомнил Шкворня. Но не срасталось как-то находка Никиты с рассказом беглого. Искал булат, а наткнулся на клад! – неожиданно сриф-мовал штейгер и, решив, что это добрый знак, отправился дальше.
Вернулся домой Никита как раз вечером перед Покровом и, порадовавшись родному ча-ду, стал призадумываться. Долго таиться ему не хотелось, а кому рассказать о находке не мог придумать. Наконец, хорошенько поразмыслив, решил:
; Схожу к Никифорке Турову, может он мне что дельное присоветует.
Никифор числился подмастерьем кричного горна.  Он хоть и был кержаком, но в железе толк понимал, и давно уже был бы горновым, но царский указ, запрещавший старообрядцам занимать высокие посты, не давал ему ходу.
Утром в понедельник всё в Баранче вернулось в привычное русло. Ржали лошади, гудели водяные колеса, от раскаленных горнов несло жаром и гарью. Еще до света начала работу железная фабрика,  а в ней два горна да два молота. Первым начал молот колотушечный.  Бил звонко, поскуливая от удовольствия ; словно доил в пустое ведро. Сысой Краюшкин, моло-точный подмастерье, поигрывая мускулами, легко вертел щипцами колотушечную болванку, словно сварливую барышню в менуэте, с разных сторон подставляя ее под удар молота. Та шипела, изгибалась и, плюясь искрами, безуспешно пыталась помешать процессу. Упрямая железяка на глазах превращалась в ровный брусок инструментального железа, который моло-тобоец, наконец, кинул в сторону.
За колотушечным молотом вступил рекгаммер.  Подхватил высокую ноту, потащил ее под купол фабрики и оттуда с натягом ударил. Остановился на мгновенье, как будто прислу-шался и ударил еще раз. Затем разошелся и, уже не стесняясь, лупил основательно, наотмашь ; будто сваи вбивал. Свирь-свирь – поскрипывал пятник  молота, брумм-брумм – брызгая окалиной, поддакивала ему раскаленная болванка.
Сумарев прошел по цеху в поисках Никифора. У кричного горна, где он обычно работал, подмастерья не было. Крицу  варил сам мастер Ушков. Рядом с ним, прикованный цепями арестант, поминутно оглядываясь, затравленно кидал уголь в горно. Меха ритмично вздыма-лись, загоняя воздух через фурму в горн. Крица в нем уже кипела белым пламенем и вот-вот должна была быть вынута из огня. Ушков с натугой поворачивал ее длинными щипцами, чтобы металл не сделал самосадку.
 Не привлекая лишнего внимания, рудознатец вышел из цеха. Он подошел к плотине и невольно остановился. Зрелище и впрямь было завораживающим. Ларевой запор  на плотине был почти полностью открыт, и водяные колеса, поднимая радугой огромное облако брызг, вращались под мощною струей воды. Движение их не было стремительным, но в нем чувство-валась огромная сила, передававшаяся где-то внутри фабрики  на боевые и меховые колеса,  которые как эстафету несли эту мощь на молоты и меха.
Турова он нашел на дровяном дворе, где подмастерье ругался с углежогами по поводу плохого угля. Когда тот закончил, штейгер отвел его в сторону и, рассказав о своей находке, показал Никифору крест.  Оглядев его, кержак широко раскрыл глаза. Было видно, что уви-денное его сильно взволновало, и хотя Никифор был человеком спокойным, желваки на его скулах. постоянно двигались. Ощупав крест со всех сторон, он веско произнес:
; Знатная работа. Такой металл у нас не варят! И немного подумав, он вдруг предложил Никите показать этот крест старцу Ефремию.
; Сей крест может важнее оказаться, чем сам металл. А вдруг это знак господний!  Сума-рев и сам думал над этим, и хотя к староверам себя не относил, веры кержацкой не чурался, тем более, что во время учебы в Невьянске успел познакомиться с ней не понаслышке. Поре-шили на том, что вечером после смены они вместе пойдут к старцу и снесут ему крест.

Святой человек Ефремий ; как многие называли его, появился в Баранче недавно. Откуда он пришел, про то никто не ведал. Сказывали, что бывал он и раньше в этих краях, и даже будто бы знаком был с самим Демидовым ; владельцем тагильских заводов. Был тот старик кержаком и поселился по кержацкому обыкновению отдельно от всех. Избушку махонькую свою поставил на склоне Кукушкиной горки, у самого уреза леса, дальше которого была только ее голая макушка, и все свободное время проводил в молитвах. Вскоре весть о набож-ном старце обошла всю округу. Своим благочестием Ефрем заслужил уважение, и хотя был старообрядец, к нему за благословением и советом стало приходить довольно много людей. Никита был наслышан о набожности старца, и что-то подсказывало ему, что его находку больше всего оценит именно этот человек.
Находка  штейгера Сумарева и впрямь оказалась решающей для кержака Ефремия. Ото-шел от мирских дел старик. Раньше его советом не брезговал сам владыка Каменного пояса Демидов. Но умер Акинфий, лет сорок уже как умер, не стало на Урале наследников, достой-ных его. И вот теперь уже смерть ласкала подушку Ефремия, лизала его стылые подошвы, и нужно было подумать о последнем пристанище.
Сидит Ефрем возле лесного ключика и туга-печаль его гложет. Мысли его патоки гуще, и тем мыслям глубоко бы в нутре сидеть, где кот-баюн песни поет, да сказки складывает. Душа это называется. Но кому душа, а кому нутро ненасытное. Нет теперь Демидова, и призреть Ефрема некому. Умер Демидов – весь Урал вздрогнул: не стало кормильца, царя не стало. Да и Бога тоже!.. Грохнулся Ефрем на колени. Экую ересь сморозил! Прости Господи, прости грешного! Как теперь жить, что делать, устал по свету ходить неприкаянным. Без людей не живу, но и с людьми, будто один совсем...
Верно говорит старик! Не тот он, за кого себя выдает. Другой совсем. Сам нищим слывет, но деньги не переводятся. О душе говорит, а с паствы своей берет звонкой копеечкой, да еще яйцами, да еще хлебом. И кованой скобой тоже берет. Не нужно железо ему, но главное, чтобы людишки твердо знали, что за веру свою надо платить. Испокон век так ведется. Любая вера подношений стоит! И только на них и держится.
Погрузил свои руки Ефрем в холодный ключик, да к лицу поднес, испил глоток ; больше не хочется. Теребят пальцы мокрые затертую ткань рубахи, но и она словно сухостой-трава, роняет на пожухлый дерн капли воды сырой, которые впитать не в силах.
Непростой человек Ефремий. Сызмальства в тайгу ходил и рудное дело постигал. Прие-хав из чухонских земель по приглашению Демидова, он вскоре стал его правой рукой во многих делах. Не раз рисковал вельможный владыка, спасая кержаков от расправы властей и церкви, знал наперед, что сторицей воздадут ему  раскольники за его добро. Так оно и выходи-ло.
Еще полвека назад искал алтайский варнак Щука в окрестностях реки Баранчи странную лощину. В лощине той, судя по многочисленным рассказам,  древние люди  издавна плавили металл. Многие годы его плавили. Старинные печи да доменки в тайге до сих пор сохрани-лись. Но главное было не в этом. Мало ли в тайге можно отыскать старинных рудников да печей? Щука был знатный рудознатец, и на его счету было не одно месторождение. Но Деми-дов выписал варнака с далекого Алтая не только для поиска рудных мест. Щука хорошо разби-рался в сплавах и мог едва ли не на ощупь определить, откуда метал и кто его выплавил. Нужда в его способностях появилась оттого, что у местных вогулов издавна было оружие из добротной стали. Нигде больше в округе такого металла не встречалось. Сами манси сталь не варили, вот и предложил Демидов Щуке поискать по тайге, откуда мог этот метал взяться, кто и когда его выплавил.
И варнак нашел лощину. Ту, да не ту. Место, которое он нашел, было совсем не связано с булатом. Металлы, что в древних печах плавили, не простые были, а драгоценные. Золото и платина назывались. Откуда бралась руда для домен, и где теперь литье – никто не знает, да только ходит среди вогулов местных не то предание, не то побасёнка. Будто бы есть где-то в тайге священная долина Нур, в которой все сделано из золота и платины. И деревья и птицы и даже небо само. Где это место никто не знает, но точно известно, что вход в долину начинается у раздвоенной скалы. Лощина, которую нашел Щука, тоже имела раздвоенную скалу, но золота он там не нашел, и об этом рудознатец рассказал Демидову.
Что было дальше, Ефрем не знает, не настолько видимо был в доверии он у Акинфия. Только после этого случая решил вдруг Демидов строить на реке Баранче завод. И так же вдруг бросил.
С тех пор прошло много лет. Варнак Щука где-то сгинул, Демидов умер, а седой старик Ефрем так и не мог выбросить из головы странную историю. ;Уж я бы нашел золото, если бы попал в эту лощину. Вот где место должно быть скрытое! ; не раз думал он. – Вот где надобно скит поставить, да староверов поселить! Но это было только мечтами. Не было места, куда бы не сунули нос слуги государевы, ни в толпе людской, ни в тайге схорона от них не было! И вот теперь на склоне лет является к старику молодой  рудознатец и говорит, что нашел лощину с раздвоенной скалой, которую  много лет никто найти не мог. Мало того, крест святой из тайги принес – а это знамение не иначе! Ефремий еще раз оглядел своё сокровище. Дело было не только в его ценности, куда важнее было то, что он ниспослан Богом, а значит бесценен!.. Святые кресты, да еще из золота в тайге не валяются! Хоть и стар кержак, а самому в лес идти надо. Никому доверить это дело нельзя. И не только в вере дело здесь, вся оставшаяся жизнь Ефремия на карту поставлена. А свою жизнь он ценит превыше всего, даже веры превыше! А Никитша? Ну, так что ж! Одной тварью божией больше – одной меньше!..
 Идет Никита тропой заветной! А сзади Ефрем тащится ; неможется старику! Но дело верное! Еще двадцать верст и жизнь райская!   
Никитка дорогу показывает, да сорокой трещит! Тропа ему знакома, будто сто лет по ней ходил! Все излучины, все извилины знает!  Но на переправе вдруг оступился! В левом боку что то екнуло! И небо сразу серым стало! А бревна скользкими! Оступился Никитка. Да и присел на кочку! Не то комар настырный в исподнее залез, не то радикулит проклятущий! До самого сердца  ведь достал!..
 Ефремий вытер нож!  Грех такой для него замолить, что с ключика испить, и даже зубы не заломит! Двум хозяинам тайны не сохранить! Никита свое дело сделал, и ему перед Госпо-дом это зачтется!.. Если это та самая лощина, то сколько же добра там должно быть?.. Ефремий поперхнулся, и словно испугавшись чего-то, погнал мысли в привычное, богоугодное русло. Сколько святых людей можно из цепей да острогов вызволить. Может, и отмолит он грехи свои перед Богом. Неможется старику, но неволя сильнее его. Поднялся и пошел на восток! Свербит в груди, мозжит в затылке. Омский митрополит Филарет совсем озверел,  староверов со свету сживает, бают и его, Ефрема грозился в железы заковать, значит одна ему дорога – в тайгу подаваться…
Глава четырнадцатая.
Коварный замысел.

Весна нынче пришла без стука. Подскочила пестрой сорокой, бочком-бочком по-за пряс-лами, повела янтарным глазом и сразу затаял снег, капель заканючила, и плешивый Борок, обнажив макушку, враз отказал от дома и лыжникам, и саночникам, и всякому другому при-блудному люду. Дороги раскисли, и оттаявшие ухабы приветливо манили к себе всякую прохожую ногу, обещая даже самому высокому голенищу изрядную порцию бодрящего напит-ка со льдом. Зима по ночам еще пыжилась: спрячется за Мызой и пыхтит, и дышит, и льдом на пруду лязгает, но как только солнце из-за горы, так она, постылая сразу шасть под валежину и нишкнет себе целый день до вечера, а ночью опять за свое!..
Едва за Костаревской горкой забрезжил рассвет, пенсионер Утюпин был уже на ногах. В последнее время Матвей Платонович часто ловил себя на мысли, что рано начинает день. Бывало, с вечера себе наказывает: завтра часов в девять встану ; раньше некуда! Но как только заводской гудок в полседьмого захрипит, так у него сразу и сон куда-то девается. И темь ; не в темь, и рань ; не помеха! Утюпин знал, куда уходит его сон! Столько лет уже на заводе не числится, но стоит угрюмому загудеть ; как все естество туда тянется. И что характерно, в выходные заводской гудок молчит, так проклятый организм еще часов в шесть проснется и ну сомневаться – а вдруг гуднет?..
Ветеран поежился и накинул на себя старую тужурку. К утру изба стала сильно высты-вать, сколько не топи с вечера, утром встанешь ; еще печь теплая, а в доме зябко. Надо бы стены мхом кое-где проконопатить да на чердаке подстилку сменить, только недосуг все! Каждый день дела какие-то находятся. Хотя какие у пенсионера дела? На работу ходить не надо ; дыши, да жизни радуйся! Но Утюпин в одиночку не мог даже отдыхать. Ему всегда казалось, что отдых – это расточительная трата времени, когда весь народ работает! С тех пор как он ушел из милиции по выслуге, завод стал ему вторым домом, и все, что было с ним связано, ветерана остро интересовало.  По обыкновению, Матвей подошел к окну.
Фуксия на подоконнике приветливо встретила его пламенем маленьких колоколец. Утю-пин тронул ствол деревца, и оно, повинуясь этому движению, начало привычный танец рубиновых цветов. На душе у старика сразу потеплело.
Матвей нахлобучил на голый череп старую ушанку, надел телогрейку и вышел во двор. На улице светило солнце, и первая капель, дурачась, еще накануне успела развесить на его стрехе причудливые гирлянды сосулек. В воздухе пахло морозцем, но уже чувствовалось, что днем будет тепло.
; Исянмесез,  Фарида! ; поздоровался Матвей с соседкой, которая хозяйничала на другом огороде.
Утюпин уже давно жил на Мызе и свой район любил. Да и как его не любить, коли жи-вешь здесь, и каждый изгиб дороги знаешь лучше, чем морщины на собственном лице.
Дородная Фарида распрямилась и тоже поздоровалась:
; Здравствуйте, Матвей Платонович! Молоко утрешнее брать будете или до вечера подо-ждете?
Вот так они обычно и здоровались: он по-татарски, а она по-русски.
; Да я сегодня, пожалуй, совсем не буду брать, вчерашнее еще осталось – нам с котом хва-тит! А вот от кумыса не отказался бы!
 Кумыс у соседей был отменным, не зря же они держали в хозяйстве двух кобылиц.
; Хорошо, Матвей Платонович, вечером заходите, Ильдар с работы придет, будем свежий кумыс пробовать.
 Женщина улыбнулась, обнажив ряд золотых зубов. Она открыла двери и выгнала в ого-род стайку кур. Птицы, отвыкшие за зиму от простора и яркого света, настороженно озирались по сторонам, и, стоя на ноздреватом снегу, поочередно поджимали одну за другой замерзаю-щие лапы. Наконец петух со свесившимся набок гребнем обнаружил за углом конюшни кучу конского навоза и пронзительно заорал. Хохлатки встрепенулись и, бросившись к находке, тут же деловито принялись за ревизию ее содержимого.
; Кумыс у соседей отменный! ; еще раз почему-то отметил про себя ветеран и тут же представил, как Ильдар, придя с работы, поставит  между колен кувшин с кобыльим молоком и начнет его бить деревянной взбивалкой. Именно бить! Иначе напиток получался пресный. Выдержанное кобылье молоко добавлялось в ядреную закваску и взбивалось в узкой деревян-ной посудине, напоминавшей сказочную ступу Бабы-Яги. Эту ступу они с Ильдаром постоян-но прокаливали на огне из березовых поленьев, чтобы улучшить вкус напитка. Зато кумыс получался не хуже марочного коньяка. Утюпин сходил в сарай и, достав оттуда лучковую пилу, принялся за свое ежедневное занятие. Положив на вихляющиеся козлы старую жердь, старик начал ее старательно распиливать. Делать это нужно было потому, что в прошлом году Матвей поздно заготовил дрова, и они не успели просохнуть. Поэтому, чтобы растопить печь, ему приходилось для начала разжигать огонь сухим топливом, а уж затем дровами из поленни-цы. Старенькая пила со сломанными зубьями двигалась рывками, это сбивало дыхание ветера-на и превращало привычное занятие в ежедневную муку. Двуручной пилой было бы сподруч-ней, но держаться за второй конец было некому. Жену он несколько лет назад похоронил, а единственная дочь жила, как и водится, своей семьей в заводской квартире на Победе.
; У них там и вода на кухне! ; в первый раз за всю жизнь вдруг позавидовал ветеран. ; И батареи вместо печки!.. Но тут же пожалел о своей зависти. Не хватало еще, чтобы дочь так же как он мучилась, распиливая по утрам сухие жерди! Вроде и есть у нее муж, но как бы и нет его.
; Зять – за что бы взять! ; с неприязнью подумал ветеран. Он не любил летунов, а доче-рин муж все время где-то халтурил. То фермы строил, то дороги мостил. Дома его никогда не было. Хорошо хоть иногда объявлялся с детьми повидаться да деньжат подкинуть!
Ноги Матвея поминутно скользили. За ночь подморозило, и подтаявшая накануне тро-пинка превратилась в ледяной коврик. Он сгреб валенками под ноги свежие опилки, и про-должил свое занятие.
; Как же зять другим строит? ; удивлялся Урюпин. ; Он ведь даже молоток держать не умеет. Галька сама и полки прибивает, и розетки чинит, даже когда тот дома!
Старик покачал головой. В висках у него стучало. Кровь пульсировала под дряблой ко-жей на шее, словно остывший кипяток в старой грелке.
; Ну, все, на сегодня хватит! ; решил Матвей Платонович и, собрав напиленные поленья,  понес их в дом.
Мысли его устремились в другое русло. Туда, куда он не хотел заплывать. Но они, словно в насмешку, постоянно возвращались в иные, прежние времена, когда его еще не называли по отчеству, да и по имени тоже редко. Для всех он был товарищ Утюпин. Карающая рука только что утвердившейся Советской власти. Детали того времени он помнил плохо, да они его и не интересовали. Главное было выстоять, удержаться у власти любой ценой, во что бы то ни стало! Время было суровое и жестокое. И он по праву гордился тем, что сумел найти в нем свое место.
 По улице протарахтела машина и остановилась у соседнего дома.  Утюпин повернул го-лову и увидел, что это бензовоз.
; Опять на заводе излишки, ; почему-то недовольно подумал он. Ему не очень нравилось, что новый директор продавал излишки топлива населению, которому по сути больше негде было взять его для своих нужд. ; Лучше бы субботник организовал, ; привычно работала голова ветерана, ; или сверхурочно автопарк использовал на сэкономленном топливе!
; Бензин! Кому бензин! ; переходя от дома к дому, негромко предлагал шофер бензовоза ; чубатый парень в расстегнутой спецовке. Семьдесят второй по три копейки за литр!
Желающих, как всегда, было немного. Бензин брали в основном мужчины, у которых в хозяйстве были мотоциклы или бензопилы, но таких в поселке были единицы.
 Утюпин сложил принесенные дрова перед печкой и открыл трубу. Мысли по-прежнему продолжали уносить его далеко от домашних дел. Перед глазами проплывали какие-то полу-станки, покосившиеся дома, отощавший скот и лица, лица. Иных он не узнавал, с другими будто вчера расстался.
Вот его Антонина, Тонечка – худенькая в ситцевом платке и непомерно больших ботин-ках, когда они пришли расписываться в загс… Других тогда не смогли найти, да и эти при-шлось экспроприировать у недавно сосланного к ним кулака. С женой Матвей познакомился на коммунистическом субботнике, когда начали строить новые цеха завода. Он тогда обратил внимание на девушку, у которой не было обуви, поскольку перевязанные лыком развалившие-ся опорки обувью назвать было нельзя…
 Но это было позже. А что же раньше?.. Черный дым над крышей старого амбара купца Стаюхина. Там хранилась мука!.. Сын Стаюхина сжег амбар вместе с домашним скотом, который должен был помочь Красной армии... Гнида!..
Еще раньше!.. Темные сырые комнаты дома плотинного мастера Лихачева, там была ба-ранчинская тюрьма. На полу нечистоты, по стенам плесень, и лица, лица… Нет, долой отсюда! Поближе к свету!.. Да вот же: первая электрическая лампочка в Поселковом Совете и радост-ное изумленное лицо Галинки. Она гукает и тянет ручонки к маленькому солнышку. За ней чье-то другое лицо. Тоже детское, но чье?.. Лежащая на траве женщина – это ее мать. Она еще дышит, и это раздражает Утюпина.
; Бандитское отродье! ; с ненавистью произнес он тогда. И сразу все вспомнил. Эта женщина ; враг! Именно она доставляла сведения белым! Именно она носила им еду и бинты. Ее подстрелили в лесу, когда она с маленькой дочерью пыталась бежать от засады, устроенной ей на  переправе через Низа! Пуля попала ей в легкое, и Утюпин помнил пузыри розово- кровавой пены возле ее рта, большие застывшие глаза и то, как она корчилась от боли. Рядом на коленях стояла маленькая девочка и полными ужаса глазами смотрела, как в муках умирает ее мать. Чтобы добить врага, Утюпину тогда стало жалко патрона. А, кроме того, нужно было показать этим сосункам,  добровольцам из ополчения, что красный командир не знает пощады.  И он вытащил шашку…
 Перед глазами выплыло обескровленное лицо лежащей молодой женщины со сбивши-мися волосами. Он взмахнул шашкой и глухо ёкнул. Потом, удовлетворенно повернувшись, вдруг столкнулся с обезумевшим взглядом ребенка. Сомнений не было. Шашка взметнулась еще раз!..
Утюпин смял какие-то старые бумаги, лежащие на приступке печки для растопки, и су-нул их в печь.
; Бандитское отродье! ;  как и тогда, злобно произнес он. –  Всех под корень!..
Старик попробовал зажечь спичку, сломал ее и попытался достать другую. Руки его не слушались, а огрубевшие пальцы никак не могли выцарапать из уголка коробки последнюю спичку.
; Бандитское отродье! ; словно убеждая себя, в который раз с ненавистью повторил он, и непрошенные, неуместные слезы  брызнули из его глаз. Матвей выпрямился и, стиснув зубы, раздраженно смахнул эти слезы с лица. Затем он взял себя в руки и, чиркнув спичкой, попы-тался еще раз разжечь печь.
Огонь нехотя лизнул бумагу, затем, распробовав ее, повеселел и, весело потрескивая, то-ропливо побежал по сухим дровам. Старик с раздражением бросил пустой коробок. Тот оби-женно гукнул и, отскочив от печной трубы, упал на голову дремавшего там кота. Тот от неожиданности вскочил, потерял равновесие и метнулся на окно. Может, молодость свою вспомнил, а может, смерти искал!
Прыжок его оказался роковым.
Старая фуксия на подоконнике медлила только мгновенье. Утюпин за это время и поду-мать-то ни о чем не успел. Перевесившая крона, сунувшись вниз, рухнула с подоконника, и вся горшечная тяжесть ударила ей под корень!
Старик от ужаса всхлипнул. На негнущихся ногах он подбежал к своей любимице и под-нял ее с пола. Ствол был переломлен у самого основания. Оторванные рубиновые цветы, похожие на маленьких нарядных балерин, валялись вокруг ветерана, словно капли свежей крови.
; Все!.. ; почему-то подумал Утюпин. В его душе  не было даже сожаления – только ненависть!
В беспамятстве он схватил злополучного кота и с остервенением тряс его за голову до тех пор, пока тот не затих. Затем выбросил за порог безвольное тело и запер дверь на крючок.
Больше в доме живых  не было...
Утюпин снял с гвоздика ковш и выпил воды.  Это его немного успокоило, и он с усилием попытался  вспомнить что-нибудь приятное. Память немедленно пришла на помощь, и в пламени первых революционных домен Матвей увидел расплавленное небо над Синей горой, шумящую тайгу, маевки, на которых так было  радостно народу!.. И безусое лицо врага, кото-рый висел на ветке огромной сосны, на склоне Костаревской горки. Лицо висевшего уже посинело, натруженные руки были связаны, и набегавший ветерок с пруда слегка раскачивал ноги буржуя, обутые в рваные сапоги...
; Все, хватит! Хватит!.. ; замахал сам себе старик руками. Он встал и прошелся по комна-те. Сегодня пойду на встречу с передовиками, и все станет на места. Встречи с единомышлен-никами ; это было единственное, что приводило его в равновесие. Все вместе шли они к одной цели, и теперь, когда она уже почти достигнута, глупо сентиментальничать и терзать себя сомнениями! Они победили, а какой ценой – это уже не важно! Победителей не судят!..
 Он еще много всего правильного вспомнил в это утро, но растревоженное сердце поче-му-то никак не хотело успокаиваться и билось тревожно и с перебоями. Сверху потянуло дымом из облупившейся, давно не чищеной печи, но это только усилило давно устоявшийся в избе запах старости и тлена…
Первая рабочая смена заканчивалась в пять часов вечера. Но это по будням, а сегодня бы-ла суббота, да к тому же день особый. Завод досрочно выполнил квартальный план, и в посел-ковом клубе предполагалось чествование победителей. Уже с раннего утра в залах и фойе деловито сновал обслуживающий персонал, а на фасаде красовался вытащенный из пыльной кладовки кумачовый плакат: «Слава передовикам производства!» Передовики и вправду на собраниях сидели в первых рядах, но все же бо;льшим вниманием пользовались заводские руководители, которые неизменно размещались на почетных местах в президиуме. Вместе с руководством завода места в президиуме доставались представителям немногочисленных торговых организаций. Именно они своими дефицитными товарами вносили самую светлую струю в программу регулярно проводимых мероприятий, которые одно от другого отличалось только тем, что в прошлый раз присутствующим предлагали наборы с  кушвинской колбасой, а нынче в почете были тагильские сардельки!  Екатерина Выллерова, по прозвищу Кочерга,  была на высоте! У нее  килька на бутербродах выглядела лососем, а ливерная колбаса  ветчи-ной!  А потому не нужно было спрашивать,  отчего Катькин дом самый высокий в округе! Но это ничуть не мешало пьющим относиться с ней с любовью и благоговением.
Разбитная Катька Кочерга, густо припудрив с утра выдавленные угри, красовалась за стойкой в накрахмаленном марлевом колпаке и ловко раскладывала на прилавке праздничные закуски. Бутерброды с пряной килечкой и жареным яйцом были самые ходовые, поэтому красовались в центре прилавка и выглядели экзотическими островами в море всевозможной выпечки. Дальше шли пирожки с капустой, заварное печенье и рулеты с ягодами! В напитках недостатка тоже не было. Празднично настроенная публика до начала мероприятия есть ничего не хотела! Она предпочитала аперитивы и с удовольствием готова была продегустировать  пиво или бодрейший винный напиток, называемый «Солнцедар»! Для тех, кому для начала нужен был разгон, предоставлялась возможность отведать пиво «Жигулевское», которое в обычные дни бывало лишь просроченным и с мутным осадком на дне.
Утюпин к событию начал готовиться заранее. Буфет его мало интересовал, больше волно-вало, кто придет сегодня на встречу. Он набрал в рот воды, сбрызнул свой выходной пиджак водой, а затем почистил его щеткой. Рубашки, чтоб не гладить, он еще мокрые развешивал на самодельные крестовины. Постепенно высыхая, они имели вполне приличный вид и сразу могли быть использованы по назначению. Выбрав лиловую, с пуговицами на шее, он залез в нее, оставив подол поверх темно-синих с вытянутыми коленями послевоенных брюк. Яловые сапоги, еще с вечера надраенные до блеска, стояли у печки и поджидали хозяина. Ветеран накинул козью доху, густо побрызгался одеколоном, и, посмотрев в зеркало, остался собой доволен…
Малый совет, за неимением другого места, собрался в эту субботу в клубном саду на ка-русели. Обсуждение проходило, как всегда, бурно. Ребята раскрутили заржавевший за зиму поскрипывающий аттракцион и, усевшись на скамейки, могли беседовать и спокойно обозре-вать все возможные к ним подходы. На старом тополе собралась стая любопытных галок. Устроившись на ветках, она молчаливо наблюдала редкое зрелище ; крутящуюся среди снега карусель. Известие о том, что в их коллекции появился очередной Ильин, взбудоражило всех, хотя уже никого не обрадовало. А чему тут было радоваться: новые герои появлялись, как грибы в августе, а что с ними делать – никто не знал.
На этот раз отличилась Вера Боброва, Она навела справки и рассказала, что в первой по-ловине девятнадцатого века на Баранчинский завод приехал штабс-капитан артиллерии, некто Николай Сазонтович Ильин, который вначале представлял на заводе российское военное ведомство. Вскоре, уйдя в отставку, этот Ильин образовал религиозное общество Иеговы, которое называлось и «Лесное братство», и «Церковь Десных», и  «Сионская весть»…  только вот «Лесные братья» запомнились больше всех.
; Знаю я этих братьев! ; по обыкновению сразу загорелся Гришка. –  Их же зовут суббот-никами!.. Он восседал на спинке скамьи и свысока оглядывал собравшихся. –  Они зимой на той самой заимке собираются, где банду Верника взяли, да молитвы читают!.. Говорил я вам, что давно уже заимку эту обшмонать нужно было! Может быть, атаман Верник тоже субботни-ком был?
; Насчет атамана не знаю, но, скорее всего, это та самая секта и есть! ; подтвердила Вера. – Только не субботники они, а иеговисты, хотя суббота у лесных братьев и вправду особенный день. И верховодит там сейчас дед Егор.
; Не нравится мне этот Егор! ; подал голос Пушков, который, тяжело дыша, в одиночку пытался снова раскрутить уже остановившуюся карусель. –  Что-то мы его стали часто встре-чать. Похоже, вынюхивает он что-то!
; Скорее всего, в секту свою хочет заманить! ; предположил Гришка. – Узнал, что мы Ефремием интересуемся – вот и решил нас на свою сторону перетащить. Сектанты – они все такие, чуть зазеваешься – глядишь, а они тебя уже в жертву приносят!..
; Брр!.. Ну, и дела, ; передернулся Ханин, ; что-то мы совсем в религию ударились, а ведь начинали с белогвардейца? Зачем нам эти секты, какой от них толк?
; Толку, может быть, и никакого, ;задумчиво произнес Клепик, ; но без них этот клубок нам, видимо, не размотать. Я уже со всех сторон прикинул, а обойти любого из этих Ильиных не получается. Судите сами. Первый Ильин – это скелет в подвале, с него все и началось, и чтобы узнать тайну его появления и причину смерти, мы через архив выходим на его возмож-ного брата Павла Петровича, который в Гражданскую войну жил в наших краях. Дальше через газеты мы узнаем, что в то же время в окрестностях Баранчи орудовала банда атамана Верника, фамилия которого, судя по газете, также была Ильин. Банду эту хоть и разгромили, но ценно-сти, которые она награбила, пропали, да и Верника, похоже, тоже так и не нашли. Потом вдруг на слете выясняется, что был еще Ильин, которого чекист Утюпин в тюрьму посадил за то, что помогал белым. Далее мы вообще бог весть куда пошли:  Ершик принес новость, что Павел Петрович Ильин, скорей всего, не случайно появился в поселке и поселился на тот же месте, с которым связана какая-то давняя религиозная тайна. И здесь появляется легенда о старце Ефремии, которую опять же раздобыл Вовка от бабки Шабуровой. После этого нас разыскива-ет дед Егор, который сообщает, что Ефремий – это святой, который в девятнадцатом веке образовал в Баранче новую секту, и фамилия его была тоже Ильин. Вот, кажется, и все. 
; Слышь, ребята, а когда у нас завод в Баранче до конца достроили? ; спросил вдруг Во-вка Ершов
Вопрос, вроде, был простой, но следопыты смутились. Оказывается, никто точно не знал, когда образовался завод, а стало быть, и поселок. Наконец Клепиков, которого ситуация задела за живое, неуверенно произнес:
         ; Демидов его начал строить примерно в 1734 году, а вот когда построен, не знаю.
        ; Да он всю жизнь строится! – ввернул Санин. – Так что до сих пор и не достроен.
Но Вовка настаивал:
; Ну а когда он продукцию начал выдавать? Хотя бы в каком веке?
 Здесь влез Карманов, который, казалось, понял, куда клонит Ерш:
; По крайней мере, не позже восемнадцатого. Завод строил кто-то из первых Демидовых, а они при Петре 1 хозяйничать начали, значит где-то в середине восемнадцатого века.
Вовка облегченно выдохнул:
; Нет, ребята, тогда тут что-то не то! Я хорошо помню, что баба Дуня говорила, что ста-рец жил, когда завод только что работать стал, а значит, сектант этот, Ильин, жил лет на сто позже.
; Но он же был Ефремием?
; Значит, это какой-то другой Ефремий! – упорствовал Вовка, ему очень хотелось выгля-деть убедительным перед Верой.
Карусель давно уже остановилась, и разгоряченный малый совет, как и раньше, стоял на распутье, не зная, за какой из концов потянуть, чтобы размотать этот запутанный клубок. В саду начал появляться народ. Было похоже, что в клубе будет проводиться какое-то мероприя-тие, и дальше спокойно поговорить ребятам не дадут.
; Слушайте, ; вдруг хлопнул себя по лбу Клепиков, ; сегодня же торжественное меро-приятие в клубе! Мне отец говорил – завод досрочно план выполнил.
; Ну и что? ; скептически спросил Гришка. – Нас же туда все равно не пустят, даже если ты контролерше свой дневник с оценками покажешь!
; Да я не про это! ; отмахнулся тот. – Сегодня в клубе можно Утюпина поймать и выяс-нить, наконец, про Ильина, которого тогда в тюрьму посадили! Он хоть и не наш Ильин, но вдруг что-нибудь прояснится?
; Все правильно! ; поддержал Карманов, ;  надо напрячься! Мы с Полуней и Клепиком сегодня дождемся Утюпина…
 Но Санин не дал ему договорить:
; А мы с Мишкой пойдем на разведку и выясним, как нам обшмонать заимку! Она уже два раза у нас... ; Гришка подыскал  умное слово, ; фигурирует!
Ребята спустились с карусели и вдруг увидели, что с другой ее стороны на скамеечке си-дит Сережка Чиптясов. Компания на секунду онемела, а затем кинулась к нему едва ли не с кулаками:
; Ты чего здесь делаешь? ; был первый вопрос.
; А что я такого делаю? ; невинно спросил Серега.
; Подслушиваешь, вынюхиваешь!
  Пушков сжал кулаки и направился к лазутчику. Тот, смекнув, что дело плохо и нужно сменить тактику, поспешил оправдаться:
; Да вы чего, мужики, я только что пришел. Мне сейчас это…Кочерга набор принесет! Родители велели!
Это означало, что клубная буфетчица Катька Кочерга должна была по случаю заводского праздника торговать дефицитом, за которым Серегу и послали родители.
; Похоже, не врет! ; с облегчением переглянулись ребята, хотя они хорошо знали Чиптяса и его способность выкрутиться из любой ситуации.
; Я же как раз про заимку говорил! ; брызгая слюной, шептал Санин, когда они вышли за ворота. ; Теперь он раньше нас пойдет искать!
; А что он там искать-то будет? ; успокаивал его Мишка. ; Он же ничего не знает?
Но было видно, что это Гришку не убеждает. Отдавать пальму первенства какому-то Чип-тясу он не собирался.
После окончания торжества ребят все же пропустили в клуб. В вестибюле было шумно и сильно накурено. Пробираясь между праздничных людей, которые старались выговориться после многочасового молчания, ребята выискивали в толпе ветерана Утюпина. Неожиданно Полунин увидел старика Чибиряева. Он толкнул Карманова в бок.
; Ну и что? ; не удивился Санька. ; Он ведь тоже ветеран, ; и, проходя мимо охотника, поздоровался. Чибиряев ответил молчаливым кивком. Лицо его было непроницаемо.
Поднявшись на второй этаж, троица ребят в пионерских галстуках обежали почти все помещения и, наконец, наткнулись на Утюпина возле библиотеки. Матвей Платонович сидел у окна в фойе рядом с коллегой-ветераном, бывшей учительницей Ковальчук.
Мальчишки постояли немного в стороне, но пенсионер был очень увлечен беседой и не хотел никого замечать.
; Давай, Саня, ; зашептал Витька, ; у них  сейчас застолье будет, тогда мы его совсем не найдем. Карманов подошел к ветеранам и, вежливо поздоровавшись, поинтересовался:
; Матвей Платонович, мы у себя в школе готовим классный час на тему Гражданской войны и хотели бы у вас кое о чем спросить. Начало было блестящим и почти правдивым, не зря же Карман полчаса репетировал его до встречи. Оба ветерана замолчали и с любопытством уставились на пионеров. Тут вступил в разговор Витька:
; Мы хотели бы узнать побольше об Ильине, который в Гражданскую войну здесь жил.
 Утюпин сначала нахмурился, но все же спокойно ответил:
; История это темная. Ильин появился в наших краях с небольшим отрядом особого назначения году в восемнадцатом. У него был особый мандат, который давал ему право заку-пать для Советского государства пушнину и драгоценные металлы. В те времена все запреты на добычу металлов, камней, пушнины были сняты, и в округе появилось много артелей, которые занимались своими промыслами. Нашей милиции было предписано всячески помо-гать ему во всех делах. Работал он, как будто, неплохо, мы даже, помню, провели с ним не-сколько совместных операций против тех, кто пытался нарушать законы и спекулировал. Но потом Ильина заподозрили в связях с бандитами, и мы его арестовали. Занималась им губерн-ская чека. Что с ним потом стало, точно не скажу, знаю только, что прямых улик против него не было, но его все равно осудили.
; Это ты, Матвей, про Павла Ильина рассказываешь, у которого карту нашли? ; вмеша-лась в разговор Ковальчук.
; Ну да, про него самого!
; Так его звали Павел Петрович? – сунулся Карман.
; Ну да, Павел и, по-моему, Петрович, у него еще карту странную нашли.
Мальчишки сделали стойку.
; Какую карту, Матвей Платонович?
; Она и была косвенной уликой его вины. Какая-то схема с непонятными обозначениями, которую мы у него нашли при задержании. Ильин ничего про нее не мог рассказать, а потом мы его вместе с картой передали уже дальше по инстанции.
; Да, я помню этот случай, ; закивала головой Ковальчук, ; я ведь тогда секретарем в Кушвинском Совете работала. Так дело и закончилось ничем?
; Да нет, Софьюшка, не так уж ничем! Враг он был, хоть и не доказали это, но я нутром чуял, что враг! Мы эту схему потом всем отрядом изучали – бандитская она, честному человеку незачем составлять тайные схемы. Честный человек живет открыто и по совести, потому что ему скрывать нечего…
; Ну, все! ; подумали следопыты,; сейчас начнет агитировать!
 В окне снаружи за двойными рамами появились две румяные рожицы каких-то любо-пытных мальчишек. Отталкивая друг друга, они прижимались к грязному в разводах стеклу, пытаясь выяснить, что происходит в помещении. С досады на болтливого старика, Полуня скорчил им гнусную рожу, и в ответ тут же получил целых две устрашающих физиономии с выпученным глазами.
; А вы сами видели эту карту? ; чтобы не рассмеяться, поспешно уточнил Толька.
; Конечно! ; удивленно ответил Утюпин. Обычная схема на почтовой бумаге, только не-понятно чего. Ни букв на ней, ни цифр. Два или три крестика, кажется, а так больше никаких обозначений. Да она у меня где-то дома перерисованная есть. Надо в бумагах посмотреть. Пацаны боялись выдохнуть.
; А вы не могли бы ее нам показать? ; почти шепотом спросил Витька.
 Ветеран криво усмехнулся:
; Понимаю!.. В войну хотите поиграться, позабавиться, а на ней может быть, кровь чья-то осталась!
Утюпин замолчал, потом улыбнулся и как-то обмяк: А хотя чего теперь! Тайны в ней уже  никакой нет, пожалуй, могу показать.
; Когда? ; хором спросили следопыты.
; Давайте, в выходной! Ее ведь еще отыскать нужно!
Ребята радостно кивнули, и напоследок Сашка еще раз уточнил:
; Мы к вам в следующее воскресенье обязательно придем!
Домой ребята шли вприпрыжку. Настроение было на уровне трехметрового заводского забора и даже немного выше.
; Ну-ка, кто за забор заглянет? Но таких прыгунов не было.
; Вот это новость! Давно надо было! Какие же мы лопухи, что сразу к Утюпину не по-шли! ; тараторил Толька. Сашка был осторожнее:
; Самое главное, что мы пока узнали – это то, что Ильин, который брат нашего трупа, и Ильин, которого посадили, – одно лицо. Так что одним Ильиным меньше!
; Самое главное не это, а карта, которая есть у старика! ; не сдавался Полунин.
; Что нам даст эта карта? ;  недоверчиво протянул Сашка.
Толька даже споткнулся, а Карманов продолжал:
; Ну, посмотрим мы ее, может быть, даже она копия той, что у нас есть, а дальше что? Старик ведь сказал, что они всем отрядом ее разгадывали! И на ней нет ни букв, ни цифр!.. Ты же слышал?
Сашка не хотел верить в то, что говорил, но очень хотел услышать возражения из уст приятелей.
Клепик, молчавший до сих пор, некстати сказал:
; А вы видели, когда мы уходили, к Утюпину подошел Чибиряев? Но, встретив недо-уменные взгляды друзей, продолжать не стал, а добавил именно то, чего от него ожидали.   ; Если даже утюпинская схема ; только копия, может быть, на ней есть то, чего нет на нашей, и мы сможем  хоть что-нибудь прояснить. Карманов с Полуниным, соглашаясь, кивнули.
Ребята подходили к дому. Суббота заканчивалась, завтра был последний день масленицы ; а значит праздник!..
Утро воскресенья выдалось солнечным. На масленицу почему-то всегда солнечно, будто погода вместе с людьми отдохнуть хочет. Поэтому и улыбается.
Санька проснулся оттого, что в доме запахло пирогами. Его мать еще с вечера поставила квашню, до света встала, и теперь, раскрасневшаяся от печного жара, будила семью:
; Вставайте, лежебоки, ма;сленка на дворе, а вы все еще в постелях! Она включила ви-севшее на стенке радио, которое, как обычно в воскресный день, передавало бодрую музыку.
 Масленичная Баранча давно проснулась. За окном слышался скрип полозьев да голоса спешащих куда-то женщин. Чуть дальше доносился едва слышный звон колоколец ; это дядька Худояров уже запряг резвого Абрека, повесил на него парадную сбрую с бубенчиками и теперь, делая пробные круги возле дома, собирал звоном всю местную детвору. Санька, хотя и вырос из этого возраста, но с улыбкой представил, как окрестная малышня с визгом и хохотом занимает места в кошевке, а те, кому места не достанется, уцепятся сзади, и, протирая о снег подошвы, покатятся вслед за санями на своих валенках.
Карманов умылся и с удовольствием позавтракал. Настроение было отменным. Все скла-дывалось хорошо: вчерашняя информация вселяла надежды, а предстоящий праздник подни-мал настроение. В окно постучали, и Санька торопливо выглянул: еще вчера по дороге домой они договорились с приятелями, что пойдут на Борок кататься на санках. За окном стояли Полунин с Клепиковым, а с ними почему-то Санин. Торопливо одевшись, Карманов выскочил на улицу:
; Что случилось? ; с тревогой посмотрел он на Гришку. В глазах остальных звучал тот же вопрос. Видимо, Санин им еще ничего не рассказал, и Толька с Витькой, так же как и Карма-нов, изнывали от тревоги и любопытства.
; Да ничего, Карманыч, я тут всю ночь заимку сторожил!.. ; начал Гришка. И вся компа-ния покатилась от хохота. Сашка пытался сохранить спокойствие.
; Зачем ты ее, Гринька, сторожил-то, там ведь сторожа есть?
Но тот уже надулся и отвечал не столь дружелюбно:
; Как это зачем? Во-первых, ее ломать собираются! А во-вторых, Чиптясов вчера нас точ-но подслушал, век мне киселя не пить! Он же за ночь мог там все перерыть раньше нас!
; Ладно, ; примирительно сказал Карманов, ; если ты думаешь, что это нам на пользу, можешь облазить заимку!
 Санин заулыбался и тут же выложил:
; А я чего, Карманыч, сегодня-то пришел – Чиптяса с Егором надо устранять!
; Кирпичом что ли? ; снова заулыбался Полунин.
; Причем здесь кирпич? Откуда, по-твоему, Егор узнал о том, что мы Ефремием интере-суемся?
; Ну и откуда?
; От Чиптяса. Это он все вынюхал. Я вчера, пока вы в клуб ходили, за Чиптясовым про-следил и видел, что он по дороге домой к Егору заходил и о чем-то с ним разговаривал.
; Да они же родня вроде бы! ;  подтвердил Клепиков.
; Тем более! – ухватился Гришка. ; Добудут наше золото и по-родственному его поделят. Вы же сами видите, что оба нами интересуются, проходу не дают, и еще не известно, что они успели выведать?
 Доводы были хоть и не очень убедительными, но зато горячими, и Гришка, сделав серь-езное лицо, шепотом изложил приятелям свой план по устранению соглядатаев.
Когда он закончил, компания некоторое время раздумывала. План был абсолютно аван-тюрным, но ведь иногда один авантюрный поступок делает из человека героя! Наконец, все решили, что сейчас это необходимый, а может, единственный ход, который нейтрализует сразу двух любопытных, во всяком случае, отвлечет их внимание на долгое время. С Гришкой согласились, и он расцвел в довольной улыбке. Впервые с тех пор, как Санин нашел подвал, его план одобрили почти все участники.
; Ну что, идем что ли? ; весело махнул рукой Гришка, и вся компания, как и намерева-лась, направилась кататься с горы.
Борок уже издали встречал их визгом и гулом от несущихся с горы экипажей. С раннего утра на Борке было весело. Масленица была последней возможностью как следует попрощать-ся с зимой, чтобы уже до следующего снега не скучать по ее чудачествам. Самой распростра-ненной забавой считался многоэкипажный спуск поездом, поэтому уже издали ребят стали приглашать знакомые мальчишки, предлагая присоединяться к их экипажам. В масленицу на Борке катаются и дети и взрослые, причем, не только своя округа, но и жители других райо-нов, на территории которых нет гор. В этот раз много народу собралось с низинного Хутора. Ближе к Актаю, где склон пологий, развлекалась местная малышня с родителями да пришед-шие издалека катыши. Визгу там было особенно много, хотя весь спуск составлял каких-нибудь сто-двести метров. Ребята проходили мимо, как вдруг услышали радостный детский возглас:
; Санька, иди к нам на фанерке кататься?
Мальчишки оглянулись и увидели, что к ним катится большой снежный колобок. При-глядевшись, можно было различить закутанное в старую шаль маленькое девчоночье лицо с покрасневшим от мороза носиком.
; Валька! ; почему-то обрадовался Карман, но тут же смутился и спросил, ; ты что здесь делаешь?
; Катаюсь! ; радостно ответила девочка и показала пальцем в сторону визжащей малыш-ни. Сашка увидел ее покрасневшие от снега руки.
; Хочешь с большой горы покататься?
Валькины глаза широко раскрылись, но тут же потускнели.
; Меня туда не берут, говорят, что кишки по тычинкам размажутся!
; Мы тебя возьмем, и будем кататься поездом!
; Уй-ю! ; взвизгнула девочка и закружилась на месте.
Сашка снял с себя шерстяные варежки и сунул их ей в руки.
; Можешь не возвращать, только не потеряй, иначе руки от мороза отвалятся.
; Тепленькие! ; зажмурившись, прошептал ребенок и тут же открыл глаза.
; А как же ты?
; У меня еще есть! ; соврал Карман, и, повернувшись, пошел в гору.
; Кто это? ; недоуменно поинтересовался Витька.
; Родственница, ; снова соврал Сашка, ; недавно с Хутора переехала.
 Основная трасса борковских спускарей лежит в Актайском переулке. С верха Борка ре-бятня на санках ; в одиночку и поездом с залихватским уханьем примерно с километр несется  по накатанной до блеска дороге, пересекает несколько улиц и, если рулевой нигде не ошибет-ся, доезжает до середины пруда. Наши герои изрядно успели накататься, пока подвернулся подходящий случай для реализации их плана. Наконец послышались возгласы:
; Сани волокут! Готовь бронепоезд!
Этого момента ждали все: от сопливых катышей до бывалых спускарей.
Во второй половине дня некоторые изрядно засидевшиеся за столами взрослые приходи-ли к неизменной мысли, что в масленицу нужно кататься с гор. И тогда, если у них были большие сани-розвальни, они всей своей веселой компанией выкатывали их со двора и воло-чили на гору. Вот тогда-то и начиналось настоящее веселье, именуемое «рейд бронепоезда». В предвкушении восторга от захватывающего зрелища многие перестали кататься и наблюдали за тем, как готовится знаменитый спуск. Розвальни вкатывали на гору, и экипаж из всех желающих размещался в них до тех пор, пока там можно было хоть как-то удержаться. Далее нужно было выбрать рулевого. Им мог быть только опытный спускарь, потому что только от него зависел исход всего рейда.
; Кармана, Кармана! ; кричала актайская ребятня.
; Не надо Кармана, он прошлый раз был! ; возражали приблудные.
; Шубу давай, Шубу! ; называли хуторские своего претендента, опытного спускаря Шу-бина. Но тут неожиданно Гришка заорал:
; Чиптясова давай, даешь Чиптяса! Чтоб никому не обидно было!
Его поддержали Карманов, Клепиков с Полуниным, а за ними и остальная братия.
Серега, не ожидавший такого почета, покраснел от удовольствия. Он подхватил свои алюминиевые салазки и суетливо начал «прицепляться» к основному составу. Чиптясов не был опытным спускарем, но зато у него были блестящие санки и немыслимо красивый спортивный костюм-олимпийка. Но главное – в его голове роилось очень много честолюбивых планов, и представившуюся возможность он решил использовать на все сто. На самом деле, даже один удачный спуск мог надолго прославить рулевого и сразу вывести его в ранг бывалых спуска-рей. Просунув носки валенок в проушины полозьев огромных саней, Серега лег животом на деревянные рейки своих санок и оглянулся. Только сейчас он осознал, какую махину ему придется вести по скользкой дороге. Но отступать было некуда. Сзади к большим саням при-цепилась компания Карманова, за исключением Санина, который с тайным умыслом устроил-ся на розвальнях в самом заду кошевки. Вальку Рыжикову Карманов усадил на Гришкины санки и строго предупредил:
; Держись крепче, а то ветром сдует!
 Витька, улыбнувшись, добавил:
; Если удержишься, то цела будешь – только сопли вышибет!
; Ни в жись!.. Валька сглотнула слюну!  От страха и восторга внутри у нее все сжалось.
За санками Витьки прицепилось еще с десяток экипажей с орущей от возбуждения ребят-ней. Наконец все было готово. Народ на мгновенье замер! Будто присел на дорожку. Наконец, сани клюнули носом с горы и начали мощно и уверенно набирать ход. Подхваченный этой силой остальной легкий подвижной состав, виляя из стороны в сторону, наконец, тоже вы-строился в длинную орущую линию. За воплями и криками было не слышно скрипа снега. Неистовствующая ребятня заранее предупреждала всех, что на перекрестках ее лучше пропу-стить. Уже подъезжая к улице Калинина, сани мчались со скоростью горной лавины, и снег, вылетавший из-под полозьев, стоял подобно облаку, медленно оседая на окрестных крышах и огородах. Команда «бронепоезда» стонала от восторга, ветер бил в лицо, срывал плохо завя-занные шапки, и, казалось, нет такой силы, которая могла бы остановить этот состав мимолет-ного наслаждения. Поезд проскочил уже две улицы, и слева начался огород деда Егора, бес-спорным украшением которого была стеклянная теплица. Крышу своей красавицы предусмот-рительный хозяин на зиму убирал. Сам Егор по обыкновению стоял возле своего прясла и время от времени ругался на мчавшиеся слишком близко экипажи. Увидев издали летящий  в облаке снежной пыли «бронепоезд», дед невольно залюбовался, наверное, и сам когда-то был лихим спускарем.
Но тут с «бронепоездом» стало твориться что-то странное. Не доезжая до Егора, он стал уходить с дороги в сторону его огорода, и это обеспокоило старика.
А произошло следующее: определив нужное место, Гришка достал из-за пазухи заранее припасенный острый кол, просунул его сквозь плетенку кошевки, и, уперев в заднюю пере-кладину саней, что есть силы воткнул в снежную дорогу. От такого резкого торможения на одну сторону, сани занесло влево. Чиптясова, мчащегося впереди, вслед за санями, как щепку в  водовороте выбросило с наезженного пути. Серега пытался было снова вырулить на дорогу, но тут на помощь Гришке пришел экипаж Карманова, который переместился в правый угол больших саней и налег на него массой всего идущего сзади за ним состава. От такого усилия огромные груженые сани еще больше занесло влево, и Карманов направил их на предполагае-мую цель. Потом он отцепился от «гибнущего» основного состава, и уже сам  продолжил путь рулевым. Взбесившийся «бронепоезд» уже ничто не могло наставить на путь истинный. Летящий впереди саней Чиптясов с ужасом осознал, что его несет прямо на чей-то забор. Как бывалый рулевой он понимал, что не может отцепиться от саней, иначе они тут же подомнут его под себя! Он переместился на своих санках назад, подставив их под удар. Санки оказались прочными. Они с легкостью проломили сухие тычинки прясла, и, оставив взамен все свои деревянные части, вынесли потрясенного Серегу прямо к теплице. Он еще услышал чей-то крик, береги, мол, лицо, что и успел сделать. Порхнув мелкой пташкою, незадачливый рулевой со звоном зацепил гордость  егоровского огорода. Несущиеся за ним сани были не столь щепетильны. Сначала они, не церемонясь, вынесли весь пролет прясла вместе с перекладина-ми, а затем охально завалили наземь красавицу теплицу!..
Дело было сделано. Невредимый экипаж, вывалившись из саней, возбужденно обсуждал аварию. А к потрясенному Чиптясову с дрыном в руке уже спешил с поздравлениями его новый наставник ; дед Егор.
Глава пятнадцатая.
 Неожиданная смерть.

В то время как на Борке происходили описанные события, по всей Баранче масленица продолжала свое парадное шествие. Вообще-то масленицу неделю празднуют, но денег все равно только на один последний день хватает, поэтому только в воскресенье гуляй душа нараспашку!
Официально в поселке праздник назывался Проводы русской зимы, и основные события происходили в клубном саду на берегу пруда. На самом пруду, в ожидании старта, по расчи-щенной тракторами трассе неспешно разминались конные упряжки и верховые всадники. Возле клуба движение было интенсивнее. На освобожденной от снега территории клубного сада вкусно дымила переносная кухня. На ее плите с маленьких сковородочек, постреливая перегретым маслом, будто сами по себе соскакивали, похожие на большие оладушки, румяные баранчинские блины. Стопка их быстро росла, и проворные раскрасневшиеся поварихи с легкостью успевали за проснувшимся разгульным аппетитом гостей.
Женщины предпочитали блины со сметаной, которая находилась тут же в широкой дере-вянной миске. Мужчинам больше нравилось коровье масло. Гурманы ели блины с моченой брусникой, или медом с Деляночной горы. Все они с лоснившимися губами, стояли вперемеж-ку и, подшучивая друг над другом, уплетали масленичный деликатес. Рядом на подтаявшем снегу пыхтели, увешанные баранками и серпантином латунные самовары, но они пыжились больше для дам. Джентльмены же, перемигнувшись, нет-нет да и убегали в сторонку к празд-ничным буфетам, где на шестьдесят три копейки могли позволить себе сто граммов прозрач-ной, огнедышащей жидкости.
Веселье царило везде. Возле летней купалки еще загодя строилась двухметровая ледяная крепость. И теперь команда смельчаков, при поддержке снежной артиллерии, пыталась штур-мом выбить из нее оборонявшийся гарнизон, который оказался в крепости раньше всех. В конце праздника победителей ждала награда – трехрядная тульская гармонь, которая, поблес-кивая никелированными уголками мехов, стояла на столе организаторов. Чуть дальше борьба шла персональная – кто кого раньше на снег спиной уложит. На утрамбованном ринге схвати-лись в потехе Колька Капустин, гороблагодатский проходчик и Фидариска Актямов – баран-чинский кузнец. Борьба была упорной: Колька был здоровее, а кузнец жилистее.
; Давай, Никола, дави татарина! – орали кушвинские, компанией приехавшие в Баранчу за потехой. ; Хватай его за мотню – да оземь хрякай!..
Но баранчинских было больше, и они тут же перекрыли голоса приезжих:
; Вали его, Федька, ломай через дышло!..
; За жабры его! Хватай за жабры, да через бедро тресни!
Земляки-мызовцы, приплясывали от нетерпения и не отставали от общего порыва:
; Ур-урр его, Фидариска! Яхши барасын! Ур-р – чап-чап!..
Увлеченные борьбой мужики забыли даже про выпивку и своих жен!..
Почему большинство мужчин любит спорт? Потому что они мечтатели. Сидя на стадионе или у телевизора, они переживают все наяву и ощущают себя форвардами, лидерами и чемпи-онами. Почему большинство женщин к спорту равнодушны? Потому что они реалисты. Им тоже нравятся удачливые и сильные мужчины. Но зачем понапрасну себя расстраивать, ведь рядом с ней на диване каждый день ерзает  давно уже не форвард,  не лидер и не чемпион…
            Наконец, кузнец изловчился и, ухватив вымотанного гостя за воротник, бросил его навзничь.
; Ура! ; во всю глотку, орали болельщики. ; Федька кушвинскому мозги из задницы вы-шиб!
Всполошившаяся  округа тут же рванула к ристалищу, чтобы не пропустить чего-нибудь интересного.
; Качай Федьку!
; Приз ему давай, приз – сапоги яловые!
Но нашлись и жаждущие продолжения:
; Бей кушвинских! Мочи гороблагодатских! Кунай их в проруби!..
Но час мордобития еще не настал. Еще не все призы разыграны, не вся водка выпита, не все песни спеты. Потасовка будет позже, и закончится, как всегда почти ничем: две-три ссади-ны да пару синяков на похмельной роже!.. Вот и все убытки уходящей масленицы.
Продолжение праздника – это сплошное застолье и поголовное катание кому на чем вздумается.
 В Баранче было несколько горок, с которых в этот день катался праздный люд. Самый популярный, конечно Борок. Кроме него, в поселке с очень крутым спуском была гора Возне-сенская. Кататься с нее  все равно, что с тещей насмерть разругаться!.. При опрокидывании на санках или лыжах, смельчак не мог остановиться, а продолжал нестись под гору кувырком. К тому же спуск у Вознесенки каменистый: не успеешь ойкнуть – как уже зубы по камням чакают!.. Поэтому на Вознесенке народу мало, рискуют только отчаянные или вовсе пьяные.
Спуск на мызовском Крутояре тоже довольно отвесный – правда,  путь там короче. И на хмельной Мызе сегодня развлекается немало любителей зимней забавы. Татарин Аглям Мин-тагиров изобрел на Крутояре  штуковину, которая давала хоть какую-то пользу для его семьи, фуникулер это теперь по-научному называется. Приспособление было простым. К массивному столбу  на верху своего огорода,  Аглямка приделал железный блок, через который перекинул  тонкий стальной трос. Конец троса спускался вниз, другой – был привязан к седлу гнедой кобылы. Внизу за трос цеплялись желающие подняться вместе с санками,  фанерками и прочей нужной утварью, а татарин на лошади начинал спускаться по пологому склону горы. Прице-пившиеся экипажи поднимались на старт, причем кобыле, идущей под гору, это особого труда не составляло. Но за такое удовольствие нужно было расплачиваться. Каждому экипажу, желающему подняться, нужно было привезти с собой на фуникулере мешок снега…  Кое-кто из несведущих ездоков хихикал над чудаком-татарином:
; Что, Аглямка, весной снег сойдет – своим торговать будешь?
 Но хитрый татарин только посмеивался в рыжую щетину и гонял себе свою кобылку: в горку – порожняком, а обратно со снежной  прибылью! Он еще осенью запасал на овощехра-нилище негодные, рваные мешки. Со временем их накопилось сотни, а татарин знай себе, приносит еще да еще. А дело обычное! Огород у него на самом взгорке. Чуть потеплеет, и снег таять начинает. Уже в апреле, когда кругом еще снег, у Минтагирова на огороде земля теплая. Вроде повезло мужику: сажай себе прежде всех ранний овощ ; да радуйся! Только с влагой туго – стает снег за несколько дней, а когда еще первые весенние дожди пожалуют – одному Аллаху известно! И придумал Аглямка себе домашнюю мелиорацию. Снега на Крутояре зимой мало – весь сдувает ; так он саночников и приспособил. Обложит татарин в верхней части свой огород мешками со снегом, да в бороздах их пристроит ; и сажает себе ранней весной что вздумается. Солнышко огород его теплом питает, а рогожные мешки талой водицею. Долго масленичный снег в мешках-то тает!..
 У самых больших районов Баранчи ; Победы и Хутора своих горок не было, и поэтому хуторяне ходили кататься на Борок, а побединцы в центр, где от улицы Коммуны до низовских лав был достаточно крутой спуск.
Дед Савка тоже с размахом отмечал масленицу. Опорожнив ради праздничка чекушку своей фирменной самогонки, он на разукрашенном Кузьке катал по улицам ораву ряженных и, как всегда балагурил:
; Берегись картузники – едет черт в подгузнике!
Из саней сзади его прибаутки вызывали взрыв веселья, и кто-нибудь из таких же балагу-ров подхватывал:
; Кто подаст мне калачу – я того поколочу, а того, кто водочки – прокачу на лодочке!..
 Компания подобралась веселая, и заливистые звуки гармошки весь день сопровождали Савкин экипаж. Одетый в медвежью шкуру Бориска Шкабадарь всю дорогу порывался спеть скабрезную частушку:
Как у моей любоньки,
         Вырос мох на губоньках…
 Его жена, Шкабадариха – наряженная в костюм старухи-масленицы, в буденовке и с пришитыми на причинном месте тряпочными мужскими гениталиями, все время на этом месте закрывала ему рот и стыдила: 
; Молчи, похабник, хоть бы детей постеснялся!..
Шкабадарь мялся, куксился, но спорить не хотел.
Кроме частушечников в кошевке Савки сидело несколько скоморохов , черт, только что из преисподней, в закопченной литейной спецовке, три старичка-меховичка, одетые в вывер-нутые овечьи шкуры, и сестрица Аленушка с коровьей мордой вместо лица. Братец Иванушка ; успел по дороге превратиться в большого «козла», потому что проспал всю масленицу! Старички-меховички всю дорогу ёрничали и разливали в алюминиевые кружки какое-то зелье. Компания ряженых весь день разъезжала по своим знакомым, поздравляя их с праздником. Иногда они останавливали понравившегося прохожего и заставляли его откупиться.
Стой-постой – у нас застава,
Кому деньги, кому слава,
Кому зелье, кому дань –
Откуп ; или Иордань?..
Прохожему приходилось выбирать, и если он хотел легко отделаться, то должен был вы-бирать откуп. Если у него с собой не оказывалось денег или любой другой дани, его могли заставить петь матерные частушки, плясать на чьей-нибудь поленнице или отчебучить что-нибудь подобное. А иначе ему грозила загадочная иордань, которая по библейской легенде была рекой, в которой Христос крестил свою паству. Для строптивого же иордань оборачива-лась неизменным купанием в сугробе, где ему непременно напихают полные штаны снега. Но днем зазевавшиеся еще легко отделывались. Когда темнело, ряженые становились еще раз-гульнее и запросто могли иного строптивца, будь он даже из заводского начальства ; макнуть в иорданскую прорубь на пруду.
 Но вот вечер закончился, ряженные один за другим отправились спать, и осоловевший Савка, вполне мог ехать домой. Но едва он попрощался с последним из компании, сонливость его сняло как рукой. Он привычно хлопнул вожжами, и мерин так же привычно дернул кра-шенную повозку. Путь Савки лежал в сторону Вознесенки, и хотя он пролегал совсем в другой стороне от его дома ; это, похоже, возницу совсем не волновало. Время близилось к полночи, Баранча уже засыпала, и лишь кое-где в окнах домов горел свет. Это хозяйственные баранчин-ки убирали оставшиеся от масленицы пироги да блины в холодные сени. До весны еще далеко – а кормилец, хотя и содержит семью, но и сам каждый день есть просит!
 Савка ехал по пустынным улицам, и мысли его были далеки от масленицы. ; Зачем люди живут?.. А кто за чем! Смысл жизненный он не в высоких материях, об этом пусть философы да писатели размышляют. Смысл он намного проще определяется. Хорошо тебе в жизни – значит и смысл есть! И думать об этом совсем без надобности. Бездомному Море и черный сухарь смысл, а ему, Савке – цель его заветная! И все тут ясно! А коли мучает совесть тебя, точит изнутри скользким червем – вот тут и думы приходят разные о смысле жизни.
; Ой, мороз, мороз!.. ; доносилось со стороны Бабушкиной горки, Район этот был даль-ний, и до бабушкинцев даже масленица доходила не сразу, но зато если уж доходила, то празд-новали ее смачно всей округой, вместе с близлежащей деревней Орулихой и до самой пасхи.
Вон люди-то как живут! ; размышлял Савка. ; Масленицу празднуют – пироги-блины кушают, да бражку пьют – вот им и хорошо, а значит, у них и смысл в жизни есть. Завтра на завод пойдут, деньги зарабливать... Зарплату получат ; детей накормят, и опять хорошо им –  а значит, снова смысл появится. И так по кругу. А иным другое надобно. Иные всю жизнь чего-то ищут да ждут. И вся жизнь кажется им, как на вокзале: все вещи в узлах, все мысли в доро-ге! Вот придет, думают, скоро наш поезд и увезет в даль далекую да светлую. Где дома-терема и птицы райские! Совсем, кажись, немного ждут-то, а он и вправду приходит. Одноглазый Мотря на санях-катафалке. Свезет тебя на кладбище за линию всего за пять целковых, а за то, что спасибо не сказал, на прощанье даже матом  не обложит.
Хихикает Савка, подсмеивается в редкую бороденку: уж его-то поезд точно не опоздает и отвезет прямо по назначению!..
Привязав лошадь возле больничной бойлерной, старик вылез из саней и поднялся вверх по горе. На груди его привычно грелся талисман – маленький остроконечный крест из неиз-вестного материала. Он подошел к дому, построенному выше всех по склону, и осторожно начал его осматривать. Дом выглядел старым и мрачным. Век он свой уже  отстоял и теперь угрюмо тулился на юру, прикрыв на ночь потухшие глазницы облупившимися кривыми ставнями. Жизнь под горой внизу, казалось, его не волновала, и только ветер, дувший здесь в любое время года, легонько свистел в щелястой крыше, словно отпевал старика до срока.
Савка прошел вдоль огорода, затем вернулся, и, потрогав массивную рукоять щеколды, зачем-то ковырнул под ней перочинным ножом. Потом толкнул дверь, но она стояла насмерть
 ; Да! ; подумал старик! За столько лет не то что замок, государства рушатся! Да и от-кройся дверь – что там искать? Нет, надо ребят пасти!..
 В последнее время дед стал вести себя очень странно. Началось это после того, как одна-жды он случайно услышал разговор двух мальчишек на пути к станции. В беседе ребята про-изнесли две фамилии: Будищев и Ильин. И это для старика стало сигналом. Как будто служеб-ной собаке показали след, и дали команду! Эти две фамилии не могли звучать вместе просто так, и вскоре старик в этом убедился. Савка достал из кармана лист бумаги и, развернув его, посветил маленьким карманным фонариком, который в магазинах было не достать. На листке был изображен план с пометками в виде крестов. Из пяти крестиков – два  уже были обведены кружком. Савка ткнул заскорузлым пальцем в угол карты. Сомнений быть не могло – на ней был обозначен именно этот дом. Старик шел по следам ребят и хорошо это знал. Ему потребо-валось немало времени, чтобы выследить мальчишек и еще что-либо подслушать. Это было непросто, и потребовало больших усилий, но зато принесло свои плоды.
Однажды ночью старик по пожарной лестнице слазал на второй этаж школы. Прямо к окну, где располагался 7Б класс. И с недавнего времени возле форточки этого окна повис большой раструб водостока, который, видимо, оторвался от края крыши. На это никто, конеч-но, внимания не обратил. Но раструб по-прежнему был соединен с остальной водосточной трубой, которая вела вниз на задний двор школы. Вся конструкция напоминала переговорное устройство на кораблях. На переменах классы всегда проветриваются, а форточки открывают-ся, и именно в это время малый совет собирался в своей аудитории, чтобы обсудить важней-шие дела… ; Стой-постой, карман пустой!.. Теперь Савка точно знал, что у него с ребятами одна дорога, и крест на груди, который он носил давным-давно, был точной копией того, что находился в руках подростков.
; Ну, что Пулюшка, ; довольно сказал старик, ; будем жить чужими трудами. Это не по-большевистски – хе-хе – но, как говорится: был бы хлебушек – а едоки найдутся!..
Он еще раз оглядел карту, пометил еще один крестик кружком и спрятал бумагу в карман. Полунин был осмотрительней, и он не делал, как Гришка,  на своей схеме никаких важных пометок – вот почему старик пока был позади мальчишек. После того, как ему удалось раздо-быть схему, он сразу же сходил на кладбище и нашел нужный столб, но там уже, разумеется, было пусто. Теперь он нашел вот этот дом, но, как и ребята, не мог понять, что в нем могло быть полезного? Зато он хорошо знал, зачем стоит на карте крест на Лисьем острове. Старик, раздумывая, спустился к своей повозке и, взобравшись на нее, неспешно тронулся к дому.


 Стоял ясный день Скорее уже вечер! Утомленное солнце еще заигрывало! Оно сияло и искрилось, щекоча свои упругие щеки верхушками елей!
Пушков помогал Полунину колоть дрова. Толька за мужика в доме был один, а Пушко-вых в своем – целых четверо, поэтому, как ни крути, а доставалось Полуне крепче. Шурка это понимал, поэтому по возможности старался помочь дружку. Частный дом всегда требует мужской руки, а если он старенький – тем более! Дров было под самую крышу, и они были на любой вкус. Напиленные еще с осени поленья высились скифским курганом, и ни одному черному археологу не приходило в голову покопаться в его интригующих недрах. А зря!.. Полуня подхватил тонкое еловое полено, поставил его на чурбан и с размаху стукнул. Топор чавкнул и застрял в вязкой сучковатой древесине. Дровокол попытался, было, его оттуда достать, но это оказалось делом нелегким. Топор у Тольки был обычный, плотницкий, лезвие у него узкое, поэтому легко застревает. Колун ; удобней, но Толька на правах хозяина отдал его Шурке.
Колоть дрова – дело нехитрое! Главное в полено попасть! А коль не промахнулся  ; куда оно теперь от тебя денется? Если с первого раза не развалил – бабу бери! Да не живую, а деревянную! Толстое бревно с рукояткой дровоколы бабой зовут! Хватай ее родимую за ма-ковку и толстыми бедрами по обуху застрявшего топора и лупи. Бревно – оно же как мужик настоящий – ни одно против бабы не устоит! Правда, тут еще важно древесину правильно выбрать. Легче всех осина колется. Если молодое дерево – по центру цель, старое – бей с краю, поскольку середка у него рыхлая и топор, как пить дать, увязнет. Береза на морозе легко колет-ся, гулко, будто выстрел в бору. Поставишь полешко, размахнешь плечо, и оно выстрелит. Будто на охоту сходил-потешился. Липа колется глухо, а сосна – приятно! Развалишь чурочку сосновую, а от нее запах хвои – словно веник можжевеловый в бане запарил. А если больше с березовым веником в парной по душе – тогда бери чурку… А вот и не угадал! От березовых поленьев зимой запах слабый, так что если захотелось молодой листвы – хватай чурку оль-ховую ; это от нее зимой листвяником пахнет! Ну, а если баню совсем не любишь – вся стать тебе, как Полуне с елкой разговаривать. С ней и смолы нанюхаешься, и без бани напаришься! Не один раз в трещину попасть придется, пока развалишь полено – а елка только скрипит, да тужится, будто смеется над тобой бедолагою!

К концу недели на улице совсем потеплело. Дороги раскисли, и вездесущие воробьи, воз-бужденно чирикая, прямо из-под ног прохожих, растаскивали по окрестным крышам манну небесную – оттаявшие  на солнце  кучи конского навоза. Отощавшие за зиму собаки, набрасы-вались на орущих воробьев, надеясь отобрать у них легкую добычу, но, оценив отвоеванный трофей, понуро отправлялись по своим делам.
Солнце щурило отвыкшие от яркого света глаза прохожих. Оно висело над Синей горой, разогнав над ее вершиной почти всю зиму стоящие облака, и теперь сияло и таяло, словно кусок янтарного масла на лазоревой сковороде.
Гришка Санин и Мишка Ханин – друганы и подельники неспешно ехали через Мызу. Сразу после школы, они по просьбе Гришкиного отца, запрягли Чубарого в первый раз в этом году вместо саней в телегу, и отправились за сеном к дальним сенным сараям. Дорога шла по Садовой, и дружки, в приподнятом настроении неспешно трусили по знакомой, заполненной снежной кашей колее. Участками, где было пониже, ухабы на дороге совсем оттаяли, и дере-вянные колеса, не мешкая, тут же сообщали об этом ездокам. Повозку подбрасывало, и, от-выкший за зиму от гремящей, вихляющейся телеги мерин пугливо вздрагивал и мотал голо-вой.
; Но-о! Балуй мне!.. ;  успокаивал его Гришка, и, жмурясь от солнышка, ободряюще поцокивал языком.
Эх, Мыза, благословенная Мыза! Здесь сено – так возами, сугробы – курганами, а сабан-туй – так на всю округу! От Северной  улицы до Крутояра людей – как пчел на летнем лугу! Работящий ; снег с крыши кидает, веселый – гармошку на завалинке растянул, а запасливый ; из завода бухту кабеля волочет, и даже не озирается. А чего ему на своей Мызе опасаться – здесь всяк себе хозяин и любого такого же хозяина поймет.
 На Ханина погода действовала ободряюще. Ему очень хотелось сотворить что-нибудь хорошее! Просто так, без всякого спасибо! Но что может сделать совсем молодой еще человек, чтобы взрослый это оценил?
; Как живешь, Зухра? Аллах тебе на помощь!.. ; орал Мишка незнакомой девчонке!
 ; Куда бежишь, пострел, попадешь под колеса!..
; Исамесес, дедушка! Давай я тебе подсоблю, а то разбегутся твои куры!.. 
; Да будет Аллах с тобой, внучок!..
Телега двигается дальше.
; Мин сине яратам!  – просто так кричит Мишка выскочившему из ворот испуганному жеребенку.
Ему очень хочется быть татарином. А чего?.. Дома у них ладные, у каждого по лошади, телега, да браги немерено! Брагу Мишка не пил, но по-житейски понимал – раз брага есть – значит, живут кучеряво!
; Камче ну чере!  ; уже невесть чего орет он и, бросая вверх шапку, взвизгивает: Меня Мишкой зовут, а значит по-татарски – Мишаня буду!..
Повозка выехала на улицу Плотинскую. Грязная, разбитая дорога, выходила к красавцу Крутояру и уже тем грела сердца мызовцев. Навстречу ребятам попался знакомый пацан,  Тахирка Хайрутдин, по прозвищу Кирюха.
; Здорово, Кирюха! ; приветствовал его Мишка. Ты куда это по жибели  от дома чапа-ешь? Никак приспичило?
; В магазин бегу! Тетя Галя, соседка послала, у нее отец умер – дядя Матвей Утюпин.
Гришка  бросил вожжи, и телега сразу остановилась.
; Кто умер? ; переспросили оба возницы.
; Дед Матвейка! Вы чего ветерана не знаете?
Гришка тут же развернул Чубарого и, оглянувшись, переспросил Тахирку :
; Ты по Плотинской где живешь?
; Третий дом от пруда!
 И телега потряслась в указанном направлении, как будто мальчишки могли что-либо из-менить. Они только вчера еще раз обсуждали на перемене подробности своего предстоящего воскресного визита к Утюпину, и решили, что пойдут все в пионерских галстуках – так было солиднее. И вот на тебе!
Возле Утюпинского дома толпился народ. Гришка остановил лошадь, не доезжая два дома до места, и ребята дальше пошли пешком. Дом ветерана был не в пример соседям. Почти вся Баранча строила избы по-кержацки. Высокий конек, сплошной забор, а главное крытый, наглухо заколоченный двор, чтобы упаси господь, кто скотину не сглазил. А Матвей ставил себе избу размашисто не как все. Смотрите, дескать – мне скрывать нечего. И двор на виду, и сени сквозные маленькие, да и не сени вовсе – так, коридорчик, чтоб сапоги разуть.
По двору в черном платке неприкаянно ходила уже немолодая женщина. Было видно, что она здесь хозяйка, но немного не в себе. Беда – она ведь всегда неожиданно – даже если ее  давно ждешь! Ребята догадались, что это дочь Галина, и топтались у забора, не зная, что пред-принять. Хорошее настроение куда-то улетучилось. Мимо мальчишек прошли школьный завуч Кузякина и вожатая Виолетта. Они подошли к женщине в платке и начали ее успокаивать.
; Пошли, ; шепнул Санин дружку, ; мы ведь тоже из школы, давай подойдем поближе, как будто мы вместе. Ребята вошли в калитку и остановились вблизи разговаривающих жен-щин.
; Как же мы теперь жить-то будем? ; донесся до ребят глухой шепот женщины в черном. Педагоги, как могли ее успокаивали.
; А от чего же он умер? – поинтересовалась, наконец, завуч.
; Никто пока не знает. Нашла его соседка Фарида. Он был еще жив, а когда приехала скорая помощь – было поздно. Отца отвезли в Кушву на вскрытие. Похороны наметили на завтра. Я с утра поеду к нему с одеждой, и его к двенадцати привезут в клуб ; там будет про-щание. В последнее время он себя плохо чувствовал, но врачи говорили, что это переутомле-ние, конец зимы всегда тяжело переносится.
; Да-да! – согласно кивали учителя. И тут вдруг женщина произнесла другим тоном:
; Меня вот только удивляет, что у него на столе стоит недопитая бутылка водки и откры-тая банка грибов. Отец никогда не пил в одиночку, да и грибов у него не было. Фарида гово-рит, что накануне к нему приходили гости. Может быть, он поел чего-нибудь несвежего? И женщина снова заплакала. Педагоги начали ее успокаивать, и тут Виолетта, повернувшись, вдруг заметила ребят:
; А вы, мальчишки, что здесь делаете?
Мишка попятился, а его дружок тут же нашелся.
; А мы, Виолетта, хотели его навестить. Еще на прошлой неделе договаривались с Мат-веем Пал…; Гришка споткнулся, – Платоновичем, что придем к нему в это воскресенье. И Санин, решив идти ва-банк, обратился к дочери ветерана:
; Скажите, а Матвей Платонович ничего вам не говорил про нашу с ним встречу?
Гришка  был посредственным дипломатом, но пацаном совсем неглупым и очень хорошо понимал, что, если и удастся хоть что-либо полезного выяснить, то сделать это нужно именно сейчас.
; Нет, ничего не говорил! Да я и не видела его с понедельника, когда он ко мне заходил на работу.
Но тут спохватился Мишка. Осознав, наконец, всю важность их миссии, он негромко спросил:
; А вы случайно не видели дома, он ничего не оставлял для нас? Может быть какие-нибудь бумаги?  Или планы?..
; Какие планы? ; удивилась женщина?
; План он нам был должен найти, ; ответил Санин, ; который он когда то у предателя изъял.
; Ну, я сейчас ничего не могу сказать, – протянула женщина, если найду чего-нибудь, принесу в школу.
; А можно мы сами к вам потом на работу придем? ; предложил Мишка. Та кивнула, и ребята поняли, что дальше разговаривать не имеет смысла.
Отложив поход за сеном, подростки развернулись и, погоняя Чубарого, что есть духу по-мчались на Борок. Старенький мерин, выбрасывая мосластые ноги в стороны, как в молодости скакал по подтаявшей дороге, как будто понимая, что сейчас главное успеть. Ветер свистел в ушах, и, подскакивая на ухабах, мальчишки, словно в тачанке неслись по плотине, поднимая тучи брызг.
Карманов оказался дома. Он выслушал рассказ ребят и, присвистнув, тоже почему-то за-суетился. Все планы в очередной раз рушились, и было видно, что такой поворот дела Сашку выбил из колеи, хотя он и старался этого не показывать.
; Нечисто тут что-то, ей-богу, нечисто! ; приговаривал Санин, и вытирал соломой взмокшего мерина.
; Когда, говоришь, Утюпина хоронить будут?
; Завтра! С утра тетя Галя повезет ему в Кушву одежду, и оттуда его привезут сразу в клуб.
; А в доме у него кто сегодня будет?
 Санин с Ханиным переглянулись и пожали плечами.
; Значит, завтра будет уже поздно! ; задумчиво размышлял Карман.
Наконец, Гришка сообразил и с недоверием произнес:
; Ты думаешь нужно к нему в дом слазать?
Сашка решительно кивнул головой.
; Именно сегодня! Родственникам наплевать на бумаги старика, и они скорей всего их сожгут! Немного подумав, он добавил, ; после покойников принято все жечь или выбрасы-вать!
; Во, ништяк! ; восхищенно протянул Санин, ; вот это настоящее дело, а то все в какой-то макулатуре копаемся…   
Малый совет собрался быстро. Не хватало только Ершова и Бобровой, но за ними, бежать было некогда. Веру решили на эту операцию вообще не брать, не девчоночье это дело по заборам ночью лазить.
; Я Вовку потом предупрежу! ; пообещал Гришка.
 Коротко посовещавшись, ребята поддержали Карманова. Сомнения выказал только Мишка Ханин:
; А если поймают?
; Скажем то же самое, что и дочери его. Мол, Утюпин нам план хотел показать и все та-кое. Не посадят же нас за бумажки? Тут вмешался Клепиков:
; В тюрьму сажают, если размер кражи превышает пятьдесят рублей, да и то только со-вершеннолетних!
; Ну, вот слыхали? Хотя кто дрейфит – может оставаться дома!
Желающих не нашлось, а Мишка только пожал плечами.
; Да потом кто нас поймает ночью? ; продолжал Карман. ; Тетя Галя живет на Победе, а если кто из соседей ненароком увидят – подумают, что это свои к похоронам готовятся. Там же сегодня много народу ходило!
Ханин поежился, но возражать не стал. Ему было страшно, и в душе он понимал, что идет на опасное дело, но нежелание отрываться от коллектива взяло верх.
; Шурка, ты с замком сумеешь справиться, так чтобы никто потом не заметил? ; спросил Карман.
; Запросто! Но его уверенность почему-то Сашку не убедила. Он вспомнил дядькин шпингалет и машинально облизал губы. Пушок догадался о кармановских сомнениях и пояс-нил:
; Я тогда без инструмента был!.. ; и немного подумав, уточнил,  ; а если и не сумеем за-мок открыть, я стекло за пять минут выставлю. А потом снова вставлю ; никто и не заметит!
; Ты Мишка на шухер встанешь! ; руководил дальше Сашка. ; Спрячешься возле сарая, оттуда улицу хорошо видно, и в случае опасности свистнешь! Тебе Гришка нужно фонарь на столбе вышибить, он может нам все дело испортить! Возьмешь рогатку, дробь… в общем, тебя учить не надо. Придете с Ханиным и Ершовым пораньше, чтобы нам всем там не светиться, пройдетесь по улице, все осмотрите, главное, чтобы в доме никого не было!
; Угу! ; серьезно кивнул тот.
; Только сами по улице не мелькайте! Проверьте все и затаитесь возле дома! Потом все, кроме Мишки идем в избу. Шурка – на тебе дверь или окно! Санин с Ершовым на чердак – старые бумаги обычно на чердак выбрасывают! Клепик с Полуней осмотрят комнату – все книги, бумаги, столы. Да только аккуратней, чтобы никто потом ничего не заподозрил. Пуш-ков пошарит в сенках. Ну, а я на непредвиденный случай: посмотрю везде, где будет можно: на кухне, в голбце, на полатях – у черта за пазухой!.. Всем все понятно? ; Совет кивнул. ; Фона-рики не забудьте!
; А то! ; ухмыльнулся Гришка. За это время вся компания успела обзавестись фонарика-ми, выменянными у старого Савки, на случай снова лезть в подвал. И теперь появилась реаль-ная возможность еще раньше испытать их в деле.
; А ты наган свой возьми на всякий случай! ; посоветовал Санин. ; В случае чего от-стреляемся!
; Ты чего Гринька – киселем опился? ; заржал Пушков. ; От кого отстреливаться будешь, да и чем?  Хлебным мякишем, или огурцом соленым?
 Санин уже и сам понял, что сморозил глупость, и смущенно молчал.
 Карманов тоже хохотнул, но дальше продолжал серьезно:
; В десять вечера собираемся на углу Плотинской со стороны Крутояра – там народу не бывает! Дома предупредите, что придем поздно, но ничего не рассказывайте!
Последнее напутствие было излишним. За столько времени ребята давно уже привыкли ничего не говорить дома.
Вечер выдался славный. На улице было тепло, а главное ни души! Снег уже не хрустел, как зимой под ногами, а чуть слышно чавкал, пытаясь удержать неосторожную ногу. Едва команда Карманова показалась в начале улицы, как раздался едва различимый свист чугунной, украденной в штамповке дроби, и лампочка, горевшая на столбе, сглотнув воздух, почти беззвучно погасла. Пройдя от пруда до дома Утюпина, четверка ребят скользнула во двор и растворилась в тени сарая.
; Ну, что там? В доме никого нет? – шепотом спросил Карманов подошедшего к ним Са-нина.
; Все путём! Дом пуст! Фонарь ликвидирован, Мишка на крыше сарая сидит, Ерш на крыльце замок изучает.
; А дальний фонарь почему не убрали?
Тут с крыши свесился Ханин:
; Карман, с тем фонарем лучше! Улицу видно ; а нас нет!
Сашка посмотрел в конец улицы и согласился.
; Айда к дому!
Поднявшихся на крыльцо ребят встретил Ерш.
; Здорово, мужики, а у меня уже все готово! И Вовка показал на дверь с открытым зам-ком, в котором торчал ключ.
; Ты чего уже ключ подобрать успел? ; недовольно протянул Шурка.
; Нет, ключ я под ковриком нашел, мы с мамкой у себя тоже его там храним! ; и Вовка  кивнул на лежавший перед дверью половичок.
;  Фонариками светить только вниз! ; Карман показал, как это делается. ; И работать всем в варежках!
 Входить ночью в дом, где еще вчера умер человек, было жутковато. Мальчишки, тща-тельно отряхнув обувь, вошли в избу и сразу же разделились. У всех была своя территория, и каждый первым делом принялся ее осваивать.
В доме пахло сыростью и тленом.
; Фу, ; поморщился Витька, ; как будто в склепе!
; А ты что там бывал?
; Лезь давай на чердак! ; подтолкнул его Карман.  ; Времени в обрез!
Вход во все избы в Баранче строится одинаково: крыльцо, сени, кухня. Исключения бы-вают, но ничем радикальным они не отличаются. Вход в дом начинается с крыльца во дворе. Оно бывает низкое в одну ступень, если дом близко к земле, или высокое. Нужно сказать, что по кержацкой традиции баранчинцы всегда имели пристрастие к большому подполу ; голбцу, куда прятали от сторонних глаз основные припасы. А большой голбец предполагает высокое крыльцо. Далее идут сени, которые почти у всех без исключения превращены в кладовки, то есть в свалку разного полезного хлама. Бывает иному хозяину и захочется сотворить из сеней нечто эстетическое. Возьмет, например, да и оборудует в сенях летнюю комнатушку для отдыха. Полы вымоет, кровать поставит, занавесочки на маленькое оконце повесит с кружав-чиками. Целое лето в сенях спит и радуется. А потом все равно плюнет и по-старому обернет! Сломается у хозяина стул! Матрац сопреет! Подойник прохудится, ребенок из зыбки вырастет! Куда добро складывать? На чердак хлопотно, в голбец – тесно, в сарай далеко! А матрац-то, небось, вещь нужная! Подойник тоже новый почти, а зыбка, упаси господь, может быть, в следующем году снова понадобится! Вот и тащат хозяева в сенки все, что ни попадя, а от благих намерений остается только занавесочка с кружавчиками на окошке в сенях.
Войдя на кухню, Сашка тут же принялся ее изучать. Со стола было убрано, но грязная по-суда стояла на плите, и было видно, что это та самая посуда, которой пользовался хозяин в последний день жизни. Судя по двум стаканам обедающих было не меньше двух. Но вилок было три, и поскольку хозяин и гости ели из общих тарелок и сковороды, определить точное количество присутствовавших за столом было затруднительно. Банка с грибами, о которой, очевидно, и говорила Галина стояла на залавке. Сашка открыл крышку и зачем-то понюхал. Грибы были, как грибы – они пахли лесом и лавровым листом. Карманов поставил банку и снова ее закрыл. На подоконнике рядом со столом лежал огрызок карандаша и ржавый гвоз-дик. Взгляд Сашки переместился дальше, но ничего интересного он не обнаружил. Он, было, совсем собрался покинуть кухню, но его фонарик машинально еще раз пробежался по ней и остановился на грязной посуде. И тут Карман увидел, что в печном проеме к стенке плиты прислонен какой-то листок. Стенка была серая, и сложенный вдвое тетрадный листок был таким же ; поэтому Сашка и не заметил его раньше. Он взял бумажку. На ней карандашом были нарисованы какие-то значки и линии. Подросток сообразил, что этот листок, скорее всего, был использован во время последней беседы хозяина, и рисовали на нем карандашом, который лежал на окне. Он сложил бумажку и сунул ее в карман.
Вскоре с чердака спустились Санин и Ершов. На чердаке, как ни странно, ничего не бы-ло, похоже, что туда не заглядывали с тех пор, как построили дом.
; Ну что у вас? ;  спросили они шепотом у приятелей, работающих в доме.
; Пока глухо! ; проинформировал Клепиков, который при свете фонарика рассматривал старый альбом с фотографиями.
; У нас, похоже, тоже самое!
; Ну, тогда посмотрите книги вон на той этажерке! Только аккуратно, чтоб не заметно было!
Тут дернулся Витька Клепиков
; Ребята – гляньте-ка?
 Все подошли к Витьке и при свете фонарика увидели в альбоме фотографию веселого парня с ружьем за плечами, стоявшего возле большого деревянного дома. Фуражка паренька была лихо заломлена, и светлые кудрявые волосы непокорной прядью выбивались из-под козырька. В улыбке его было что-то неуловимо знакомое, но кто это ребята понять не могли.
; Не узнаете? ; спросил Витька. ; Да это же дед Егор!
; И правда! ; ахнули все.
Плешивый дед Егор, конечно, теперь мало был похож на этого веселого парня, но все же сомневаться не приходилось ; это был он. Тут встрепенулся Гришка, он просунул голову, и с жаром ткнул пальцем в фотографию.
; Смотрите!  Видите сзади дом? Это же старая заимка за Низами! Видите, резная щеколда, и замок с шишечками – такой замок только на дверях заимки есть! А рядом Егор стоит и зубы скалит! Сколько раз я вам говорил, что этот дом нужно проверить?
; Не зря мы ему не доверяли! ; зашипел Полунин. ; Выходит, он и с Утюпиным был зна-ком!
; Да у нас в Баранче все друг друга знают! ; попытался возразить Ершик. Он нашел в ящике стола пенсионера большое рыболовное грузило, и теперь перебрасывал его с руки на руку.
; Знают, может и всех, только фотографии всех не хранят, а только самых близких! ; не унимался Гришка.
; Егор здесь явно не случайно! ; поддержал Санина Клепиков. ; И заимка, может быть, тоже!
И тут в избу влетел Пушков, который до этого ковырялся в сенях, и громко зашипел:
; Сматываемся отсюда! Мишка на улице с какой-то бабой разговаривает. Все всполоши-лись и мигом вылетели на крыльцо. В щелочку можно было видеть, что  Мишка Ханин стоял на улице возле рядом стоящего дома и о чем-то нарочито громко разговаривал с соседкой Фаридой:
; Так значит, его отсюда не понесут? ; срывающимся голосом, вероятно, уже не в первый раз спрашивал он. Его собеседница кивала головой и повторяла:
; Да говорю тебе, его из клуба хоронить будут, туда и нужно идти!
Быстро сообразив, что к чему, ребята огородом выбрались на улицу и издали свистнули Ханину. Тот сразу обрадовался и, прощаясь с Фаридой, скороговоркой зачастил:
; Тогда мы завтра венки из школы сразу в клуб потараним, чтобы зря сюда не таскать!
 И Мишка пошел вслед за удаляющимися ребятами. Догнав их, он облегченно вздохнул и начал рассказывать:
; Я не мог свистеть! Эта женщина, похоже, заметила свет фонариков в окне, и пошла по своему огороду, смотря в окна. Я соскочил с крыши, вышел на улицу и начал ее отвлекать с другой стороны. Хорошо, что вы услышали! Лицо у Мишки было очень бледным, и чувство-валось, что этот поступок дался ему нелегко.
; Молодец, Мишка! ; искренне похвалил его Полуня.
Свернув в переулок, компания остановилась и стала наблюдать. Фарида вышла из своего огорода и зашла во двор к Утюпину.
; Всё, ребята, не будь Мишки ; мы бы точно сгорели! ; все еще дрожал Пушков. ; Она бы вызвала милицию ; и нам крышка! Теперь самое главное, чтобы она там ничего не нашла. Пошли отсюда, пока еще кому-нибудь на глаза не попались, а то Фарида сейчас заподозрит чего-нибудь – шум поднимет!
; Ну, это вряд ли? ;  на ходу успокоил всех Санин, ; Снегу мы не натаскали, вещи не пе-реставили, двери заперли! Все помолчали, а потом Карманов добавил:
; Жаль только, что так и не успели ничего найти! Да и следы, пожалуй, мокрые остались. Ершик, ты чего руками сучишь? Вовка, который от волнения все еще не мог прийти в себя, по-прежнему перебрасывал с руки в руку, найденное у Утюпина грузило.
; Да вот это!.. Забыл на место положить! ; он растерянно замолчал.
; Тебе же было ясно сказано, что ничего брать нельзя, ; напустился на него Санин, ; а вдруг они теперь этой штуки хватятся, и в милицию заявят!
; Из-за грузила? ; засомневался Ерш.
; А ты как думал? Дай-ка посмотреть!
По форме это было обычное грузило и походило на большую овальную монету. Правда, сделано оно было не из свинца, как обычно, а из светлого дюралюминия, на котором работала вся литейка. Сашка повертел грузило в руках и недоверчиво хмыкнул:
; Бита для игры в чику ; а не грузило! Странное какое-то! Свинцовые грузила лучше! За-тем он развернул бумажку, которую нашел на шестке у ветерана.
; А ну, мужики, посветите! Несколько лучей фонарика ударило в лист бумаги, и на нем, среди закорючек и масляных пятен сразу вырисовалась извилистая линия, похожая на реку. Сомнений быть не могло, поскольку по ее берегам наспех были нарисованы елочки и березки.
; Видите, не одни мы картами интересуемся, видимо в последний день перед смертью Утюпин тоже разговаривал с кем-то о карте, и даже реку нарисовал.
; А может это не он!
; Может быть, и не он, но то, что разговор был о какой-то реке – это наверняка. А ну-ка, что тут написано в самом начале. Карман прищурился и  с трудом прочитал мелкую карандаш-ную надпись: маточка.
; Может быть ; мамочка? ; предположил Ерш.
; Причем здесь мамочка?
; А причем маточка?
; Маточками ласково кобыл называют! ; блеснул Гришка.
; Где-то я уже слышал это слово, ; напрягался Полунин, ; но где, не могу вспомнить!
; Маточкин! ; вдруг снова завелся Гришка. ; У нас на Вознесенке живут Маточкины – фамилия у них такая! Мишка, помнишь, мы к ним за крыжовником лазали? А отца ихнего Маточкой обзывают – я сам слыхал! Может быть, это он и приходил в тот день к Утюпину?..
; Может быть!
На другой день в школе только и было разговоров, что о смерти ветерана. Но похороны почему-то перенесли еще на день. Ребята переглянулись, но спрашивать не стали. В клубе планировалось провести публичную панихиду, правда, называлось это иначе – торжественные похороны. От пионерской организации формировался отряд почетного караула, в который вошел Витька Клепиков. По школе ходил слух, что Утюпина отравили самогонкой, но после обеда стало известно, что смерть ветерана наступила от отравления грибами. На ребят это произвело ошеломляющее впечатление. Никто из них не мог поверить, что смерть эта случай-на. С незапамятных времен все население Баранчи каждое лето заготавливало грибы. Это был после картошки второй хлеб, поскольку, как и она не требовал особых расходов! Отравления грибами иногда, конечно, бывали. Случалось, даже бюллетенили! Но чтобы насмерть… – такого в поселке никто не мог припомнить. Ребята вместе со всеми заново переживали смерть ветерана.
; Ясное дело ; кто-то помог ему рога отбросить! – горячился Гришка.
; Не рога, а копыта!
; Да ему теперь  уже ничего не пригодится! Главное, что прикончили его. Этот самый Маточкин ; и траванул! Мы же своими ушами слышали, что Утюпин никогда не ел грибы! С чего это его вдруг на солененькое потянуло, он, что беременный, что ли был?
; А ты откуда про беременных знаешь? – ехидно поинтересовалась Вера.
Гришка смутился.
; Дак это…Сестра у меня недавно дочку родила. Только соленое перед родами и ела.
; Грибы были не соленые, а маринованные! ; снова уточнил Клепик.
; Какая, к чемару, теперь разница?
; Большая разница! ; вмешался Толька. ; Дело в том, что маринованными грибами отра-виться практически нельзя. Уксус убивает всю заразу в нем, даже неизлечимый  ботулизм не выживает!.. Полунин был уважаемым среди ребят краеведом и его слова сомнений почти не вызывали! 
 ; Ты хочешь сказать, что Утюпин, от уксуса загнулся? ;  наезжал Санин.
; Сам ты сморчок в уксусе! ; обиделся Толька. ; Я говорю, что если ветеран ел марино-ванные грибы, то умер не от микробов, а от чего-то другого.
; Ладно, что теперь спорить! ; утихомирил страсти Карманов. ; Просто это еще один труп на нашем пути. Завтра пойдем на похороны, и будем слушать, что говорят другие. Понят-но? Малый совет единодушно кивнул.

Похороны были тягостно-равнодушными. Наверное, все официальные прощания отли-чаются тем же. Казалось бы правильные речи, справедливые слова!.. Но всегда чувствуется, что говорящий, как в театре работает на публику. Может быть, на митингах и собраниях это и правильно, но превращать в митинги проводы близкого человека нелепо и кощунственно. Речи нужны живым, а душе усопшего, если что и нужно сейчас – так это молчаливая скорбь.
Народу было много, и ребята, чтобы не путаться под ногами, не спеша, передвигались в сторонке от основной массы, чутко реагируя на все разговоры. Но люди предпочитали обсуж-дать жизнь ветерана, а не его смерть. В толпе попадалось много знакомых лиц. Ребята и пред-ставить себе не могли, что у Матвея Утюпина так много друзей. А может и недругов? Но кому может понадобиться смерть старого человека. Да мало ли! Старая неприязнь! Месть! Зависть! Жадность! Глупость, наконец! Мальчишки переглянулись и начали вспоминать, кого из подо-зрительных людей они сегодня встречали в клубе. Получалось, что подозревать можно было всех.
; Здравствуйте, ребята!
Все разом повернулись. Это была ветеран Ковальчук. Она улыбалась, и было заметно, что ей приятна встреча с ребятами.
; Похвально, что вы пришли сюда, Матвею Платоновичу, наверняка бы, это понрави-лось!.. Вы здесь от школы или сами по себе?
Ребята замялись, и это не укрылось от проницательной женщины.
        ; Я помню, что вы любите всякие тайны, поэтому можете ничего не рассказывать, и спрашивайте меня, если что-то вас интересует?
; Извините, ; начал Сашка, ; а вы не знаете, нашел для нас Матвей Платонович тот до-кумент, о котором мы договаривались или нет?
Ковальчук покачала головой.
; Теперь это уже, вероятно, не имеет значения! Не так ли?
; Конечно! ; поспешил согласиться Карманов. ; Хотя мы надеялись, что он поможет нам в изучении истории Гражданской войны.
Ветеран секунду поколебалась, а потом вдруг  задумчиво сказала:
; Вся эта история мне еще тогда показалась странной. Как только вы ушли, к нам с Мат-веем подошел Антон Чибиряев и тоже начал разговор об Ильине. Ребята быстро перегляну-лись. ; Мы еще тогда с Матвеюшкой рассмеялись, и я спросила Чибиряева, не сговорился ли он с вами заодно?
; И что? ; затаив дыхание, поинтересовался Полунин.
Фамилия Чибиряев заставила компанию напрячь все внимание, и сейчас восемь пар чут-ких ушей слышали, казалось, даже стук сердца пожилой женщины.
; Да нет, ничего особенного! Как всегда он не принял шутки, и перевел разговор на дру-гую тему.
; А дальше-то что было? ;- нетерпеливо спросил Санин.
; Дальше мы пошли на неофициальную часть, и больше я с ними не разговаривала.
Ребята разочарованно потупились.
Женщина еще секунду помолчала и вдруг продолжила:
; А самое странное в том, что Чибиряев и Утюпин не разговаривали друг с другом сорок семь лет! Это Матвей мне сам сказал. Он был тоже удивлен. Видимо что-то произошло между ними в то время, когда они вместе работали…
Повисла пауза. Народ вокруг задвигался, зашевелился, и послышался шепот, что сейчас тело начнут выносить. Ковальчук двинулась ближе к выходу, но снова обернулась и, обраща-ясь к Карманову, сказала:
; Меня вчера Галина, дочь Матвея попросила разобрать его бумаги. Он оказывается, кни-гу собирался писать! Поэтому, как только запрет отменят, я, если хотите, попытаюсь найти план, который обещал вам Матвей Платонович!
; Какой запрет? ; удивились ребята.
; А вы разве не знаете? Сегодня дом Утюпина опечатала милиция. Матвей умер не своей смертью, поэтому следователям нужно убедиться, что это несчастный случай!
; И долго будет следствие? ; с трудом вымолвил Сашка.
; Точно не знаю, но думаю, что неделю-две! Ну, так что – договорились по поводу со-трудничества?
; Ага! ; ребята растерянно кивнули.
Женщина улыбнулась и добавила:
;Только где мне  вас можно найти!
; Да мы сами вас найдем! ; сунулся Гришка.  ; Даже у черта на куличках!
; Вот там-то как раз меня надо искать в первую очередь! ; снова улыбнулась женщина и смешалась с толпой.
По дороге домой все молчали. Наконец, Карманов не выдержал:
; Будем надеяться, что мы не оставили в доме следов! А Чибиряева нужно еще раз прове-рить. Полуня – подумай, как это лучше сделать, ты его больше всех знаешь.
Тут заговорил Гришка. У него были свои соображения, и он решил их высказать:
;  Я давно уже говорю, что нужно заимку проверить, но от меня отмахиваются! Там суб-ботники собираются, а главный у них Егор. И теперь он еще раз появился на нашем пути. Замечание было справедливым, и Карманов, немного промолчав, предложил:
; Все поиски вокруг Утюпина нужно пока свернуть, чтобы не попасть под колпак мили-ции. Мишке нужно на время исчезнуть. Его видела Фарида и может узнать. Мишка, ты мо-жешь куда-нибудь спрятаться на недельку, а лучше на две? Тот немного подумал и сказал:
; Попробую, если получится! Он и сам понимал, что это в его интересах.
; Гришка с Вовкой – разведайте заимку. Если нужно будет ее более детально обследовать, мы все придем! Толик и Шурка проверьте еще раз Чибиряева, может, даже в гости к нему сходите. Вера, навести Галину, дочь Утюпина, вырази ей соболезнования и все такое, а заодно в разговоре узнай последние новости про то, как идет следствие. А мы с Клепиком попробуем сделать то же самое издалека, через Ковальчук и других ветеранов. В школе вместе не собира-емся, не будем вызывать ненужных вопросов у любопытствующих. Сейчас весь поселок только и говорит про тайны.
Глава шестнадцатая.
Тайна старой заимки.

Путь по склону был неудобен. Скользкая тропа не давала расслабиться. Она игривой змейкой ускользала из-под ног, все время норовя уронить. Подтаявший накануне снег, прихва-ченный к утру морозцем, цеплялся за обувь, прирастая к ней причудливой неприглядной коростой. Над Костаревской горкой небо совсем посветлело, и сквозь частую гребенку сосен, за Баранчой украдкой подглядывало солнце.
Мора осторожно спускался по склону, медленно переставляя ноги в старых литейных бо-тинках, которые хорошо защищали от пламени горна, а вот от воды совсем не спасали. Круг-лые часы на столбе у заводского клуба показывали половину седьмого утра, но гудка еще не было. Мора торопился. Он спускался с плотины вниз, размахивая руками для равновесия, однако, как опытный альпинист поспешных движений не делал. Наконец путь пройден. По едва заметным признакам, бездомный отыскал в заборе дыру и, еще раз оглянувшись, пролез в нее. Территория завода, на которой он оказался в этот час, была пустынна. Однако, судя по всему, Мора хорошо ориентировался, и спрашивать дорогу ни у кого не собирался. 
Загудел гудок, призывая баранчинцев поспешить на работу, и, заодно предупреждая, что, в следующий раз, когда он загудит, сделать это будет уже поздно. Все шло как надо. Мора прошел по узкому коридору вдоль зданий, затем обогнул огромную свалку металлической стружки, которую не успевали вывозить по раскисшим дорогам. Потом, скрываясь за штабеля-ми старого оборудования, вышел к железнодорожной линии и, наконец, оказался у своей цели. Это было кирпичное здание цеха. Мора притаился. Огромный завод постепенно просыпался от ночной дремоты. Через минуту из дверей цеха вышли двое, и, негромко разговаривая, напра-вились к проходной. Теперь можно было двигаться дальше. Прежде чем зайти в цех, бомж еще раз огляделся, и только потом беззвучно открыл небольшую дверь, и быстро скользнул в мягкую полутьму, наполненную запахами теплого металла. Это был сборочный десятый цех, который основным цехом завода назвать было слишком громко, а вспомогательным – обидно! Другими словами – это было то место, в котором продукция завода обретала свое настоящее лицо и шла к потребителю. Но бездомного не интересовали дорогие станки и механизмы. Ему были неинтересны уникальные модели двигателей, которые собирали здесь. Ему нужна была сущая безделица, но ради нее, он был готов на страшный риск. Если бы Мору здесь поймали, на его свободе можно было бы уверенно ставить крест. Пройдя в угол цеха, бомж зашел под металлическую лестницу, и, подставив к стене пару ящиков, взобрался на них. В корпусе было по-прежнему тихо и только за стеной цеха, несмотря на ее толщину, отчетливо ощущалась жизнь большого заводского организма. На уровне груди Моры оказалось забранное сеткой небольшое окно. Лазутчик легко убрал преграду, и ловко скользнул внутрь помещения. Внут-ри было темно, но Мора достал маленький фонарик, какие водятся только у старика Савки, и легко двинулся среди ящиков и полок. Это была кладовая. Подойдя к небольшому стеллажу, мужчина вытащил из картонной коробки стальную трубку, сделанную из высокопрочного сплава, и так же неслышно покинул помещение. Все было продумано до мелочей. Работа первой смены начиналась в восемь часов, но ночные сторожа дежурили до полседьмого. Согласно правилам, с первым гудком они должны были передать цех начальнику или мастеру, которым до начала смены предписывалось подготовить цех к работе. Но по молчаливому согласию, сторожа уходили со смены как обычно, с гудком, оставляя цех открытым, а руковод-ство приходило на работу спустя  час, а то и больше. Им хватало времени, чтобы подготовить все для смены, а Море хватало времени, чтобы в этот промежуток сделать свои дела.
Мужчина закрыл окно кладовой, поставил ящики на место, и быстро двинулся к двери. Выйдя из помещения, он перебежками пробрался в находящийся поблизости двенадцатый, станочный цех. Там картина была та же: сторожа уже закончили дежурство, и цех был пуст. Ловко лавируя между стоящими повсюду станками, Мора торопливо подошел к нужному ему и повернул рубильник. Лампочка на станке зажглась, и это означало, что промышленные агрегаты цеха уже запитаны электричеством. Вставив принесенную трубку в шпиндель меха-низма, бездомный ловко зажал ее и включил станок. Тот дернулся и начал мягко набирать обороты. Работа двигалась споро, радужная стружка игриво струилась из-под резца, и вскоре можно было заканчивать. Вынув горячую деталь, Мора выключил рубильник, охладил трубку в баке с машинным маслом и, сунув её за пазуху, заскользил к выходу. Календарное время визита также было учтено. Шел конец месяца, завод должен был выполнять план, и цехом единолично правил аврал! Дорогостоящей трубки, конечно, хватятся, но кому придет в голову в этой суматохе разбираться, куда она делась в конце месяца. На обратном пути Мора был еще осторожнее. Если пойманный порожняком, он рисковал в очередной раз оказаться в доме инвалидов, то с такой ношей, путь его будет лежать совсем в другом направлении. У самого забора, бездомный остановился и прислушался. Затем, убедившись, что его миссия завершена, он достал свой трофей и оглядел его. В лучах утреннего солнца в руках бомжа,  матово отливая чернью, лежал удлиненный ствол карабина основного боевого калибра 7,62 мм.
Оказавшись за забором,  Мора опустил голову, ссутулился и, подняв воротник, превра-тился в жалкого и грязного бездомного, который всю апрельскую ночь провел в поисках ночлега…
Баранчинский паровоз-кукушка, надсадно пыхтя, летел со станции Главный участок до станции отстойник литейного цеха. Пути было километров семь, зато удовольствие такое – будто в Занзибар к бабушке съездил. Дальше рельс обрывался, и маленький пузатый локомо-тив, озадаченно моргнув фарами, начинал медленно останавливаться.
; Ку-ку-у-у! – разочарованно будил округу запыхавшийся паровозик.
; Пошел к чёмару!..
Поддатый литейщик Гладышев был сегодня не в духе и на сносях. Сносями называлась огромная емкость сомлевшего дюралюминия, который в тесной камере печи просился наружу. Невдух стоял рядом и противно зудел:
; И на какой леший тебе сдалась эта плавка, когда у тебя в подсобке флакон политуры? Пошли – вмажем?..
; Небось, не прокиснет! – отмахивался Гладыш. Его душа разрывалась между желанием выпить и отцовским счастьем принять плавку.
Народ вывалил из тесных вагончиков и, на ходу переговариваясь, потянулся к рабочим местам.
; На какой леший тебе сдалась эта плавка! – снова заканючил невдух.
; Пошел к чёмару! – гуднул паровоз.
 Невдух съежился. А литейный Гладышев вздрогнул и, подняв трехгранный лом, пошел рожать плавку.

Апрель перевалил за вторую половину, и весна все настойчивей вступала в свои права. Было еще прохладно, но Борок уже не хотел принимать желающих промчаться по накатанной трассе. Ему снилась весна. Еще немного и сойдут снега, и вместо саночных экипажей так же весело помчатся с горы весенние ручейки. Они зальют Актай своим звонким смехом и, пре-вратившись в грозный  поток, с ревом умчатся во тьму плотинного шлюза. Потом отзвенит капель, и из проснувшейся земли дружно прыснут бледно-зеленые ростки кислицы и горицве-та. Прилетят скворцы, и каждый день по дороге в школу обновленный Борок будет встречать ребят тысячей солнечных осколков раскрывшейся мать-и-мачехи!
Небо над Борком было почти безоблачным. Оно пригоршнями бросало с высоты апрель-скую лазурь, заставляя борковчан непривычно щуриться и поминутно подставлять ко лбу спасительную ладошку-козырек.
Внизу Актайского заулка, исполняя сольное каприччио,  выла пила-ножовка. Она начи-нала выступление с высокой ноты ля, затем, поскуливая, опускалась по октаве на шкря бемоль и, наконец, взвизгнув, заканчивала совсем уж неприличными звуками. Серега Чиптясов – незадачливый спускарь-бедолага, а теперь по совместительству плотник-разгильдяй усердно пилил бревна на егоровском огороде новехонькой, недавно купленной отцом ножовкой. Ножовка была блестящей, но абсолютно не наточенной. У хорошей пилы все зубья любозна-тельные: в рядок стоят да друг за дружку выглядывают, и каждый зубок на гора свою опилку выдает! У тупой же пилы все зубья-двоечники: друг за дружку прячутся, и ничего их не инте-ресует. Тут уж чтоб бревно распилить, нужно много слов знать матерных.
Уже целую неделю Серега Чиптясов после уроков приходил к деду Егору и вместе с ним восстанавливал разрушенную теплицу. Все было по справедливости: Чиптясов был рулевым того злополучного рейда, который словно мамай пронесся по тылам егорова огорода, и поэто-му по неписанному закону рулевой был в ответе за последствия рейда. Чиптясов старший привез старику стекло и рамы, но этого оказалось мало, и дед настоял на том, что Сережка будет ему помогать строить теплицу от начала и до конца. Гришкин план полностью удался. Именно этого и добивался малый совет, устраивая тот памятный спуск с горы.
Допилив очередной столбик для поваленной изгороди, Серега понуро понес его на пред-полагаемое место, чтобы потом, когда растает снег, вкопать взамен поломанного.
; Да ты не кидай его в снег-то! Ты его в сторонку поставь! ; терпеливо поучал его старик, ; намокнет он и, упаси господь, гнить начнет! Ты прислони его к пряслу – пущай постоит до тепла.
Чиптясов не спорил. За неделю, что они работали со стариком, он понял, что если бы вместо этого ему предложили в школе писать каждый день контрольные, он бы нашел в жизни счастье! Стоило Сереге хоть слово сказать поперек, как Егор тут же начинал читать ему нраво-учение.
; Уж лучше бы врезал как батя, чем гундосить весь день! ; с ненавистью думал Серега.
Борок за это время опустел. На скоростной трассе было пустынно. За целый день всего один-два катыша, не успевшие зимой проелозить штаны, с визгом пронесутся по заулку – но это уже не праздник! Зима подходила к концу, а с нею и все ее забавы. 
Олежка Вараксин –  штатный актайский прорубник уже не чистит каждое утро проруби на пруду. Теперь они за ночь не замерзают, поэтому окрестные бабы неделю как  отказались от его услуг.
; Ну что, тюричок,  ; облокотившись на остатки забора, участливо обращается он каж-дый день к работающему Чиптясу, ; скоро твоя сусля треснет?..
Суслей Вараксин называет… впрочем, он и сам не знает что именно – но что-то очень важное внутри. Сусля – она и в Африке сусля, и если не дай бог треснет!.. И Олежка продол-жает:
; Хочешь, я тебе открою главный секрет прорубного дела?
; Олежка! ; останавливает его каждый раз Егор, ; ты Господа не гневи – у тебя своя ра-бота, у нас своя!  Как в писании сказано: да приумножатся блага трудящегося во имя  Бога своего!
Но Вараксин – мужик начитанный, голыми руками его не взять!
; Это не в писании сказано, а в кодексе строителя коммунизма! Там только вместо Бога про народ сказано, а так один к одному! А в библии говорится: Да не оскудеет рука дающего! Вот и подай страждущему двадцать семь копеек на стакан портвешка! А я тебе за это главную тайну прорубного дела открою!
Секрет Вараксина знали все – это был секрет полишинеля, и заключался он в том, что накануне вечером в прорубь нужно было насыпать горсть мака. Самого обычного огородного мака вперемежку с солью! И тогда при любом морозе утром лед, что сковал прорубь, делается пористым. Ударишь его раз-другой пешней  – и в полынье одни льдинки плавают. Соберет их Олежка лопатой с дырочками, и к следующей проруби пошел! Премудрость невелика, вот только приноровились прорубники из мака чифирь делать. Страшнее самогона с махоркой. Размелют мак, смешают его… Эх Олежка, Олежка! Тебе еще и тридцати не было, только прорубь  у малой проходной, куда ты оступился, тебя уже давно не помнит! 
Сегодня Егор был излишне суетливый. Он все время торопил Серегу, словно боялся куда-то опоздать.
; Ну что нового у вас в школе? ; вдруг спросил старик, когда Чиптясов в очередной раз исполнил свое «сольфеджио» на пиле. Бывший спускарь пожал плечами.
; Да так!.. Сашку Плюснина с урока выперли. Он карбиду географичке в чернильницу насыпал. Вернее он насыпал Генке Сопатому, а тот запах карбита почуял и поставил чернилку на стол учителю. Географичка старенькая, видит там пузыри, взяла, да еще потрясла. А оттуда как полезет пена у нее по руке. Визгу было!..  Сенька Пятанов чесоткой заболел ; говорят, что нашу школу на карантин закроют. Серега расстегнул верхнюю пуговицу пальто и снял вареж-ки.
; На работе сопреть – грехов не иметь! ; одобрительно покивал головой Егор. ; Работа она ведь Богу угодна – день поработал – сто грехов снял!
; Да у меня сроду столько грехов не было! ; возмутился, было, Серега.
; Это тебе только кажется! Давай вместе посчитаем, сколько грехов человек за день со-вершает?
; Ну, все, пропал! ; подумал про себя Чиптясов. ; Теперь он меня до смерти заговорит! И от отчаяния тут же соврал:
; А вы слышали новую версию про убийство Утюпина? Говорят, что он сам умер от ста-рости! Егор вскинулся и сразу остыл. Смерть Утюпина была любимой темой, которую он ежедневно обсуждал со своим юным напарником. Всей Баранче было уже известно, что вете-ран Утюпин умер не своей смертью. В его доме нашли банку грибов, а со слов дочери было
известно, что он грибы не заготавливал. Но самое главное, что лабораторный анализ содержи-мого банки показал, что грибы были заготовлены по старинному рецепту манси, когда смер-тельно ядовитая бледная поганка готовится вперемешку со съедобными грибами. Возьмешь гриб хороший – жив останешься, ошибешься – прямая дорога тебе за Ахтасин -Ур!
Отличить ядовитый гриб по виду или вкусу непосвященный не может, и только искушенный в таких делах человек может без последствий есть это блюдо. Манси угощали таким деликатесом тех, кто пытался силой отнять у них честно заработанное, и до сих пор секретом этим владеют только единицы. Откуда взялись эти грибы в доме ветерана, никто ответить не мог.

А в пятой школе появилось привидение. Оно, как Карлсон в простыне летало по коридо-рам, хватало ребят за одежду и смешно зудело: Скоро каникулы! Большие летние каникулы!.. Привидение лично никто не видел, но по поводу его появления директриса школы уже в пятницу собирала педсовет. Педсовет кончился ничем – все, кроме директрисы согласились с тем, что привидение в школе – человек нужный!
Уроки шли как обычно, но после обеда всю Баранчу потрясла новость: в доме недавно умершего Матвея Утюпина был обыск. Но главное было не в этом. А в том, что при обыске в подполе у ветерана нашли платину. Молва утверждала, что это был большущий бабушкин сундук набитый слитками. Гришка Санин, однако, знал больше и утверждал, что это был вовсе не сундук, а целый погреб, наполненный сокровищами.
Баранча стояла на ушах. Как это может быть? Жить рядом с богатством и не знать о нем? Дочь Утюпина, Галина, тоже ничего об этом сокровище не знала. Она все время плакала и убеждала всех, что еще с детства помнит рыболовные грузила, которые отец хранил в чемо-данчике размером с большую книгу.
 На деле грузила оказались драгоценным металлом, который полагалось сдать государ-ству. На глаз Галина все же  определила вес чемодана и выдала цифру в один килограмм. И теперь любознательные баранчинцы, совершенно не зная курса платины,  с пеной у рта спори-ли о том, сколько это будет в рублях. Нелюбознательные же просто прикидывали, что бы они на эту сумму понакупили! Баранчу лихорадило. Откуда у заслуженного ветерана столько платины? В школу на Победе, в которой учились почти все мызовские ребята, два раза прихо-дила милиция. Об этом тут же узнали школяры из других школ. В последний раз с милицией приходила Фарида Газизова – соседка ветерана. Для малого совета это был знак. Чтобы не попасть в поле зрения органов, нужно было на время затаиться…
Погода над Вознесенкой была далеко не такой приятной, как на Борке. Солнце хотя и светило, но, пробиваясь сквозь висевшую в воздухе пыль, сердце не радовало. Над Вознесен-кой бушевала пыльная буря. Самая настоящая ; с ветром, песком и бедуинами. Тот, кто думает, что такое бывает только в пустынях – глубоко ошибается. Шесть огромных заводских котлов марки «Шухов-Берлин», работая круглосуточно, выбрасывали в воздух тонны пепла и копоти от сгоревшего угля. Ветер разносил это добро по всей округе, забивая пеплом все дыры и щели. Бедуинами назывались жители, дома которых находились рядом с заводским забором. Именно они «бедуинили» от такого соседства. Про их огороды в поселке давно ходила расхо-жая загадка: зимой и летом – одним цветом, поскольку круглый год они были серыми от пепла? В обычные дни дым уносило в тайгу, но сегодня сильный ветер дул с Мызы. И это значило, что выбросы из низкорослых кирпичных труб не смогут подняться высоко, и, словно сухой дождь весь день будут сыпать сажей над Вознесенской горой.
Такая погода очень нервировала Гришку, заставляя его сидеть дома. Пыль от сгоревшего угля висела в воздухе, скрипела на зубах, плавала в стакане со свежезаваренным морковным чаем. Никогда потом Гришка не пил больше такой морковный чай! Уже став взрослым, он много раз делал этот напиток, пытаясь вспомнить забытый вкус детства. Но все было не то. Морковный чай был другим, и с этим ничего нельзя было поделать. В нем не хватало привкуса угольной пыли!
Но все же дело было не в погоде. Прожив на Вознесенке много лет, Санин давно уже привык к угольным дождям, и совсем перестал обращать на них внимание. Такая погода иногда людям совершенно необходима – она позволяет свалить на нее плохое настроение, блох у Мурзика, и татарскую национальность бабушки! Гришка только что пришел с занятий и, включив проигрыватель, чтобы прикоснуться к прекрасному, о котором ему постоянно талды-чили в школе, последовательно прокручивал события последнего времени.
                Ты меня в дорогу проводила.
                Веточку вишни ты мне подарила.
И сказала – если ты разлюбишь,
           Завянет вишня – несчастным будешь!..
Пластинка скулила, а Гришка продолжал размышлять. Первая его идея по нейтрализации докучливых соглядатаев Егора и Чиптяса прошла как нельзя лучше. Теперь оба любопытству-ющих каждый день проводили на егоровом огороде и восстанавливали разрушенную теплицу. С дружком Мишкой тоже, как он считал, получилось здорово. Правда, тот на Гришку обиделся – а зря, Санин же хотел как лучше!  Малый совет решил на время спрятать куда-нибудь Ханина от школы! Но куда может спрятаться подросток, у которого есть родители? Они же сразу поинтересуются, почему сын не ходит в школу! Вот и придумал Санин хитрый ход. Двоюрод-ный брат Гришки, Сенька Пятанов уже неделю сидел дома и болел чесоткой. Находчивый Гришка выпросил у Сеньки на время майку, которую тот носил, и перед физкультурой убедил своего дружка ее надеть.
; Одевай, не бойся, ; уговаривал он Мишку, ; недельку-другую дома покайфуешь, киселя напьешься! А потом я тебе еще что-нибудь придумаю.
Мишке деваться было некуда, и он нехотя согласился. Пробегав в майке урок, он через день покрылся жуткой сыпью. Двадцать один день строгого карантина, банка вонючей мази и двенадцать уколов в ягодицу – вынесли ему приговор врачи!
Мишка охнул ; но это было только начало. Вслед за Мишкой заболели Мишкина сестра, а потом и мать с отцом. Дальше пришла очередь бабки с дедом, которые приходили к ним в баню, почтальонши, приносившей бандероль, и соседа Никодима Тюлькина, который к Хани-ным сроду не ходил!
В планах Гришки такой оборот совсем не был предусмотрен, и теперь он старался не по-падаться на глаза дружку, который, намазанный мазями и зеленкой, сидел дома и при редких встречах с Саниным грозил ему из окна зеленым кулаком.
; Ничего, ; успокаивал себя Гришка, ; он еще мне спасибо скажет, я же его, считай, от  тюрьмы спас!
 Пластинка кончилась, и подросток, уже набивший оскомину от прекрасного, выключил проигрыватель.
Другой гнусной новостью было то, что новостей больше не было! В смысле того, что Са-нин несколько дней следил за Романом Маточкиным, по прозвищу Маточка ; сменным коче-гаром парового цеха, но ничего ценного, кроме полудюжины новых матюгов он от него не узнал. На прямой Гришкин вопрос о том, знает ли тот Матвея Утюпина, подвыпивший Ромка ответил невежливо, длинно, но определенно:
; А на кой… мне этот… Матвей…обломился?..
 Больше вопросов не было. Санин переваривал ёмкую информацию и справедливо ре-шил, что Роман к смерти ветерана категорически непричастен.
Гришка переоделся и, прихлебывая только что заваренный чай, вдруг почувствовал, что здорово проголодался. Но мать его, Клавдия Санина, громкоголосая веселушка, сама только что пришла со смены, и теперь топила печь и вполголоса напевала.
; Мам, скоро ись будем? ; засучил ногами Гришка.
Он, взгромоздился на высокую табуретку возле открытого очага и теперь подбрасывал поленья в топку. Дрова уже не входили, и голодный школяр, чтоб ускорить события, напрасно пытался втиснуть в дверцу хотя бы еще одно полено.
Белым снегом замело синю горушку.
Лютым снегом замело мое горюшко!..
; Выводила  мать сильным голосом. Гришка любил эту песню, в ней пелось про синюю горушку, и ему всегда казалось, что это про баранчинскую Синюю гору.
; Мам!.. ; снова заскулил Гришка.
; Не скоми! Сейчас печенок-скороспелок напеку!
; Вот – это другое дело!
Печенки-скороспелки в поселке любят издавна. Это быстрая, немудреная и сытная еда для всех, кто дорожит временем. На чистую раскаленную плиту кладутся нарезанные и подсо-ленные кружочки сырого картофеля. Через минуту они подрумяниваются, и вот уже дымящая-ся печенка-скороспелка у тебя в руках.
Гришка торопливо откусывал маленькими кусочками горячее лакомство, перебрасывая его с руки на руку. Изо рта его валил пар, а глаза щурились от удовольствия. Мать напекла еще стопку печенок и положила их перед сыном. Картофельные кружочки были желтые, хрустя-щие, покрытые россыпью золотистых зажаренных корочек.
; Как Мишкина рожа! ; почему-то подумал Гришка, и по привычке начал себя успокаи-вать. ; Ничего, он еще спасибо мне скажет! Они все спасибо скажут! Вот провернем мы одно дельце – посмотрим, что они запоют!
План Гришки заключался в том, что они втроем с Вовкой Ершовым и Верой Бобровой се-годня должны были пробраться на старую заимку, которая находилась на территории подсоб-ного хозяйства завода, и всю ее осмотреть. Гришка был уверен, что в этом старом здании непременно что-нибудь сохранилось со времен Гражданской войны, и стоит только осмотреть все углы, а особенно чердак… Гришка сразу представил себе, как он достает из-за балки на крыше что-то очень тяжелое и ценное, завернутое в старую мешковину, и от восторга зажму-рился. А вдруг там платина? И побольше, чем в сундуке Утюпина! Килограммов десять!.. Ничего! Они еще узнают, как надо кисель хлебать!.. Никого больше из малого совета Гришка в свои планы не посвятил.  А зачем? ; думал он. Вот принесем трофеи – тогда, пожалуйста! И он представил себе восхищенные лица ребят…
Вовка Ершов, не устоявший под напором веских аргументов, сразу поставил условие ; возьмем с собой Веру. Гришке вначале эта идея жутко не понравилась, но зная настырность Ерша, он понял, что переубедить того не удастся. Одному же Гришке это дело было явно не по плечу.
 Вовка и Вера уже ждали Гришку в условленном месте. Ершик млел от счастья, стоя ря-дом с девушкой. Он переминался с ноги на ногу, и мучительно подыскивал умные слова, чтобы поддержать беседу.
; Ну что припер? ; едва подойдя, спросил Санин.
; А то… ; подтвердил Вовка, и показал под одеждой маленький топорик.
; Здравствуй, Гриша, ; поздоровалась Вера.
;  Привет, Вера, здравствуй! – в спешке ответил тот.
; А я гвоздодер захватил! ; продолжал Гришка.  ; Ну что пошли? Ершик кивнул. Он уже слегка продрог и с радостью торопился скорее начать задуманное дело.
Заводское подсобное хозяйство представляло собой территорию гектаров двадцать, на ко-торой живописно расположились с десяток хозяйственных построек, тщетно пытавшихся спрятаться среди редких сосен. Главными среди них были свинарник, курятник, и конюшня на полсотни лошадей. Весь архитектурный ансамбль располагался сразу же за поселком – там, где речка Баранча петлю вокруг Вознесенской горки делает. Только мосток через речку переехал – вот оно подсобное на горушке и стоит! И даже сомневаться не надо – по запаху сразу догада-ешься, что в санитарную зону въехал!
 Позади основных строений, на самом угоре – тулилось старое здание. Это и была, по-строенная еще до революции двухэтажная кержацкая заимка, приспособленная под склад для нужд заводского хозяйства. Здание было большим, но ветхим, и его давно уже хотели снести, да все экономили: Постоит, дескать, еще годок другой, а там и новое построим! А чтоб непо-вадно было ему самому развалиться – приперли его лесиной под почерневший бок, да скобами железными укрепили. Но теперь, зданию уже и скобы не помогали, поэтому приказало завод-ское начальство вывезти из помещения все, что там хранилось.
; Она ничейная уже, заимка эта! ; убеждал Санин ребят. ; Надергаем скоб из гнилой сте-ны и вобьем их в противоположную, которая к лесу. А потом по ним, как по лестнице под крышу залезем и шмон устроим! А там – ищи, не хочу! Повезет, так винтовку найдем, а то и пулемет с патронами!
; Да ну? ; сомневался Вовка.
; Запросто! Беляки здесь много чего напрятали, а потом их прогнали. Небось, золото с со-бой прихватили, а винтари здесь побросали, чтоб удирать легче было!..
; Вера промолчала, и только тонкая улыбка пробежала по ее лицу.
 Идти было недолго – минут двадцать. Ребята перешли мостик и свернули в лес на старую лыжню.
; Лучше мы стороной обойдем! ; поучал Санин. Тогда сторожа, если что, сроду нас не найдут! Он не раз был с отцом на подсобном хозяйстве и по праву чувствовал себя хозяином положения.
; А чего мы сторожей боимся, если заимка уже ничья? ; поинтересовался Ершов.
; Она, конечно, ничья, только сторожа все равно всю территорию подсобного охраняют. А заимка на этой территории стоит. Мне отец говорил, что ее на дрова для детских садиков разберут.
Выйдя из леса, ребята огляделись. От опушки к заимке тянулась узкая тропка, видимо здесь уже кто-то раньше ходил. Вокруг было безлюдно и тихо. Со стороны курятника, правда, доносились какие-то звуки, но на человеческие голоса они определенно не походили! ;  Пошли! ; на правах завсегдатая махнул рукой Санин и направился к заимке. Оглядев построй-ку, троица убедилась, что она действительно очень ветхая. Трухлявые стыки бревен местами сгнили, и теперь щербато улыбались гостям, словно поощряя их сделать задуманное. Посере-дине стены вертикально, сверху вниз была приложена толстенная доска, припертая жердью. Огромные бревна были стянуты между собой железными скобами. Все строение держалось только на честном слове подвыпивших плотников, ремонтировавших его в последний раз.
Гришка деловито достал гвоздодер и подцепил кривым концом первую скобу. Та екнула и выскочила из гнезда, как морковка из грядки. Санин подцепил вторую, и также легко ее вытащил. Ершов, быстро усвоив технологию, присоединился к приятелю, и принялся топором выковыривать из трухлявой стены крепежные скобы. Вера собирала трофеи и складывала их в кучку. Дело двигалось споро. Только однажды у самого угла, одна скоба заартачилась, видимо была вбита в сучок. Санин поднатужился. Бревно, хрустнув, ушло внутрь. Угол строения всхрапнул и с визгом осел. Ребята отпрянули.
; Ё-моё! ; подумал Гришка. ; Это уже не шуточки!
Воровато озираясь, ребята шмыгнули за угол и, оглядевшись по сторонам, похолодели. Из курятника один за другим вышли два скотника, Емельян и Тимофей и, разом повернувшись к стене, начали ее изучать. Вера смущенно отвернулась и принялась пересчитывать скобы. Сделав свое мокрое дело, мужчины, неспешно разговаривая, снова скрылись за дверью.
; Пошли! ; скомандовал Гришка. ; Скобы вбивать не будем, а то услышат. Давай лучше подставим вон ту доску и взберемся по ней.
На чердаке, куда они вскоре все трое забрались, было ветрено. Сквозь щелястую крышу  ребята видели унылое небо, а постоянно дувший на взгорке ветер теребил оторвавшуюся сгнившую толь и навевал совсем невеселые мысли.
; Как в могиле! ; поежившись, констатировал Вовка.
; А ты чё бывал там? ; хохотнул Гришка.
Вовка оглянулся на Веру и нарочито небрежно сплюнул через губу.
; Да я и не в таких переплетах бывал. Давай, Гриня, показывай, где чё искать?
Тот развел руками
 ; Везде искать!
Ребята разбрелись по чердаку в поисках чего-нибудь интересного. Санин шустро сновал под стропилами, где, по его мнению, могли находиться основные ценности. Посмотрев на него, Ершик тоже проникся желанием что-то найти и резво совал нос во все щели. Но все было напрасно. Чердак был пуст, как старая мышеловка.  На заваленном соломенной трухой полу нельзя было найти даже гвоздя, зато прелая подстилка мягко пружинила и совершенно скра-дывала шаги разведчиков. Санин нашел люк с лестницей, и спустился на второй этаж. Люк вел еще ниже, но на нижний этаж лестницы не было, поэтому, даже если спрыгнуть туда, выбрать-ся потом было бы  невозможно.
 Во всем помещении второго этажа не было ни одной детали, на которой бы мог заце-питься взгляд. Тут было еще мрачнее, чем на чердаке. Узкие, грязные окна мансарды почти не позволяли видеть обстановку, которой собственно и не было. Двуногий стол, придвинутый к стене, чтобы не упасть, скамья, заваленная комбикормом, заржавевшая керосиновая лампа – вот, пожалуй, и все. И еще старые-старые стены. Бревна их почернели, растрескались, а жуки-короеды за много лет изрядно в них поработали, проложив густую паутину своих ходов.
; Как мозги кошачьи! ; констатировал Санин.
; Почему кошачьи?
; У кошек мозги такие же извилистые! ; со знанием дела пояснил Гришка.
Кошачьи мозги Санин выдел однажды, когда скорая помощь, угорело несясь на вызов, сбила витюнинского кота. Череп бедняге полностью разнесло, и его содержимое, одиноко валявшееся на дороге, произвело на Гришку сильное впечатление.
; Угу! ; согласился с приятелем Ершик. Он вообще никогда не видел ничьих мозгов, раз-ве что у лягушек, которых Вовка когда-то по глупости давил вместе с другими ребятами на бревнах низовских лав. Но то, что выскакивало из раздавленных лягушек, скорее всего мозга-ми не было!
; Смотрите! ; позвала вдруг ребят девушка. Она указала на простенок, где явно были ка-кие то надписи. 
; «Жоржик – сволочь!» – прочел Гришка. «Я тут был».
 Надписей на стене было много. За столько лет множество поколений постаралось оста-вить на старой заимке свой след. Кто карандашом, кто гвоздем, кто красками. На глаза Ершику попалась вырезанная на бревне плохо различимая надпись. Вовка долго ее читал, шевеля губами:  «Да приидетъ Иегова!»   
; С твердым знаком еще. А кто такой Иегова?
; По-моему ящерица какая-то! ; блеснул Гришка. ; Вот дураки! Делать им больше…
Санин осекся. На бревне, рядом с надписью он увидел остроконечный крест.
; Глянь! ; кивнул он ребятам, и те, посмотрев на стену, остолбенели. Во всем своем него-степриимстве заимка указывала им на что-то очень знакомое, будто подмигивала им. Все тут же принялись искать что-нибудь еще, но на бревне была только эта странная надпись и хорошо знакомый им крест
; Я же говорил, что мы здесь что-нибудь найдем! – воодушевился Гришка.
; Ты же говорил, что винтовку, или пулемет! ; уколол его Ершик.
; Щас найдем и пулемет. Гришка кинулся в дальний угол, где крыша смыкалась со стеной и, недолго думая, оторвал торчащий там кусок фанеры. Под фанерой оказалась груда старой бумаги и тряпья.
; Копай дальше, издевался над ним Ершов, может быть там миномет зарыт!
; И покопаюсь! ; вредничал Санин. ; Если и не винтовки, то макулатуру в школу прита-раним.
; Я эту рухлядь по лесу не потащу! ; твердо сказал Ершов и вдруг осекся. Не веря своим глазам, он протянул руку к груде слежавшегося хлама и достал оттуда старую заплесневевшую брошюру с обложки которой на них смотрело знакомое лицо.
; А.Н.Будищевъ ; не веря своим глазам, прочитал Ершик.  Он посмотрел на Гришку. Тот посмотрел на Веру. В глазах ребят светилось счастье.
Гришку открыл книгу.
; Будищев! Ерш, это же точно Будищев! «Избранные рассказы» ; будь они неладны! Гришка принялся тормошить тщедушного Вовку. Но тот, еще не веря, что стал героем, стоял рядом с Верой, которая сосредоточенно изучала заплесневевшую находку. Книга была без конца. Оборванная на сорок шестой странице, она уже никогда бы не поведала читателю о том, что у нее было в финале.
; На самокрутки скурили! ; авторитетно заявил Гришка. ; Попробовали – да бросили. Бумага у книжки толстая, да рыхлая – курить такую можно только по большой нужде! …
Однако начало книги сохранилось хорошо. На титульном листе с названием синела почти совсем размытая, но все же читаемая чернильная надпись, сделанная от руки: Саватию Лукичу Воропаеву с большой надеждой! Тверская экспедиция. Августъ, 1915 год. И подпись с зави-тушкою. Ребята пожали плечами. Такую фамилию они встречали впервые.  Гришка на всякий случай еще раз пролистал книгу. Больше надписей на ней не было. Куча старого хлама в углу заимки была перевернута вся до последнего листочка. Но больше ничего интересного там не было. Вовка не отходил от Веры ни на шаг. Будто бесценную ношу охранял. И этой ношей была совсем не книга. Наконец-то, он мог без стыда посмотреть в эти бездонные глаза. Впер-вые рядом с ней Вовка почувствовал себя достойным ее внимания. Ерша переполняла гор-дость. Такую находку не оценит только слепой! Глаза его лучились, и на согретом этими лучами Верином лице светилась взаимная нежность. Она держала в руке заветную книгу, другую ее руку держал Ершик, и в этой жизни не было счастливее человека, чем Вовка Ершов, подросток  с переулка Нижне-Нагорного, далёкого посёлка Баранчинский, затерянного где-то в уральской глуши.…
 На улице темнело, и ребята со своей находкой поторопились поскорее уйти.
; Давай бревно, которое выпало, назад задвинем? ; воодушевленно предложил Санин, когда они спустились на землю.
 Лучше бы он этого не говорил. Окрыленный Ершик, не раздумывая, согласился, и прия-тели, вооружившись жердью, принялись за дело. Вера осторожно огляделась по сторонам.
; Вовка, держи! ; испуганно заорал Гришка, когда, поднатужившись, они с помощью ры-чага попытались приподнять сгнивший венец.
Но было уже поздно. Два нижних бревна, не связанных никакими обязательствами друж-но выскочили из стены. Стыки у них давно сгнили, скобы были вытащены юными следопы-тами, а доска, которая подпирала верхние бревна, до них не доставала. Заимка с громким хрустом медленно осела набок. Как будто серое небо в тучах надвинулось на ребят, грозя молниями.
Троица остолбенела. Ребята совсем не ожидали такого развития событий. Все еще держа бесполезную теперь жердь, мальчишки с недоумением смотрели, как выскочившие огромные бревна сначала нехотя, а затем все быстрее и быстрее катились по крутому, протаявшему склону.
; Бежим! ; сообразил, наконец, Санин. И все трое дружно кинулись наутек.
 Подвыпившие скотники заводского подсобного хозяйства – Емельян и Тимофей, услы-шав непонятный шум, выскочили из курятника и тоже выкатили глаза! Прямо на них с горы, оставляя позади себя клубы рыжей пыли, неслись два огромных трухлявых бревна. Ничего не успев сообразить, они, словно по команде, дружно бросились навстречу несущимся бревнам, хотя с таким же успехом могли бы сигануть и вниз. От них ничего не зависело. Однако, наде-ясь на чудо, всхлипывая и сопя, скотники продолжали взбираться в гору.
Говорят, что чудес на свете не бывает. Но это только у трезвых! У остальной части насе-ления чудеса на каждом шагу – только успевай удивляться! Правда, удивляться, когда ты под этим делом совсем некогда. Уж больно много чудес вокруг, тут не то что удивляться – считать состаришься!..
Переднее бревно уже приближалось к курятнику, который, надо сказать, был и без того покосившимся, словно бегун на старте. Ему недоставало только хорошего пинка, чтобы отпра-виться в кругосветку со всем своим вонючим содержимым. И, судя по всему, именно это и собирались сделать несущиеся сверху бревна.
Даже куры, сидящие внутри замолчали, видимо, и они почувствовали дрожь земли и гул приближающейся дровяной лавины. Вытянув шеи, они дружно уставились на дверь, как на объектив фотоаппарата, в предвкушении увидеть вылетающую оттуда птичку. Птичка оказа-лась увесистой. Первое бревно, подпрыгнув, ударило нижним хуком в правый угол допотоп-ного фанерного птичника. Удар оказался настолько сильным, что в курятнике вылетели все стекла вместе с рамами и деревянными решетками, невесть для чего поставленными еще в хрущевские времена. Последующий удар был слабее, но, безусловно, зрелищнее, поскольку сопровождался праздничным фейерверком в виде восторженных несушек, которые с дикими воплями вылетали изо всех выбитых окон. От страха куры разбегались по окрестным лесам, и, громко крича, прятались в густых зарослях молодого ельника. Долго еще запасливые баран-чинцы устраивали охоту на птицу, отлавливая на хлебный мякиш полуодичавших кур.
 Надо сказать, что птичник выстоял. Вернее не упал. Поскольку сказать, что он упал по-сле пережитого, было явным наговором. Это был закат баранчинского птицеводства. Потому что никогда уже после этого завод не рисковал обзаводиться курами.               
Глава семнадцатая.
Экспедиция.

Апрель все набирал обороты. Вон и березы на берегу пруда разулись и в воду вошли – будто до Лисьего острова вброд собрались, и первоцветы на прогретых взгорках маковками кивают ; в букеты просятся. У самой заводской плотины одуванчик желтый расцвел – так себе, сор-трава, вроде бы! И для букетов цветок негодный. Не для этого он растет. Наклонись к нему, да прижмись щекою? Он как варежка греет! Словно рука мамкина тебя вспомнила! А сорвешь его – сколько не прижимайся – ни тепла от него, ни ласки ; щекочет только да пыль-цой сочит! За Мызой, под Деляночной горой подснежник вырос. Тот, если и сорвешь – все равно радует: потрешься об него носом ; муравейником пахнет, а еще радостью нечаянной, будто письмо долгожданное от весны-красны получил! Медуница пчелами пахнет, пасекой. Правда в букете радость от нее недолгая: час-другой ; почернеет она, скукожится, как промок-ашка двоечника. Впрочем, если и рвать не будешь – всё равно жизнь ее скоротечная!
В школе полным ходом шла большая перемена. Малый совет подводил итоги. И ему было что подводить. Новостей был целый ворох!  Самая волнующая, конечно, та, что Санин с Ершовым и Бобровой нашли книгу. Вовка с Гришкой, сидели важные, и даже сознание того, что из-за их легкомыслия вся Баранча лишилась курятины, радости не омрачало. Вера сидела немного поодаль и молча улыбалась. Ей тоже было приятно внимание ребят. Найденную книгу пересмотрели всю. Рассказ про Евтишку, который заинтересовал ребят вначале, перечи-тали много раз, но никакой новой информации не дал. В нем рассказывалось, как некий Ильин, желая завладеть женой какого-то Евтишки, отправил последнего на каторгу. А тот потом вернулся и отомстил обидчику. Кроме фамилии Ильина ничего интересного рассказ не содержал.
; Ну и где здесь про тайну? ; разочарованно спросил Пушков Полунина. ; Где про со-кровища? Ты же нам говорил, что карта нарисована на листке с рассказом о тайне?
; Так там и было про тайну! ; оправдывался Толька. ; Ходит, мол, этот Ильин, и сокро-вища вроде как прячет!
; Бабу он прятал, а не сокровища! Сравнил тоже!
; Ну, а остальное ты сам, как всегда сочинил? ; продолжал издеваться над Толькой Пу-шок. Тот мялся и отводил глаза.
; Да это же старая библиотекарша сказала, что у Будищева статья была про самородное золото! – наконец, нашелся Полуня. ; Ты же сам, Гришка, рассказывал!
Полунин еще раз полистал находку, и вдруг толкнул Пушкова в бок.
; Гляди, видишь, в оглавлении рассказ значится: «Тайна таежного рудника». Может быть, это и есть тот самый рассказ, про который говорила старуха?
; А ты прочитай его – чего гадать-то?
; В том и дело, что он на пятьдесят второй странице должен быть, а книга обрывается на сорок шестой.
; Ладно! ; остановил прения Карманов. Вы же сами говорили, что статья про золото была опубликована не в книге, а в каком-то журнале?
; Точно, в «Глобусе» ; вскинулся Вовка. Называлось Русская экспедиция. Ему очень хо-телось себя еще хоть как-нибудь проявить.
; А журнала у нас нет, и про экспедицию ничего не известно, поэтому давайте спор кон-чать. Полуня, бери книгу домой  и попытайся разгадать шифр. Хотя теперь это может быть и не нужно, возможно, эту карту уже давно разгадали! Слышали, у Утюпина в голбце платину нашли? Может быть, это как то связано с нашей тайной:
; Конечно, связано! Откуда у большевика столько платины?..
 Все тут же загалдели. Новость про найденную у ветерана платину будоражила весь посе-лок.
; Мы же там были! ; сокрушался Гришка. ;  Мы же по самому сокровищу ходили! И что?..
; Помолчи! ; оборвал его Пушок. ; Если бы некоторые разгильдяи не светили в окно фо-нариком!..
; А чего я-то сразу? У меня, между прочим, фонарик самый маленький! Его издалека и не видно совсем.
; А кто в окно светил, чтобы Мишке знак подать? ; уличил Санина Полунин.
; Да не я это, это Ершик у окна светил, чтобы грузило свое рассмотреть!.. ; Гришка осек-ся: ; Вовка, где твое грузило?
; В кармане! ; удивленно ответил Ерш.
; Давай его сюда!
Санин взял в руку кусочек металла.
; Да это же платина!
Но остальные уже и так всё поняли и тихо охнули! Слиток в виде рыболовного грузила!..
; Как же я лоханулся! ; хлопнул себя по лбу Карман. ; Я ведь еще тогда ночью в руках это грузило держал и подумал, что для дюралюминия оно слишком тяжелое! Откуда мне было знать, что этот чудила-ветеран будет грузила лить из платины? Да и для чего ему они были нужны? Неужто он рыбачить с ними собирался?
; Заныкать он их хотел! ; сообразил Санин. ; Отлил платину по формам. На донки да пе-ремет навесил грузил, поди догадайся из чего они сделаны?
; Не мог ветеран сам лить платину, ; возразил Витька, ; она же не олово, для этого домна нужна!
; Какая там домна? Льет же зубодер Масалай у себя в мастерской золотые протезы?..
На подоконник классного окна со стороны улицы спрыгнул кот. Железо карниза взвизг-нуло, заставив ребят от неожиданности вздрогнуть.
; Пошел отсюда! ; испуганно замахал руками Шурка, но, осознав, что это второй этаж, удивленно спросил:
; Откуда ты здесь взялся? Он открыл окно и позвал: «кис-кис!» Однако диковатый кот,  вероятно, проспал свой кошачий месяц март, и теперь пытался наверстать его в апреле. Он шарахнулся от Пушкова, выгнул спину и поспешно прыгнул на соседний карниз.
Вовка, сообразив, наконец, что он обладает сокровищем, в растерянности спросил:
; Ну и что мне с ним делать?
; Махнем в Нижний Тагил, сдадим его в скупку и пьянку устроим! ; воодушевился Гришка. С киселем и печеньицем!
; Ну и дураками будете! ; выдал Пушков. ; У несовершеннолетних ценности не прини-мают, ; и, обращаясь к Ершову, добавил, ; спрячь свое грузило подальше и никому не показы-вай, иначе загремишь по статье, как соучастник Утюпина.
Ершов съежился, посмотрел на Веру и поспешно спрятал руку в карман.
; Ладно, вам! ; успокоил всех Клепиков. ; Будем надеяться, что ветеран не все ценности прикарманил, слишком мало их нашли! А у нас теперь драгоценная книга в руках, да и других новостей море. Давай Карман ; крути шарманку!..
Но дальше разговора не получилось.
В класс начали барабанить. Большая перемена кончилась, а с нею и все тайны наших ге-роев.

Александра Михайловна – учитель географии строгим педагогом не была. Урок она вела спокойно, развешивая на доске несколько карт карт, как будто гадать на них собиралась. А если ты игрок по натуре – так она и сыграть могла! Развесит карты: политическую, климатиче-скую, историческую – словом всю колоду, и неторопливо берет классный журнал – как будто прикуп открывает. Большинство школяров любило ее уроки, хотя многие точно знали, что расклад игры будет не в их пользу. Предмет географии не считался в школе основным, и, действительно, напоминал азартную игру. Выучить все географические названия и места их нахождения на карте, было делом немыслимым, поэтому оставалось уповать на то, что тебе повезет с прикупом!
; Ну, и на какой хрен мне сдалась эта география? – получив очередную двойку, возму-щенно спрашивал ребят Ершик, ; я после школы пойду на подсобное – там много платят! Семьдесят рублей в месяц за свежий воздух – это вам не в литейке за сто двадцать вкалывать. Вот и спрашивается, для чего мне на подсобном нужна география?
; Навоз на поля отвозить по азимуту! ; почти серьезно поучал его Полуня. ; Или вдруг захочешь летом на юге отдохнуть, сядешь на лошадь и покажешь ей, где юг находится.
; А если мне на север надо будет? ;  не понимая подвоха, в запале спрашивает Вовка.
; Тогда ты разворачиваешь лошадь в противоположную сторону, и машешь ей, что тебе на север нужно. Откуда ей самой знать, где он находится, она же у нашей географички не училась! Вовка чувствовал провокацию, но был расстроен и с выводами не торопился.
 Он снова начинал свою песню:
; На какой хрен мне сдалась эта география?.. Потом вдруг поинтересовался. ; А почем, Шурка, твоя мама продает на рынке цветы? Пушков насупился.
; Нипочем не продает! Она и на рынок то не ходит!
 Все знали, что пушковская мать ; знатный цветовод. Звали ее, как и Сашку, Шурой, А вот в паспорте было написано Октябрина. Видимо, необычное имя и порождало необычную страсть. Ее нижний огород на улице Актайской был цветущим оазисом среди всеобщих поко-сов и неизменным местом поклонения всех окрестных садоводов. И цветы она выращивала необыкновенные. Яркие, броские, изящные. Женихи со всей округи подъезжали к ней с оди-наковой просьбой. Но тетя Шура была непреклонна. Молодые растения совсем не продавала, а те, что уже начинали отцветать, могла просто подарить соседям или многочисленной родне. Главным ее принципом была заповедь все живое – прекрасно, а прекрасное должно быть живым! Поэтому цветы в вазе она воспринимала так же неестественно, как золотой зуб во рту, или наколки на теле. Не один раз отчаянные пацаны, расчитывая разжиться букетом для любимой, не раздумывая, сигали за забор. Но конец этой затеи был неизменно плачевен.. За забором их ждала такая неожиданность, о которой им было потом стыдно рассказывать даже самим себе.
Однако у Вовки была совсем другая цель, он уже прикидывал, сколько бы цветов он ку-пил Вере, если бы ему посчастливилось продать свое грузило. Любовь эгоистична. Она не помнит о былых лишениях. Не вспоминает нуждающихся родных, она может расти только вверх, не оглядываясь на свое пошлое.
По дороге домой вся компания по обыкновению шла вместе. Народ был воодушевлен и, перебивая друг друга, высказывал свои мысли. Версий и предположений было столько, что голова шла кругом. Вовкину платину все на зуб пробовали – оказалось, что не такая уж и мягкая она. Со свинцом не сравнить!
; Разве это металл! ; разочарованно протянул Гришка. ; Ни вида, ни крепости. Даже же-лезо тверже, а этого железа по всей Баранче ; составы грузить можно! А тут какая-то платина! Не то олово, не то свинец – они ведь тоже на зуб кусаются! Вот полезем еще раз в подвал, я там ящики с платиной как долбану – только труха посыплется!
; А если там взрывчатка?
; А по мне хоть взрывчатка, хоть динамит – долбану, и вся недолга!.. Гришка, осознав сказанное, внезапно осекся. ; Долбать, конечно, не стану, посмотрю только, что там в ящиках.
Народ засмеялся. Дорога шла мимо поселкового клуба.
; Давай зайдем! ; кивнул молчавший до этого Полунин, разговор есть. Ребята сразу насторожились. Со вчерашнего дня Полуня колдовал над книгой Будищева, которую все уже успели осмотреть и даже обнюхать. Кому она была подарена, никто не знал – фамилия Воропа-ев ребятам была неизвестна.
Уселись на летней купалке, прямо у огромной вышки для прыжков в воду. Ни врагов те-бе, ни друзей поблизости!
;  Стоит вышка среди пруда и кто с нее на головку нырнет – дурачком станет!
Шутка Санина в народе не прижилась. Толька достал найденную ребятами книгу и уве-ренно ткнул в нее пальцем.
; Как мы и предполагали, мужики, книжка эта – шифр к карте! Я над ней поколдовал и вот что обнаружил. Все возбужденно к нему придвинулись. Видите на карте буквы АНБ и год 1913, и это значит, что искать нужно было в этой книге не тринадцатую страницу, а тридцать первую. Ильин-то наш ; контрразведчик был, поэтому все на свете перевернул! И карту, и буквы, и жизнь свою белогвардейскую! Ему казалось, что самый умный он! Но мы тоже не дураками по журналу числимся. Толька горделиво задрал нос и со значением продолжил:
; Глядите! Первая цифра на карте двенадцать. Отсчитываем на тридцать первой странице двенадцатую букву – это буква П.
Все уставились в раскрытую книгу и вскоре под Толькиным руководством буквы начали складываться в слова.
; Погостъ, ; прочитал Пушок надпись над самым нижним крестом.
; Снова погост! ; присвистнул Карманов. ; Ох, и любил Ильин кладбища! Только откуда на Низах погост? Там ведь даже деревни никакой нет!
Народ наморщил лбы. Наблюдение было справедливым, и это стало очередной загадкой старой карты.
; Давайте другую надпись расшифровывать, ; сгорал от нетерпения Ершов, ; что там дальше написано?
; Маточка, ; ткнув пальцем в верхний крест, расшифровал Полунин.
Ребята недоуменно переглянулись
; Опять маточка? ; поморщился Санин. ; Я за этим Маточкой два дня ходил, ни фига он не знает!
Боброва усмехнулась.
; Маточкой в старину называли компас! Это я в словаре Даля прочитала!
Все с изумлением замерли.
; Ну, Веерка... Вера, ; тут же поправился Санин, ; это же другое дело!  Значит нужно взять компас и искать в этом месте, ; быстро сообразил Санин.
; Ну и что ты там найдешь? ; усомнился Пушков. – Какашки заячьи? Север да юг можно определить и без компаса! Это вам даже Ершик объяснит. Видимо дело здесь в чем-то другом!
Вовка поморщился, про части света ему лучше было не напоминать, но при Вере все же промолчал.
По ровной поверхности пруда брела собака. Черная, с акварельными пятнами нелегкой бездомной жизни, она уныло трусила между лунок, с надеждой выискивая в старых промоинах брошенную рыбную мелочь. Рыбы в лунках не было, и грустный пес, опустив голову, покорно брел дальше, уже ни на что не надеясь. Стоял апрель, и на глубокой воде возле купалки никто больше не удил. Стосковавшаяся по сытой жизни рыба давно ушла на мелководье, чего глупый пес, конечно же, знать не мог!
; Совсем как Валька Рыжикова! ; грустно подумал
Карманов. Он переваривал услышанное, и в его голове роились самые решительные пла-ны. Остальная братва развлекалась, кто как могла. Пушок бросался снегом, Санин фехтовал с вышкой, Полуня с Клепиком, спрятавшись под детским грибком, весело водили хороводы. 
; Ну, точно свихнулись! ; констатировал Ершик. Он  в последнее время стал совсем серь-езным. ; Ей, братва, а кто сокровища искать пойдет?
Ответа не последовало. Ребятам казалось, что все сокровища не стоят сегодня хорошего настроения. Вера Боброва залезла на последнюю ступень вышки для прыжков посмотрев вниз, оценила перспективы полета. Голова закружилась. Высота была метров двенадцать. Как же можно прыгать с такой высоты?  Умереть можно, пока долетишь!
; Не страшно? ; произнес чей то голос. Вера обернулась. Вовка Ершов стоял на краю вышки, откуда обычно прыгают в воду и смотрел на нее.  Скажи она прыгай, и Вовка, не раздумывая, бы  сиганул. Но она сказала совсем другое.
; С тобой, Вова не страшно! Эти слова прозвучали симфонией. Они звенели в Вовкиной голове как шум ветра, который наполнял его крылья. Вовка подошел в девушке и, не понимая что делает, прикоснулся к ее губам. Вера была чуть выше его, и Ершу пришлось встать на цыпочки. Это был даже не поцелуй. Просто прикосновение. Что-то внутри Вовки оборвалось, и этим чем-то была вся его прошедшая жизнь. С обидами и глупостями. С грустью и непони-манием. Сегодня Вовка Ершов стал мужчиной, и за свою любовь мог бы и умереть. Для Веры поцелуй тоже не прошел даром. Это прикосновение было таким глубоким и таким значимым для нее, что Вера ощутила огромный прилив нежности.
; Ты, сумасшедший, Вовка!..
; Я сумасшедший? Ну, конечно! Я сошел с ума! Я … ; слов не находилось,; я дурачок, потому что сейчас прыгну и полечу – хочешь?
; Нет! Не хочу. Ты ведь не ворона, и Вера показала на пролетающую птицу.
 И Вовкин накал сразу как то сразу спал. Зануда Ершов вдруг подумал, что его сравнили с вороной и засопел.
; Пошли вниз? –  неуверенно предложила Вера.
Народ собрался вместе и в ожидании уставился на Кармана. Сашка окинул взглядом свою команду и уверенно предложил.
; Соберемся завтра в школьной раздевалке, там, где раньше подсобка была.
; В раздевалку не получится. Там тетя Тюша теперь свою рассаду выращивает, а всех го-няет шваброй, чтоб туда не ходили. Ну, вот мы и пойдем поливать ее рассаду, подмигнул Карман.
 Но в раздевалке собраться не довелось. Приехала какая то делегация и раздевалку закры-ли на замок. Оставалось последнее место, возле мужского туалета. Веру туда, конечно, звать не стали, мол, потом все расскажем.
; Я думаю, что самое главное для нас теперь отыскать компас – эту самую маточку, – начал Карман, как только они уселись кто где, ; помните, Утюпин на листочке это слово написал, и на карте беляка тоже оно зашифровано. Мне кажется, что этот компас где-то в верховьях Баранчи находится. Только вот какой он из себя?..
; Обыкновенный, ; высказался Вовка, ; что-то навроде солнечных часов. Тень падает, а солнце по небу бежит! На его губах уже вторые сутки все еще горел отчаянный поцелуй.
; Ну, ты и сказал, Ершик! Не солнце по небу бежит, а это земля вокруг солнца вертится! ; блеснул знаниями Пушок. Он в отличие от Вовки любил географию. Вернее географичку!.. Маленькую, всегда спокойную женщину. Она напоминала ему бабушку, которую Шурка почти не помнил.
; Сам ты вертишься! ; обиделся, было, приятель, но Клепиков его перебил:
; А может это скелет? Ну, как в «Острове сокровищ»? И видя недоуменные взгляды ре-бят, пояснил. Там в книге скелет лежал в виде стрелы и указывал, где зарыты сокровища.
; Скажешь тоже!..
; Итак, ребята, ; подвел итог Карманов, ; мы на верном пути!  Все, что мы на сегодня знаем, говорит о том, что религия и сокровища связаны воедино. Нужно идти в верховье реки Баранчи и исследовать ее берега.
; Как же мы будем берега исследовать? Ведь к ним не подойти, особенно сейчас в поло-водье.
Замечание было справедливым. Баранча – река неширокая. Летом ее и коза вброд перей-дет, зато весной она разливается. Течение у нее бурное, русло извилистое. Да и берега у реки  местами топкие, но кое-где скалы отвесные по обе стороны. Там вода беснуется ; вырваться из каменного мешка норовит. Вплотную к реке подойти затруднительно, а обходить трудные места, значит, проделать бесполезную работу – крест на карте нарисован был прямо на берегу реки. Ребята призадумались.
И вот тут-то Толька и произнес это странное слово – «каботаж». Никто не знал, что оно обозначает, хотя звучное слово всем понравилось. Отец Полуни когда-то в молодости закон-чил мореходку, и даже успел поплавать. Всем, кто его спрашивал об отце, Толик с гордостью говорил: Мой отец – моряк каботажного флота! Что это за флот такой, Полунин и сам не знал, поэтому никогда не вдавался в подробности. Для баранчинских ребят ; сухопутных валенков ; слово каботаж представлялось волшебным. Они сразу же представляли дядю Яшу Полунина на вершине мачты с черными парусами, поскольку слова каботаж и абордаж воспринимали как нечто близкое. Восторги ребят развеял Клепиков, который тут же выдал, что каботаж – к пиратству никакого отношения не имеет, а означает морское плавание вблизи берегов.
Это несколько уменьшило восторги.
; Точно! ; хихикнул Ерш, ; как навоз в корыте плавает…
 Веры сегодня с ними не было, и Ершик позволил себе покуражиться.
;  Сам ты навоз! ; оскорбился за отца Полуня.
Такое толкование перечеркивало все достоинства отцовской профессии, и он, не разду-мывая, опустил на голову незадачливого Вовки свой  увесистый портфель. Все еще хохочущий Ершов, не ожидал такого вероломства. Колени его подогнулись, а челюсти плотоядно лязгну-ли. К другому бы давно кердык пришел, но живучесть Ерша была такова, что свалить его можно было разве что бетонной плитой. Встряхнув упрямой головой, он тут же бросился на обидчика. Конфликт обещал затянуться надолго, но времени на это не было, поэтому драчунов растащили в разные стороны, и они, обиженно сопя, молча переминались с ноги на ногу.
; Давай, договаривай! ; обратился к Тольке Карманов.
Полуню распирало желание поделиться идеей, и он, проглотив обиду, горячо продолжил:
; Идея, мужики, отпадная! Пока оттает наш подвал, мы идем коротким путем вверх по реке Баранче и там стоим плот. Затем спускаем его на воду, и по течению спускаемся вниз. Оба берега будут прямо перед нами, и мы непременно отыщем эту маточку, если она только вооб-ще существует.
; Вот это да! ; восхищенно протянул Пушков. ; Ну, Полуня, у тебя и голова!.. А у меня ведь даже книжка есть, как плот строить!
; Ура! ; заорал от радости Санин. Он любил всяческие похождения, но до такой затеи даже его мозг авантюриста додуматься не мог.
; Даешь каботаж! ; присоединился к Гришке контуженый Ерш, и с разбегу запрыгнул Толику на спину. – Слышь, Полуня, пни мне в задницу, если я что не так сказал! И обида была забыта напрочь.
Вот так он и стал родным для ребят, никогда не видевших моря, этот загадочный  кабо-таж. Каждый из них строил свои планы и мыслил себя заправским моряком. Несколько дней подростки ходили сами не свои, все переговаривались да обсуждали детали предстоящего плавания. Вера восторгов их не разделила. Во-первых, она не видела особых оснований для радости, а во-вторых, сплав на плоту – дело совсем не женское. Но ребята были в восторге.  В конце концов, даже вечно дремлющий Тюлень отлепился от батареи и прогудел:
; Вы чего, мужики, перегрелись личоли? Или вас блохи кусают, так вы дустом их – ду-стом! И Тюлень довольно захохотал.
За окном хлюпала весна. Возбуждение ребят, казалось, передалось и на улицу. Стайка орущих воробьев прилетела на тополь за окном и, отчаянно бранясь, принялась выяснять отношения. Заинтересованная, но грустная сорока, села поодаль, и, помахивая длинным хво-стом, словно воду из колонки качала, выкатила на забияк любопытный глаз. Тотчас в ее сторо-ну ринулся всклокоченный воробей. В запале он летал вокруг сороки, передразнивал ее и говорил ей всякие гадости. Наконец, оскорбленная птица снялась с ветки и полетела, вероятно, в то место, куда послал ее нахальный воробей. А тот вернулся к своим и тут же включился в общую свару.
; Совсем как Ершик! ; подумала Вера Боброва, и перевела на Вовку взгляд. Ершу до во-робьев дела не было. Высунув от усердия язык, он рисовал на промокашке деревянный плот, похожий на нефтяную платформу. Сейчас даже его сердечные переживания ненадолго отошли на задний план. А Вера все больше и больше понимала, что Вовка еще ребенок, и ее нежность к нему ; скорее забота старшей сестры. Вовка был по жизни один, и, кто знает, когда еще станет настоящим мужчиной. Ну, хотя бы таким, как Карманов. И она неожиданно обернулась на Саньку.
Прозвенел звонок. Все бросились собирать портфели, несмотря на то, что педантичная «немка» еще не сказала на прощанье классу свое картавое ауфвидерзейн.
Каботажное плавание получило почти полное одобрение малого совета. А Вера, ну что ж, у Веры зато теперь будут возможности остужать свои скептицизмом горячие головы. Пред-приятие оказалось делом нелегким. Это ведь сначала кажется: пойди в лес, сколоти плот, да плыви себе куда река несет. Но ведь мало в лес собраться. Для этого нужно снаряжение, ин-струмент, собрать все необходимое, найти в лесу подходящие деревья, спилить их и притащить к реке. Бревна надо было чем-то скрепить, и одних веревок для этого было мало. Одним сло-вом прибрежное плавание требовало изрядной подготовки. А тут еще неприятность.
; Вот что, мужики ; начал Карман, ; весь класс уже в курсе, что мы что-то затеваем. ; Шушукаются, подмигивают, мол, примите и нас в компанию? Этот случай с утюпинской платиной всех свихнул с ума. Думаю, что и вокруг все думают, что мы ищем клады. Мне кажется, что скрыть наш поход вряд ли удастся. Давайте думать, что делать дальше?
 Думать обещали все – однако почему-то не думалось. Наконец, Пушков внес глобальное предложение. Обычно он больше делал, чем говорил, и вот на тебе – сподобился. Сняв боти-нок, он вытряхнул оттуда оттаявший апрельский камушек и вдруг произнес:
; А может, всем классом поплывем?
 Совет возмущенно ахнул. Но Шурка был не так прост и, предвидя подобную реакцию, пояснил:
; Нам-то чего? Плывут себе, и плывут. Они в поход пошли отдохнуть, а мы в экспеди-цию – искать маточку! И плот тогда быстрее построим.
; Вот это да! ; восхитился Ерш. ; Ты Шурка – голова! Нам народ не помеха – зато сила халявная. Будет кому бревна таскать. Я, например, тяжелое носить не могу – хилый я! Вовка оглянулся, но Веры рядом не было.
; Удружил Шурка! ; оживился Карманов. ; А я голову себе сломал, как нам все это скрытно провернуть, да только тайно не получается: нам ведь с уроков придется сбегать и у родителей отпрашиваться!
Замечание было справедливым.  Идеальных родителей не бывает. Бывают идеальные де-ти, но это ведь и есть главная беда не идеальных родителей.
О походе решено было оповестить весь класс, не раскрывая его истинной цели. Поэтому после урока немецкого языка, который по расписанию значился последним, Карманов обра-тился к одноклассникам:
; Постойте, ребята не расходитесь – дело есть!
 Предложение от Карманова было необычным, он не был пионерским активистом, и класс заинтересованно затих. Вот тут-то Сашка и закинул удочку. Есть, мол, предложение всем классом сходить в поход вверх по реке Баранче, а оттуда до поселка спуститься на плотах. Новость большинству понравилась. Правда Карманов, как и было оговорено, тут же уточнил, что плот всех не выдержит, поэтому тем, кто не уместится, обратно придется возвращаться пешком. Это несколько охладило пыл, но все же желающих пуститься в поход оставалось немало. Биба и Штукатуров готовы были выступать немедленно. Мышонкины, как на уроке трясли ладошками – мол, и нас не забудьте! И только бывалая гвардия второгодников, взвалив рюкзаки на плечи, дружно потряслись – кто домой, а кто в заводской буфет пить пиво.
Подробности обсуждали долго. Ребята, перебивая друг друга, разбирали все детали пред-стоящего похода, который был запланирован на следующий выходной. Но планы неожиданно изменились.
 На другой день, возбужденный Полунин подошел к Карману и сообщил ему, что Чиптя-сов за новенькую рогатку сообщил ему, что «ашки» на следующие выходные готовят поход на Баранчу.
Сашка задохнулся от возмущения.
; Откуда они узнали про поход? Кто проболтался? И немного успокоившись, добавил: Ну, Чиптяс, быть тебе всю жизнь спекулянтом, и скупердяем, если раньше башку не оторвут! Да что уж теперь! Пойдем, сообщим всем о планах «ашек».
Народ, узнав, что их хотят опередить, встал на дыбы. В классе  висел воинственный гвалт, и возмущению не было предела. Даже пацифист Штукатуров, почесав затылок, веско произнес:
; Узнаю, кто заложил – в рожу плюну!..
 Но криками делу было не помочь, и постепенно все это поняли. В классе повисла липкая пауза. Наконец, Биба не выдержал:
; Нам нужно раньше них успеть – это же наша затея!
; Правильно! ; поддержал его Ершик. ; Вот сейчас только за вещами домой сбегаем – и сразу двинем!
; Ты чего, киселя опился, а как же школа? ; воспротивился Гришка. Это на него было непохоже, но Санин очень хотел, чтобы в поход пошел Мишка, которого выписывали после болезни только на следующей неделе.
; А ну ее к чемару эту школу, ; по-прежнему кипятился Ершик, ; если здесь идеи чужие тырят! Гениальные, между прочим, идеи!
Однако все понимали, что это не выход, поэтому Вовку никто не поддержал.
; Слушайте сюда! ; заговорил мудрый Клепиков. ; Пусть они себе идут, мы все равно их не остановим. Ребята, было, вскинулись, но Витька жестом их остановил. – Здесь либо все потерять, либо выиграть! Надо ашкам предложить соревнование. Вместе на плотах отчалим, а там посмотрим, кто первый до поселка доплывет! И Клепик подмигнул своим сообщникам.
 Те сразу же его поняли. Витька предлагал устроить соревнование и пропустить ашек вперед – пусть выигрывают, а следопыты тем временем будут делать свои дела.
; А если проиграем? ; пискнула Лида Мышонкина.
; Не проиграем! ; воодушевился Ершик. ; Я на корму сяду и ногами так загребу – почи-ще мотора будет!
; Ладно, погоди с мотором! ; остановил Вовку Карманов. ; Мы вечером к рыжему Поне-дельнику сходим и предложим наши условия. Если ашки не согласятся, тогда продумаем другие варианты.
Предложение было принято и, спонтанно образованный большой совет, разошелся по до-мам.
Вечером того же дня скотники Емельян и Тимофей, ни у кого не спросив, запрягли Чуба-рого, чтобы скрытно в сумерках отвезти домой, напиленные из развалившейся заимки дрова. Дрова предназначались для котельных, но кто их считать будет, если воз-два пропадет? Выбор пал на Чубарого, потому что Гришкин отец болел и вряд ли бы уличил скотников в  запарен-ном за ночь мерине. Чубарый брыкался, видимо недоумевал – для чего это его запрягают чужие люди в такой поздний час. Бревна были старыми и рыжими от гнили. Трухлявость была и в душе скотника Емели: столько дров домой привезет, и все на халяву! Вместе с напарником он нагрузил сколько мог. Воз получился огромный. На покатом склоне холма он казался внушительной глыбой, которая вот-вот покатится вниз. Чубарый вздрагивал, упирался ногами и ни за что не хотел идти. Но огромная телега была сильнее, она упорно толкала его вниз, и он каким-то своим лошадиным нутром чувствовал, что это не телега вовсе – а смерть его. Чуба-рый фыркал, косил глазом и, мотая головой, сбрасывал с седых губ клочья желтой пены. Удар кнута по спине подтвердил намерения людей! Выбора у мерина не было. Мерин еще раз вздрогнул, и его лиловый глаз, ненароком попавший под кнут, медленно потек слезой. Про-дляя свою загнанную жизнь, Чубарый присел, а затем, совсем как в юности в последний раз в жизни поднялся на дыбы и пронзительно заржал, как будто песню свою чубарую допел… А может с Баранчой попрощался.

На другой день всем окончательно стало ясно, что причин для уныния нет! Места на реке хватит всем. А когда еще есть соперники – то это вдвойне интересней. Решено было, как и прежде отправиться в ближайший выходной, благо весна была в самом разгаре. Она кипела и пенилась на перекатах, швырялась пригоршнями солнечных зайчиков, дразнила запахами просыпавшейся земли. На взгорках уже просохло, да и в низинах снег лежал не сплошным ковром, а словно больничная простыня – рваная и застиранная, в прорехи которой то здесь, то там с любопытством выглядывали островки совсем еще несмелой зелени. Большой ледоход уже прошел и фарватер Баранчи был чист до самой плотины. Но вдоль береговой линии местами еще блестела рваная кромка льда, которая, словно хрустальная рама обрамляла неспо-койные воды. Недельку еще можно было бы подождать, но горячие головы отметали всяческое промедление.
Большой совет 7Б собирался каждый день и подводил итоги сделанному. А дел было не-мало: запастись провизией, инструментом, гвоздями, веревками – да мало ли что может пона-добиться в таком деле! Ребром встал вопрос семьи и школы. И учителей и родителей нужно было убедить, отпустить ребят в этот поход. Делом это было нелегким, но неожиданно этот вопрос решился сам собой. И помогла в его разрешении школьная вожатая. Та самая рыжая Виолетта, которая не раз уберегала ребят от всяческих глупостей, в то же время вовлекая их в свои фантастические авантюры. Ее мятущаяся душа постоянно жаждала трудностей, а неуем-ный характер помогал создавать их, когда этих трудностей почему;то недоставало!
Выслушав ребят, она раздумывала совсем недолго:
; Очень хорошо! Родителей убедим – учителей обяжем! Организуем массовое мероприя-тие. Привлечем все старшие классы и устроим грандиозные соревнования!
Ребятам стоило немалых трудов, чтобы отговорить ее от этой затеи. Массовость в этом деле была излишней и могла только навредить. В конце концов, условились, что пойдут только два седьмых класса, да и то человек по десять от каждого – плот все равно больше не выдержит.
В целом план выглядел так. Вверх по реке Баранче, километрах в тридцати по руслу реки есть живописное место, называется оно Сухой лог. Здесь река образует небольшой заливчик с пологими берегами и удобным спуском. Ле;са здесь в избытке, поэтому построить плот будет делом несложным. Преимуществом этого варианта было еще и то, что по прямой дороге до Сухого лога всего километров десять-двенадцать. Так что путь туда не занял бы много времени и сил. Такой расклад был вынужденным, поскольку с ночевкой в поход ребят все равно бы не отпустили, а идти вверх по течению реки тридцать километров и вернуться обратно за один день, было делом бесполезным. Тем более, следопыты сумели высчитать, что, судя по карте место, обозначенное крестом, находится ниже Сухого лога, поэтому возражений такой вариант у ребят не вызвал.
Малый совет еще раз собрался накануне. Не хватало только Мишки Ханина – он все еще карантинил, и с этим ничего поделать было нельзя.
; Придется идти без Мишки, ;  начал Карман. ; Думаю, что мы и в неполном составе должны все сделать. Главное, чтобы никто ничего не заподозрил! Даже если что-то заметите – не орите дурниной, а потихоньку скажите, и все, кто будет рядом, помогут. Вера, на тебя большая надежда. Будешь со всей массой ребят, и главная твоя цель ; отвлекать от нас внима-ние.
; А если масса не захочет отвлекаться? – улыбнулась девушка.
; Если ты захочешь, на тебя любой отвлечется! ; как то странно произнес Сашка, и Ершу подумалось, что в этих словах есть какая-то скрытая угроза для него. ; Ты, Витек, возьми компас, может быть, он и есть та самая маточка? Хотя вряд ли, но с ним нам проще в лесу ориентироваться будет!
; А чего искать-то надо? ; вдруг выдал Ерш.
; Да все что угодно! ; поучал Сашка - Мы же не знаем, как выглядит эта маточка.  Может это рисунок на скале, или крест деревянный такой же остроконечный, как мы нашли…
; Часы солнечные! ; вставил Гришка.
; С кукушкой! ; хохотнул Пушков. ; А повезет – могилу Ефремия найдем, или часовню его в чаще заныканую!..
Оставшееся до похода время Вовка Ер шов провел в нетерпении. Как же ему хотелось провести его в лесу. С Верой и пацанами. Он обязательно проявит смекалку и сообразитель-ность. И найдет маточку, как нашел книгу. Только пустите его в лес! В этом Вовка не сомне-вался.
 Как же все-таки долго тянется день с пятницы до воскресенья! Тут хоть слезу пускай – хоть матом ругайся. И закат - гадина, как нарочно уходить не торопится. Повиснет на осине, и наплевать ему на всех. Греть не греет и восвояси не собирается. Вовка даже украдкой петухом петь пробовал – утро уже, мол – пора и честь знать! Но его окаянного разве обманешь?
Собирались еще затемно двумя группами. 7Б класс во главе с Белочкой тусовался в скве-рике у школы. Ашки, с которыми шла Виолетта, толпились на крыльце у парадного входа. Они оживленно переговаривались, пересмеивались и азартно подталкивали друг друга: что, дескать, дадим шороху этой мелюзге, имея в виду соперников, которые надо сказать, большим ростом действительно не отличались.
 Небо было пасмурным и хмурым, и серовато-зеленое здание школы тоже супилось, недо-уменно тараща заспанные окна на всю эту ораву, невесть откуда притащившуюся в такой ранний час да еще в воскресенье.
Виолетта порхала рыжей огнёвкой от одной группы к другой, поминутно интересуясь, взяли ли ребята с собой запасные носки, ложки и бумагу для туалета.
; Взяли, взяли! ; хором отвечали ей из обеих групп. Чтобы окончательно успокоить педа-гога, Полунин с серьезным видом добавлял:
; И бумагу взяли, и комнатные тапки, и подгузник для Ершика – на всякий случай!
 Вовка было всхрапнул, но всеобщий хохот заставил его раззявить рот в улыбке, и сделать вид, что ему тоже весело.
Составы команд были почти одинаковы: ашек было десять человек, а большой совет со-стоял из тринадцати, но поскольку девчонок в команде наших героев было больше – споров по этому поводу не возникло.
Только вышли за поселок – выглянуло солнце. Ура! - дружно заорали акванавты, и те-перь, даже те, у кого еще оставались сомнения, расстались с ними окончательно. Дорога была неровной, но достаточно сухой, поэтому вся компания, обутая в высокие резиновые сапоги, выглядела на ней не совсем уместно. Подошвы бесстыже фыркали, взбивая на взгорках первую апрельскую пыль словно, издевались над глупыми школярами.
Тайга съежилась.
; Человек пришел! – шептала придорожная черемуха.
; Человек пришел! – спряталась ондатра в камыш.
; Человек пришел! – подхватила проворная трясогузка, пытаясь вытащить спрятавшегося в панцирь ручейника.
; Как больно! – недоуменно изумился ручейник.
; Терпи! – наставляла его трясогузка. – Человек пришел, он всех сожрет!
Она деловито ткнула клювом и глупый червяк, так и не успев посмотреть в глаза смерти, ушел в другой мир с ужасной мыслью: Человек пришел!..
Каждый из компании что-нибудь да нес. В рюкзаках лежала немудреная еда, а в мешках и котомках главная надежда – инструмент и крепеж для постройки плавучего судна. На руке Клепикова гордо сиял отцовский компас. Шурка Пушков нес какой-то продолговатый ин-струмент, завернутый в мешковину. На все вопросы о том, что у него за сверток, он перегля-дывался с Кармановым, и неизменно отвечал:
; Придет время – узнаете! Шедшие позади ашки вовсю потешались над Шуркой.
; Да у него там доски – он дом в лесу решил построить! – острила Люська Буркова.
; Точно! – хохотал белобрысый Санька Плюснин. ; Ну да, а в хату Наташку Предохрани-ди позовет!
Сзади дружный хохот. Наташа – была девушкой, о которой  мечтал любой нормальный пацан, но поскольку она до сих пор не определилась с выбором, мечтать о ней разрешалось лишь подкалывая.
Но Пушков невозмутимо шел себе дальше, и никакие насмешки его не трогали. Так про-шло часа три. Дорога все время шла лесом, в котором местами лежал подтаявший снег, и шаловливые ручейки нет-нет, да и перебегали лесную дорогу. Наконец, впереди замаячил просвет. Миновав склон Лысой горы, вьючная экспедиция начала медленно спускаться вниз по распадку. Дорога пошла под уклон, и идти стало легче. До места оставалось всего ; ничего, и, несмотря на усталость, настроение у ребят поднялось. Предстоящий день сулил невиданные приключения, и это невольно заставляло ускорять шаг.
Через полчаса впереди показался Сухой лог – длинный, пологий овраг, который словно след от жирной змеи извивался меж стройных елей. По дну оврага журчал ручей и приглашал спуститься и отдохнуть. Видимо это и намеревались сделать ветреные елки – да остановились на склоне, призадумались: может, вода слишком холодной была, а может, не хотелось им мочить своих зеленых сарафанов. За поворотом мелькнула гладь реки, и уставшие акванавты дружно заорали. Оазис в пустыне не мог бы, наверное, вызвать у ребят таких же эмоций, как знакомая им с детства, игривая Баранча. Кинув жребий, классы определили, кто в каком месте будет разбивать лагерь. Нашим героям достался правый берег оврага, и это им было на руку, поскольку правая сторона была выше, а значит, все ребячьи дела были надежно спрятаны от любопытных взглядов.
Следопыты разбили лагерь, и немного передохнув, принялись за дело. Для начала рас-пределили роли. Ударной силой были строители, поэтому в эту группу вошли Карманов, Пушков, Полунин с Бибой и Клепиков с Саниным. Именно им предстояло сотворить чудо корабельного мастерства, которое приведет их к успеху! Главное в любом деле – люди – поэтому Штукатурова с Ершовым к строительству решили не привлекать. Сашка был медли-тельным, а Ершик – скандальным, а времени на разборки у ребят не было. Поэтому было решено, что Штукатур будет следить за костром, а Ершик вести наблюдение за ашками. И чтобы таким отстранением не спровоцировать Вовку на скандал, Полунин дипломатично назвал его главным разведчиком.
Девчонкам, как всегда досталась роль санитарок и поварих. Впрочем, они с этим не спо-рили, и тут же добросовестно начали хлопотать по хозяйству. Мышонкины пошли к ручью мыть картошку, а Худоярова, Боброва и Предохраниди начали делать ревизию содержимого рюкзаков, вынимая из них все, что было. Ерш был почти счастлив. Он получил почетный титул главного разведчика, да при этом находился рядом с Верой. Сердце его таяло, душа замирала, но глаза все равно выискивали вероятную опасность. Белочка не вмешивалась в ребячьи дела, хотя было видно, что она внимательно за всем наблюдает.
Внезапно за оврагом послышался визг пилы. Ерш взвился свечкой, и кинул остальным:
– Чего это я с вами раскудахтался, ашки уже лес валят! И он тут  же устремился к краю обрыва, намереваясь все разведать и доложить. Ударная группа лесорубов, подхватив орудия труда, также устремилась к лесу.
Для начала нужно было найти подходящие деревья, так называемый сухостой. Упавшие стволы для дела не годились – они были пропитаны талой водой, а для плота нужна была только сухая древесина.
Сухостой долго искать не пришлось. Войдя в лес, ребята тут же начали натыкаться на вы-сохшие деревья, которые тут и там стояли посреди пробуждавшегося от спячки леса. Через несколько минут все встало на свои места. В чаще визжали пилы, и стучали топоры, на полян-ке полыхал костер, и запах едкого смолистого дыма с особой силой подчеркивал романтику всего происходящего.
Мышонкины мыли в реке картошку. Вода была студеная, и сестры поминутно засовыва-ли озябшие пальцы себе подмышки, чтобы хоть немного их отогреть. Штукатуров ломал дрова для костра. Топора ему не досталось, поэтому приходилось обходиться своими силами. В ход пошли и руки и ноги. Тонкие сучья он ломал через колено. Но поленья потолще, сопротивля-лись Сашкиным усилиям. Тогда Штукатур любовно укладывал упрямцев на поваленный ствол и обрушивал на них свое тело.
В лесу также кипела работа. Пушков с Кармановым валили деревья. Клепиков с Полуни-ным их пилили на бревна, а остальные, вооружившись топорами, обрубали сучья. Стволы выбирались не очень толстые, с таким расчетом, чтобы их можно было донести до берега. Все было продумано и оговорено десятки раз, поэтому работали споро и молча.
А вот в разведке дела обстояли иначе. Дотошный Ерш, расположившись на вершине оврага, долго рассматривал противоположный склон и, наконец, решил, что «отсюда ни фига не видать!» Ему очень хотелось отличиться перед одноклассниками, еще больше перед Верой Бобровой, поэтому он искал только случая. Но соперники устроили свой лагерь в лесу, поэто-му деревья скрывали их от посторонних глаз. Однако Ерш считал себя хорошим разведчиком, поэтому решил во что бы то ни стало подобраться к лагерю неприятеля. Чтобы это сделать, нужно было подняться вверх по склону и там, перейдя овраг, зайти к лагерю с фланга.
По  спокойной воде залива бежала водомерка. Для ее прогулок время было еще холодное! Отталкиваясь от воды несмелыми ногами, она шарахалась то вправо, то влево. Глупая голова не знала, куда их направить, и беспутное насекомое опрометчиво приближалось к стремнине, а значит к гибели. Вовка бросил в воду камень. Волна подхватила водомерку и бросила ее к берегу, туда, где было спокойнее и безопаснее. Насекомое на мгновенье замерло и, стрельнув конечностями, упрямо понеслось туда, куда ему было совсем не нужно… Придурошная! – подумал Ершик, он поднялся и пошел вверх по склону, где его никто не ждал.
Разведчик перебрался на другую сторону оврага и начал осторожно подкрадываться к то-му месту, с которого доносились звуки топора. Стараясь не наступать на сухие ветки, он на цыпочках пробирался вперед, предусмотрительно огибая редкие островки снега, чтобы не оставлять следов. Время от времени под ногами предательски чавкало. Вовка замирал и, воровато оглянувшись по сторонам, продолжал двигаться дальше. Кругом было безлюдно, и только подснежники, местами попадавшиеся ему на подсохших полянках, о чем-то застенчиво перешептывались. И так безнадежно пытались прикрыть коротенькими платицами свои непомерно длинные стебельки.
Вскоре среди деревьев замелькали силуэты. – Трудятся! ; удовлетворенно подумал Ершов и взял еще левее, чтобы поближе подойти к соперникам.
Весь лагерь был как на ладони. Посреди поляны полыхал костер. Вокруг него деловито сновали девчонки, поминутно добавляя что-то в булькающий на огне котелок. –  Кулеш варят! ; со знанием дела определил Вовка. Он и сам нередко дома кашеварил, и кулеш, пшенная каша с салом и луком, была одним из его любимых блюд.
Главная повариха ашек ; Люся Буркова ползала на коленях по еловой подстилке тут же сварганенного стола и что-то на нем раскладывала. За костром следил Кирюха, вытирая то и дело выступавшие от дыма слезы. Чуть дальше у самой воды лежало несколько свежеспилен-ных бревен, на одном из которых отчетливо виднелась надпись: «Дракон». Над бревнами подсолнухом светилась рыжая голова Сашки Понедельника, рядом суетились Плюснин и Летягина, связывая между собой стволы пеньковой веревкой. – Ни фига себе! У них и девчон-ки плоты вяжут! Из леса раздавался стук топоров: видимо там все еще шла заготовка недоста-ющих бревен. – Так-так! ; ухмыльнулся Ерш. – Какую бы диверсию вам сейчас устроить?
И тут фортуна от него отвернулась. Что-то тяжелое упало ему на плечи и крепко прижало к земле.
; Сюда, сюда! ; орало тяжелое сверху. Голос был противный и поразительно напоминал фальцет Чиптясова.
 Посмотреть на переполох сбежались все, кто был поблизости.
; Ребята, глядите – мы шпиона поймали! ; надрывался Чиптяс.
Поверженный Ерш лежал на мокрой лесной подстилке и поразительно напоминал своего речного собрата. Глаза его были выпучены, а жабры судорожно хватали воздух. Сверху над ним сидели Пудов с Чиптясовым и злорадно посмеивались.
; Что тут у вас стряслось? ; спросил подбежавший Понедельник.
; Да вот, Саня, шпиона поймали, ; тараторил Колька Пудов, ; высматривал что-то, вы-нюхивал!
; А я на него с дерева кэ-эк рухну, ; вторил ему Чиптяс, ; из него и кишки вон!
 Сказанное походило на правду. Ерш задыхался, и было похоже, что кишки ему и вправду выпустили.
; А ну-ка отпустите его немедленно! ; подлетела к Пудову вожатая. ; Вы же его задуши-те!
Замечание было своевременным. Еще немного и Вовка и вправду бы задохнулся, поэтому можно сказать с уверенностью, что от нечаянной смерти Ерша спасло доброе рыжее чудо по имени Виолетта!
Вовка сел, продолжая бестолково вращать глазами. Он никак не мог взять в толк, что же с ним произошло.
; Ты чего тут делаешь? ; сжав маленькие кулачки, подскочила к нему Буркова.
; Грибы искал! ; привычно соврал Вовка.
Раздался хохот.
; А ягоды не пробовал? ; издевался Чиптясов. ; Какие тебе грибы весной?
; А чего вы ржете? ; заводился приходящий в себя Ершов. ; А сморчки – не грибы что ли?
; Сам ты сморчок! – мрачно, но с подъемом констатировал Плюснин. ; Сейчас мы тебя по законам военного времени зажарим как сморчка на палке.
; А может и не только зажарим! ; пообещал рыжий Понедельник.
И, судя по всему, не сладко бы пришлось Вовке, если бы не сердобольная вожатая.
; Надо Ершова отпустить! ; негромко, но твердо заявила она.
Тут поднялся гвалт.
; Как отпустить! ; вопил Чиптяс. – Он у нас все высмотрел и теперь своим разболтает.
; Как пить дать! ; подтвердил Пудов. – Он же натуральный шпион, а шпионов в тюрьму сажают!
; Да что он может рассказать, – не сдавалась Виолетта, ; вы же еще ничего не построили!
; Когда построим – поздно будет, тогда его расчленить придется! ; ввернула кровожадная Буркова.
Вовка съёжился…
В конце концов, аргументы Виолетты, если всех и не примирили, однако помогли найти компромисс. Решено было отправить Ершова восвояси через ручей оврага, предварительно завязав ему глаза. Рыжий Сашка напоследок так и сказал: отпустите, мол, Ерша поплавать! Пудов ему подмигнул – намек, дескать, понял! Он подхватил под руку ничего не подозревав-шего Вовку с натянутой на глаза его же собственной шапкой. За левую руку Ерша уцепился Чиптяс, и они повели пленного по пологому склону оврага. Виолетта решила пойти вместе с ними в качестве парламентера, намереваясь и дальше соблюдать женевскую конвенцию о правах военнопленных.
Подойдя к ручью, она попыталась забрать разведчика у конвоиров, но неумолимый Пу-дов, ловко подставив ногу, толкнул ошарашенного Ерша прямо в журчащие воды.
 Тот было попытался сохранить равновесие, и пробежал несколько шагов до середины протока. Но здесь половодье было настолько впечатляющим, что несостоявшийся диверсант, утробно хрюкнув, устремился прямо в освежающие объятия весенней воды. Вода была совсем неприветливой. Она, словно не родного заключила Вовку в свои объятия. Шапка плыла молча и плакала. Ершов взвыл и вместе с огромной волной выбросился на противоположный берег. Ручей на мгновенье обмелел, но тут же наводняясь, бережно понес в ладонях смытую с берега прошлогоднюю листву, валежник, и старую шапку-ушанку незадачливого разведчика.

Глава восемнадцатая.
Дела мокрые, невеселые.

Лагерь следопытов жил своей жизнью. Во время короткого перерыва Карманов собрал малый совет и уточнил задачу. А задача была такова. Нужно было сделать плот, который бы выдержал только семерых разведчиков – поскольку всех ребят из класса на плоту все равно было не разместить. Зато любой непосвященный на борту мог только помешать их поискам. По расчетам ребят крест на карте обозначал место километрах в пяти-восьми ниже по течению, поэтому им предстояло вначале изобразить соревнования на плотах, чтобы усыпить бдитель-ность ашек, а затем, отстав от соперника, начать скрупулезные поиски. Солнце еще не перева-лило за полдень, а бревна для плота были уже заготовлены. Благоухая свежими опилками, они лежали на берегу и смотрели на ребят с таким же умилением, с каким, наверное, Буратино наблюдал за папой Карло в момент своего рождения.
Вдруг Гришка, тащивший на пару с Клепиковым крепежную жердь, резко замедлил шаг и встал как вкопанный. Витьку качнуло, и он недовольно буркнул:
; Ты чего, уснул что ли?
Но Санин молча указал Клепику на соседнее дерево.
Витька посмотрел на старую сосну и увидел на стволе вырубленный очевидно топором, косой крест.
; Андреевский крест.
 За долгую зиму ребята успели узнать многое из того, о чем раньше и не подозревали. Бросив ношу, они кинулись разыскивать остальных. Вскоре к дереву подоспел почти весь малый совет. Витька нервничал, а Гришка гордо сиял, как бюст вождя в апреле, поскольку перед днем рождения Ильича, памятник всегда отмывали мылом.
; Вот он крест! ; зашипел Санин. ; Видите, зарубки уже давно сделаны, поэтому заплыли смолой. Остальные внимательно рассматривали находку, похожую на косой андреевский крест. Полунин даже пощупал его и согласился, что зарубка старая. И только Пушков стоял в стороне и снисходительно усмехался.
; Ты чего, Шурка? ; обратил на него внимание Клепиков.
 Пушок небрежно цикнул через зуб, и категорично заявил:
; Ерунда все это! Такие зарубки лесники делают, когда отмечают деловой лес. Вон там, на прогалине сосну видите – на ней такой же крест, я его еще раньше заметил.
Все посмотрели в ту сторону, куда указывал Шурка, и вынуждены были с ним согласить-ся. Тревога была ложной, и разочарованные следопыты отправились по своим местам…
В это время вожатая привела в лагерь понурого диверсанта Ершова с подмоченной во всех смыслах репутацией. Вовка на мир смотреть не мог. Память о своем провале выносила ему мозг, а мысль о том, что его сейчас видит Вера, была мучительна и безнадежна.
Белоногова, как ни странно встретила это событие без паники и суеты.
; Раздевайся скорее, Ершов – сушить тебя будем! ;  твердо сказала она и подтолкнула Во-вку к костру.
Мнения у костра по инциденту разделились. Некоторые предлагали наказать Ершова, другие горели жаждой мести к соперникам.
Сам Ершик ничего не говорил. Его истерзанная душа обиженно сопела, а продрогшее те-ло, завернутое в старенькое одеяло, молчаливо кричало о том, что даже самая страшная кара не смоет Вовкиного позора. Мокрая одежда разведчика висела тут же на колышках и, соглашалась со своим хозяином, источала клубы пара и зловония. 
Вера Боброва к Ершову не подошла. Женское чутье подсказывало ей, что Вовке сейчас это не нужно. Мышонкины и Предохраниди суетились вокруг диверсанта, пытаясь хоть чем-то облегчить его участь. Наташа, мечтая о карьере доктора, взялась лечить разведчика, прихватив для этого походную аптечку. Но ассортимент ее был не велик. Аптечка предназначалась для ликвидации травм, поэтому ее содержимое состояло из бинтов и ваты. Кроме них в коробочке лежал йод, зеленка и нитроглицерин. От чего эти таблетки, Предохраниди не помнила, а спрашивать об этом у кого-либо для будущего доктора было не солидно. Это, наверное, на крайний случай, и тут же решила, что такой случай уже наступил. Решив накормить Ерша загадочными таблетками, она открыла пузырек. Но на все уговоры, съесть хотя бы одну, тот упрямо сжимал губы и мычал. Видно не хотел Вовка умирать до срока!..
Но Предохраниди была упертой. Убедившись в бесполезности уговоров, походный эску-лап попытался сменить пероральное лечение на наружное. Наташа вдруг вспомнила, что йодом делают согревающую сетку, нанося раствор на пораженное место. Но возможные пора-женные места Ерш скрывал под одеялом и наотрез отказывался показывать, поэтому, не до-бившись понимания, доктор нанесла йодную сетку на единственном открытом участке ерши-кова тела – лбу. Вовка уже не сопротивлялся, понимая, что так он скорее избавится от назой-ливой одноклассницы.
Лагерь готовился к обеду. От костра заманчиво тянуло дымком слегка подгоревшей каши. Звякали миски, и от наскоро сооруженного стола исходил сводящий скулы запах соленых огурцов. Даже увлеченные работой ребята с плохо скрываемым нетерпением стали посматри-вать в сторону костра. Наконец, все было готово.
; Идите обедать! ; махнула рукой Лида Мышонкина, и вся команда с удовольствием рас-селась вокруг импровизированного стола.
Молодой аппетит отдалил на время все другие дела и превратил время в бесконечную, упругую череду удовольствий.
Что может быть лучше, чем, поработав в лесу, отрезать от буханки солидную горбуху, нанизать ее на прут и слегка поджарить на румяных углях костра. Затем посолить и положить на нее изрядный шмат сала, пахнущего чесноком и тмином, покрыть все это половинкой соленого огурца, сыпануть сверху горстку нарезанного зеленого лука, и, остановившись, глубоко вдохнуть... Откусывать все это маленькими кусочками и жевать неторопливо, трепеща от удовольствия, когда все эти ингредиенты, смешиваясь во рту, приводят в восторг всю твою систему пищеварения. А потом для разнообразия черпануть ложку с верхом дымящейся пшен-ной каши и жевать себе, жевать – ровным счетом ни о чем не думая.
; Когда вырасту – геологом стану! – с набитым ртом промычал отогревшийся Ершов. ; Геологи всегда кулеш на костре варят, я про это в книжке читал. Найду золотое месторождение – и снова на подсобное вернусь!
; А я когда вырасту, поваром пойду! ; твердо пообещал Штукатуров. ; Каждый день себе такую кашу буду варить!
Сашку можно было понять. Девчонки, увлеченные контуженым Ершом, на время забыли о котелке с кипящей водой. Штукатур такого безобразия допустить не мог: обед для него был важнее, чем поруганная честь Вовки Ершова. Поэтому доваривать кашу ему пришлось самому вот этими пухлыми, перепачканными сажей руками.
Каша получилась отменной. Правда она снизу пригорела, была изрядно пересолена и по-лучилась полусырой: Сашка по неопытности насыпал в котелок столько крупы, что та, мгно-венно сглотнув воду, полезла через край в поисках хоть какого-нибудь водопоя. Штукатуров вынужден был отчерпывать настырную кашу в ведро, для чего из него пришлось потихоньку вылить в кусты только что заваренный чай. – Ничего, – уговаривал себя Сашка, – зато каши два ведра будет! И теперь уписывая за обе щеки свое кулинарное чудо, он закатывал глаза и старался не смотреть на товарищей. Но никто его и не думал упрекать. Все ели молча.
Первой заговорила Белоногова. Она впервые увидела Ершова после Наташиного лечения и удивленно захлопала глазами:
; Вова, откуда у тебя такой синяк?
Лоб у Ерша и вправду был иссиня-желтый и напоминал подмороженный лимон.  Все за-хохотали.
; Это не синяк, а Наташкина процедура, а иначе она грозилась меня отравить какими-то таблетками…
 В полупросохших сапогах, завернутый в одеяло, Вовка походил сейчас на захудалого де-ревенского попа, которому какой-то местный балда надавал от души щелбанов .
; Чего ржете! Вот помер бы я, кто бы вам тогда рассказал про ашек? И Вовка поведал все, что успел увидеть в лагере соперников. Самое первое – это то, что противник уже строит плот. Это так возбудило команду, что Биба подхватился и тут же предложил:
; Айда и мы скорее строить, чего расселись?
; Не суетись! ; остудил его Пушков. ; Нам нужно быть к двум часам на старте, так что у нас уйма времени!
Шурка был главным на верфи, и его авторитет подвергать сомнению никто не собирался.
; Что ты там еще видел? ; поинтересовалась Предохраниди.
; Плот у них «Драконом» называется!
; Вот это да! А как же мы свой назовем?
 Давайте назовем его «Дунканом», как у Жюля Верна! ; предложила Нина Худоярова. Нина была девочкой начитанной и романтичной. Ее единственную в классе никто не называл Нинкой, а тот, кто пытался – тут же наталкивался на пристальный взгляд ее выразительных глаз. Для всех она была Ниной, в крайнем случае ; Худояровой.
; Нет, давайте лучше «Верным» назовем, как на  военном флоте называют! – загорелся Полуня
; Правильно, давайте Верным! ; захлопали в ладоши Мышонкины.
; Ну да! ; по обыкновению съязвил Гришка. ; Сначала Верным назовем. Потом на цепь посадим, и лаять научим!
Но Пушков с Кармановым видимо уже решили этот вопрос, поэтому они тут же постави-ли точку.
; Плот будет называться «Каботаж»!
; Ой, а что это такое?..
Название понравилось всем, кроме девчонок, но они сейчас особо в расчет не принима-лись.
; Ладно, пошли работать! ; заключил Карманов, и вся компания дружно двинулась к ста-пелям.
Строить плот – дело ответственное! Напиленные бревна нужно было уложить в ряд и сшить между собой поперечными жердями. Самое главное, чтобы вся конструкция могла выдержать любые катаклизмы. Шурка играючи работал молотком. Сегодня был его день -сегодня он был в центре внимания!
Плот получился загляденье. Восемь бревен в поперечнике были крепко связаны и каза-лись одним целым. Шурка начал многозначительно развязывать свой загадочный сверток, и вскоре достал оттуда два коротких крепких весла.
; Ура! ; заорал Ерш! ; Чур, я буду грести!
; И куда ты грести собираешься? ; хохотнул Пушок.
; Да хоть куда! ; бесшабашно ответил Вовка. Он снова был в ударе, и его энергия била через край. Но грести такими веслами было неудобно и Пушок отводил им другую роль!.
Плот – конструкция неповоротливая, его веслом не разгонишь! Эти весла были предна-значены не для гребли, а для управления. По замыслу Пушкова, поставленные одно впереди, другое сзади, они легко могли разворачивать плот в любом направлении. Когда все поняли что к чему, Шурка стал по-настоящему героем. Каждый предлагал себя в качестве рулевого, однако было видно, что у Пушкова на этот счет уже есть свои соображения.
До отплытия оставалось немного времени, и команда ринулась обживать свою шхуну. Все получилось так, как и было задумано. Плот легко выдерживал семерых, но на него пред-стояло еще погрузить вещи и инструмент, поэтому было решено, что поплывут инициаторы похода, а остальные налегке отправятся обратно пешком.
Кроме бравой команды, на палубе была еще одна достопримечательность. На длинной мачте трепыхался корабельный флаг – гордость Гришки Санина. На тряпице цвета вчерашних щей были нарисованы перекрещенные меч и стрела, которые Гришка из-за  отсутствия явного таланта изобразил весьма условно. Издали это напоминало что-то очень знакомое: не то серп и молот, не то раздавленного клопа… И то и другое для ребят выглядело привычно! Главное нужно было это хоть как-то назвать! Наконец, Штукатуров определил: «Стригущий лишай»! Название, хоть и не понравилось, но намертво приклеилось к судну, и оно из гордого» Кабо-тажа» как-то незаметно превратилось в  «Лишай».

Биба и Штукатуров уныло наблюдали с берега за предстартовыми приготовлениями. Им было грустно. В душе каждый из них надеялся, что, не смотря ни на что, их тоже возьмут в плавание, однако чуда не произошло.
Сашка Штукатуров расстроился больше всех! По природе он был застенчивый, друзей у него не было, и, попав на такое мероприятие, он впервые почувствовал себя кому-то нужным. На глаза его накатилась предательская слеза. Он, как варан, ловко слизнул ее со щеки и, не подавая вида, направился вдоль берега.
Льда на реке не было, и островки прошлогодних отмерших водорослей напоминали спи-ны диковинных животных, мирно пасшихся у самого уреза воды. Ручей, который впадал в реку Баранчу, неторопливо журчал, приглашая отдохнуть. Он зудел и зудел, будто от того, примет ли Сашка его приглашение, зависела его судьба.
Говорят, что японцы любят у воды отдыхать. Очень их эта стихия занимает: сядут у ручья и сидят часами, не двигаясь, а ручей этот мысли им всякие японские навевает. Но Штукатуров этого не знал. Подошел к ручью, зачерпнул ладонью, и никаких японских мыслей у него не появилось. Разве что журчание воды в кусты позвало. Самураи, видимо, по-другому устроены, а Сашкин организм точно ему подсказывал, какие мысли может навевать журчащий ручей.
Идет Штукатуров по краю залива, и вдруг видит на поверхности какое-то движение. За-тем вода в заливчике забурлила, закипела, будто кто снизу костерок разжег. Сашка, было, попятился, но любопытство взяло верх. Что это за шушера там барахтается? Подкравшись поближе, парень увидел внизу у самого дна какие-то длинные тени. Сашка не был рыболовом, но, как всякий живущий у воды сразу смекнул – щука! У нее сейчас нерест! Он подкрался поближе и замер. Тени внизу колыхались и двигались. Тут уж Штукатуров не выдержал. Инстинкт охотника победил в нем, и он, не раздумывая, подхватил валявшуюся рядом сухую лесину и силой ударил ей по воде. Потом еще и еще раз. Когда рябь успокоилась, на поверх-ность всплыла большая рыбина с белым чешуйчатым брюхом. Сашка прыгнул в воду и, схва-тив добычу, потащил ее на берег. Щука, была живая, хоть все еще и оглушена. Она извивалась и хлопала по воде хвостом. Штукатуров не зря был в школе отличником, он мертвой хваткой держал рыбину позади головы, и выпустить ее из рук не заставила бы его даже двойка в четверти.
Добыча оказалась достойной. Сашка шел к лагерю в надежде на похвалу. Рыба волочи-лась сзади  и все время норовила выскользнуть.  Ребята встретили его с восторгом. Они трога-ли рыбину руками и восхищенно охали.
– Ну, Штукатур, ты дал! Такой рыбины я в Баранче никогда не видел! ; восхищался Кар-манов, а поскольку он был заядлый рыболов, ему можно было верить.
– Не мог раньше притаранить, мы бы уху из нее сварили, а теперь не успеем. Санин был явно расстроен.
 Но Сашка чувствовал себя на вершине славы. Никогда раньше в жизни он не испытывал столько внимания к себе, сколько за сегодняшний день. Прежние обиды забылись, и он очень хотел сказать что-нибудь приятное. Всем! Сразу! И очень много!..
Но вместо этого вырвалось:
; Я с вами пойду! Пусть я жирный боров, но я вас не брошу! Вы по реке поплывете, а я по берегу побегу. Может быть, вам какая-нибудь помощь понадобится – а я вот он – тут как тут!..
Ребята переглянулись,  и промолчали.
Неожиданно идея понравилась и Ваське Бибе. В плавание его тоже не брали, и он живо сообразил, что, двигаясь вслед за плотом по берегу, он тоже будет в гуще событий…
 Тут уж заговорщики скисли. Перспектива постоянного надзора ничего хорошего им не сулила, однако запретить ребятам следовать за плотом, тоже было нельзя. Заподозрив что-либо, те могли установить за ними скрытое наблюдение, а это было еще хуже.
; Ладно, ; махнул рукой Клепиков, ; пусть бегут! Там бурелом повсюду, болотина, да скалы – к берегу им будет все равно не подобраться!
Плот стоял у берега, выражая полную готовность отправиться хоть в кругосветку. На бе-регу его провожали девчонки и классный руководитель, Биба с шестом и Штукатур со щукой. Они махали руками и желали ребятам удачного плавания.
На палубе деловито сновал экипаж, который укладывал инструмент и вещи на возвыше-ние посреди плота. Затем все укрыли куском брезента. Передним веслом управлял Пушков, задним Полунин, Карманов стоял посреди палубы капитаном и сурово оглядывал свою коман-ду. Трое матросов Витька, Гришка и Вовка, вооруженные шестами находились тут же и были готовы выполнить любое приказание.  Вера Боброва сидела на сделанной для нее табуретке и просто улыбалась! Мышонкины на берегу прыгали от радости. Им тоже очень хотелось по-плыть на плоту.
– Почему вы берете только Веру? – еще раз спросила Белоногова. 
– Потому что нам нужен хороший лоцман, – смеясь, ответил Полуня. – Удачной дороги! «Лоцман» достал перочинный нож, и легко перерезал веревку. Плот отчалил от берега.
  Вскоре показался соперник. На огромном плоту из десяти толстых бревен уместилась вся команда ашек, и было похоже, что место у них еще оставалось. Виолетта не решилась плыть и теперь присоединилась к тем, кто отправлялся пешком. Рулевых весел у соперников не было, и это было еще одним отличием «Дракона». Плоты вынесло на стремнину, прижало бортами друг к другу, и понесло вниз по течению. С берега их провожали дружные возгласы болельщиков.
 Лидер определился на первом же повороте. «Дракону» удалось опередить соперника, по-тому что шестов  в команде у него было больше. Теперь его экипаж отчаянно вопил и корчил рожи отстающим. Такое положение вещей почему-то расстроило команду «Лишая». Плавсо-став лез из кожи, чтобы догнать соперника, несмотря на то, что это не входило в его планы. Наконец, Карманов взял себя в руки и скомандовал:
; Все, мужики – табаним!
Ребята послушно направили плот к берегу и остановились. Нужно было дать сопернику возможность уйти вперед насколько это возможно, и уж затем спокойно продолжить плавание. Минут через десять Сашка все же не выдержал:
; Трогаем! Рты не разевать! Смотреть во все стороны! Видеть даже то, что скрыто за ска-лами!
Команда кивнула. Роли были давно распределены, и каждый знал свой сектор обзора.
Плавание было бесподобным! По берегам тянулись  удивительные пейзажи оживающей природы. Безлистые заросли кустарников, местами тронутые пушистыми шапками распустив-шейся вербы чередовались с огромными валунами. Валуны сменялись болотцем или оврагом с островками снега и задорными ручьями, впадающим в Баранчу. Ребята знали, что дальше местность будет каменистей, и начнутся скалы. Именно там, по их мнению, должна находиться загадочная маточка, ради которой они и затеяли весь этот грандиозный поход.
Вскоре команда поняла, что два весла для плота многовато. Рулевые не могли оценить усилия друг друга и норовили сделать гребок посильнее, отчего судно рыскало из стороны в сторону и постоянно норовило уйти с течения. Поэтому решено было оставить одно весло на носу, а второе сняли и закрепили в специальном гнезде.
«Лишай» плыл по течению Баранчи, слегка покачиваясь и поскрипывая на перекатах. Вовка Ершов, взобравшись на перекладину мачты, орал походную,  и не очень похабную песню. За кормой журчала река, и все шло, казалось, по плану, но эпизод с обогнавшим ребят соперником все-таки омрачил начало плавания.
; Эй, на судне! ; послышался вдруг крик с берега. – Давайте, поднажмите!
Все повернули головы и увидели Бибу и Штукатурова. Они сократили путь на повороте и теперь поджидали «Лишая», сидя на камне. Остановиться плот не мог и, проплывая мимо, ребята помахали рукой, а Гришка все же успел прокричать:
– Где «Дракон»?
; Там! ; неопределенно махнул рукой Биба. Плот продолжил плавание, а Васька с Саш-кой, верные своему обещанию, дружно потрусили вслед. Вещей у них не было, инструмент плыл на плоту, и только Штукатур нес в руках здоровенную щуку, с которой так и не захотел расстаться. Рыбина поминутно выскальзывала у него из рук, но рыболов не сдавался. Он отломил ивовую ветку и сделал из нее кукан, просунув конец прута, рыбе под жабры. Но нести ее на кукане было тоже неудобно. Рыбина была скользкой. Она подпрыгивала на  Саш-киной спине и игриво шлепала хвостом по его откляченной заднице.
Плот двигался дальше. Река Баранча и впрямь оказалась извилистой. Она, как ветреная девица виляла бедрами и не давала расслабиться. Опасность появилась внезапно. Впереди зашумела вода, и ребята даже при их небольшом опыте почувствовали, что там крутой пово-рот. Вынырнув из кустов, Баранча вдруг резко забирала вправо и устремлялась в узкую прото-ку между двумя скалами. Перед виражом, как и водится, искрилась песчаная коса, на которой, зацепившись углом за берег, сидел на мели Дракон. Его бравая команда, ругаясь и кряхтя, тщетно пыталась сдвинуть свой корабль на воду.
;Ура! ; заорал Ершик и, вспомнив свой недавний позор, добавил. – Так вам и надо, мала-хольным!
Кривляясь, он хотел издевательски помахать неудачником шапкой, но вовремя вспомнил, что потерял ее во время своего купания в ручье.  Он оглянулся на Веру, но та смотрела в другую сторону.
Ситуация была нештатной, ребята вовсе не собирались никого обгонять, но несмотря на это на душе у акванавтов потеплело.
Плот благодаря Пушкову плавно вписался в поворот и устремился в протоку.
; Ну, что, теперь вы поняли? ; убеждал всех Полунин, пытаясь перекричать поток.  ; Ес-ли бы у нас не было весла, мы тоже бы на мель сели!
Команда весело провожала обездвиженный плот соперника и ликовала. Назад смотрел даже Пушок и потому новую опасность заметил поздно: поперек реки висела поваленная ель, и внимательный взгляд заметил бы свежий спил у ее основания. Опушенные зеленой хвоей ветки были совсем свежие. Дерево висело над рекой, зацепившись верхушкой за другой берег, и его ствол располагался метрах в двух от поверхности, однако огромные свисавшие до самой воды ветки могли насести ощутимый урон всей команде. Заметив, наконец, опасность, руле-вой направил судно вправо – туда, где находилась верхушка, и просвет между ветками и рекой был заметно больше.
; Ложись! ; на всякий случай заорал Шурка, привлекая внимание команды.
Никто, конечно, команды не выполнил – а зря! Ребята разом повернулись лицом к опасности, но было поздно. Колючие  ветки ударили хлестко и наотмашь. Пушкова, успевшего плюхнуться на бревна, беда миновала, зато коварная ель с легкостью вырвала носовое весло и сбросила его за борт. Остальную команду опрокинуло навзничь и прокатило по палубе, прямо по залитым водой бревнам. Веру Боброву прикрыл Карманов. Он как заправский капитан уложил ее на брезент в центре. Сам заслонил ее от веток. Никогда раньше лицо Веры не было так близко от его лица. Он почувствовал его тепло и, отведя взгляд, с каким-то удивлением увидел маленькую синюю жилку, которая билась на ее шее…
 Хуже всех пришлось стоявшему на перекладине мачты Вовке Ершову. Встреча с ел-кой в апреле была для него совсем не такой радостной, какой она бывает под Новый год в клубе. Колючие лапы так ударили опешившего Ерша, что он, не успев даже испугаться, резво сиганул в реку. Вслед за ним, жалобно скрипнув, за бортом оказалась мачта. Все произошло мгновенно. Плот продолжал двигаться дальше, и уплывающая за кормой мачта успела лишь махнуть ему напоследок своим намокшим флагом с изображенным на нем стригущим лишаем.
Вовка Ершов, снова оказавшись в воде, сразу понял, что спасать его никто не станет. А самое главное, на плоту уплывала его самая сокровенная мечта. Он поспешно поплыл к берегу и вскоре почувствовал дно. Вовка сразу приободрился и, надеясь внести еще хоть какой-нибудь вклад в общее дело, бодро крикнул уплывавшим ребятам:
; Пока, мужики! Не дрейфьте, я задержу ашек! Я им такое устрою!..
Он выбил зубами барабанную дробь и резво поскакал к берегу.
В это время сопернику удалось снять плот с мели. Изрядно промокшая команда, с ожив-ленными возгласами рьяно взялась за шесты и направила своего гиганта прямо в протоку. Течение здесь было бурным, а дно каменистым.
; Давай, ребята, давай! ; подбадривал экипаж Понедельник. ; Сейчас мы их достанем!
Осадка у «Дракона» была значительно больше, чем у его соперника, и это команда почув-ствовала сразу. Пройдя узкое место, плот с разгона ударился о камни, накренился и жалобно заскрипел. Жерди, прибитые поперек бревен для жесткости, поочередно выскочили с наси-женных мест, оставляя после себя лишь точащие шляпки гвоздей. Тахир Хайрутдин, неосто-рожно стоявший на одной из таких перекладин, чтобы не замочить ноги, почувствовал снизу сильный удар. Колени его подкосились, а коварная жердь, подхватила и подбросила вверх. Его недоуменное лицо на мгновенье мелькнуло в воздухе… ; Как на качелях! ; почему-то подумал Тахирка перед тем как нырнуть.
Остальная команда уцелела, но впереди ее ждал сюрприз. Замешательство на перекате со-служило экипажу «Дракона» плохую службу: впереди надвигалась коварная ель, и ребята ее поздно заметили. Плот шел по самой стремнине, именно в том месте, где дерево висело осо-бенно низко. Первым запаниковал Чиптясов.
; Полундра! ; заорал он, как заправский матрос, бегая от борта к борту.
 Опасность осознали все. Понедельник, чувствуя, что беды не миновать, побагровел и внушительно рявкнул:
; Ложись на бревна! Это было единственно правильное решение, но с ним согласились не все. Заставить себя лечь на залитый водой  холодный плот мог далеко не каждый. Девчонки запаниковали. Чиптясов, схватил свой шест и попытался изменить траекторию движения судна. Он воткнул палку в илистое дно и уперся в борт. Результата не последовало, однако его усилия все же даром не прошли. Шест под Серегиным напором уходил все глубже в грунт и вскоре засел там намертво. Плот продолжал плыть, поэтому Чиптясу пришлось быстро прини-мать решение. Времени у него было в обрез, и он, как это часто бывает, выбрал не самый удачный вариант. Дернув еще раз шест, плаватель вдруг почувствовал, что твердь уходит у него из-под ног. Он посмотрел вниз и увидел беспристрастную поверхность струящейся воды. Корма «Дракона» была от него в полуметре, но Серега, который на физкультуре запросто мог прыгнуть и на пять метров, беспомощно висел на своем месте. Оттолкнуться ему было не от чего., и он прекрасно сознавал, что с этой бесполезной теперь жерди  ему эти полметра не одолеть.
Вместе с тем события развивались дальше. Кое-кто из экипажа лег ничком на бревна, другие уцепились за все, что хоть как-то помогло бы им уцелеть. Девчонки, повернувшись спиной к елке, закрыли руками головы и истошно визжали. Но на раскоряченное поперек реки дерево этот визг никакого впечатления не произвел. Оно нависло над плотом зеленой грома-дой, и его ветки ураганом прошлись по палубе, сметая все на своем пути. Почти весь экипаж Дракона сразу же оказался в воде. На плоту уцелели только Понедельник, Пудов и Плюснин, которые приняли единственно правильное решение – вовремя лечь на залитые водой бревна.
Зато на берегу сразу же стало многолюдно. К первым жертвам каботажа – Ершову и Хайрутдину, присоединилось еще полдюжины. Вскоре, привлеченные криками, на берегу появились Штукатур и Биба, которые, хоть и не видели происходящего, но в душе были довольны, что их одиночество закончилось. Они быстро разожгли костер, и потерпевшие кораблекрушение принялись сушить одежду. Настроение у всех было боевое. Неудача не охладила их пыл, и все были готовы к новым приключениям. Повышению общего тонуса способствовал  Серега Чиптясов, который посреди реки остался висеть на своем шесте. До берега было метров десять, но как их преодолеть? Его мокрые однокашники, стуча зубами, советовали ему спрыгнуть со своего насеста, и вплавь добраться до берега. Но Сереге не хотелось мочить одежду и, легонько раскачиваясь на шесте, он раздумывал о том, как бы ему выйти сухим из воды. – Ничего, я вас всех перехитрю! ; наконец решил он и начал снимать с себя сапоги. План его был прост: он решил раздеться до трусов и перекидать всю одежду на берег. Потом перебраться туда самому и, одевшись в сухое, почувствовать себя героем среди мокрых однокашников.
Сняв сапоги, он один за другим перекинул их на сушу. Дальнейшее раздевание было трудней, но шест Чиптясова был с большим сучком, и это помогало будущему герою в его планах. Упершись ногами в сучок, Серега стащил с себя телогрейку и также отправил ее на берег. Настал черед брюк. Но затея с ними почему-то не удалась. Штаны были легкими и встречный поток воздуха подхватил их и бросил в стремнину проказливой Баранчи. Течение с радостью приняло Чиптясов причиндал и, словно вороватая сорока потащило его в свое гнездо. Серега, не раздумывая, бросился вслед за брюками, но течение было проворней. Пло-хое, как известно, одно не приходит, за ним всегда следует худшее. Как не старался посинев-ший Чиптяс догнать свои брюки, это ему не удалось –  канули его штаны в лету по имени Баранча.
Плот наших героев продолжал лидировать и это, хотя и противоречило планам следопы-тов, почему-то их не огорчало.
; Ничего, ; успокаивал ребят Гришка, – давайте поиграем немножко! Вот начнутся ска-лы, мы ашек сразу вперед пропустим!
Плавание вполне устоялось. Шурка Пушков, управляя плотом при помощи сохранивше-гося заднего весла, делал это небрежно и почти играючи. Часто русло реки перегораживали завалы из бревен и валежника, и команде приходилось на ходу разбирать их, прокладывая себе путь. Баранча в таких случаях довольно ворчала, будто у нее на теле вскрыли нарыв, и облег-ченно несла намокший хлам вслед за уплывающим плотом. В одну из таких остановок плот снова догнали Биба и Штукатур. Им надоело слушать байки у костра, и они поспешили вслед за судами. Труся по берегу, пешеходы всячески поддерживали свою команду, крича ей вслед всякие одобрительные гадости.
; Эй, Полуня, ; орал Биба, ; ты штаны-то закатай повыше, а то гляди, обмочишься!
; И носки тоже сними, ;  вторил ему Штукатуров, – и завяжи их на чубе бантиком!..
; Поцелуй свою щуку в харю! ; беззлобно огрызался Толька, усердно орудуя шестом.
Ходоки остались за поворотом, а ребята начали очередной вираж. Баранча сначала рас-теклась, подтапливая прибрежный кустарник, а затем съежилась и с ревом бросилась на валу-ны. Она вгрызалась в неподатливый камень и истошно выла, словно мала ей была одежда, словно выросла она из нее.
И тут словно гром среди ясного неба. Только очень тихий!
; Мужики, гляди-ка – крест!
Все разом повернули головы в сторону вытянутой Толькиной руки и увидели меж сосен небольшой деревянный крест. Четыре шеста сразу затабанили правую сторону плота.
; Давай к берегу! ; нетерпеливо скомандовал Карманов. – Сделаем вид, что застряли.
 Судно взбрыкнуло на течении, но все же подчинилось и нехотя чавкнуло послушной мордой в рыхлый дерн.
 Ждать долго не пришлось. Вскоре показался плот соперника с изрядно поредевшей, но все еще бравой командой. На «Драконе» решили, что соперники не справились с управлением, и восторженно заорали. Ашки уже отчаялись когда-нибудь догнать легкий, управляемый плот следопытов, и когда это случилось, радость их была такой оглушительной, что зазевавшаяся на кочке лягушка от страха была готова эмигрировать даже к французам.
Когда соперники скрылись, ребята спрыгнули на берег и поднялись к соснам. Все были мокрые, но счастливые, и только Вере было явно холодно.
Сзади подошел Санька и накинул ей на плечи свою сухую куртку.
– А ты? – спросил взгляд девушки.
– А мне не холодно!..
– Вот он крест! – повизгивал Гришка.
Экипаж подошел к маленькому могильному холмику, над которым возвышался грубо сколоченный крест.
; Вот он крест Ефремия – почти уже сгнил от старости!
Могила и вправду выглядела давней, точнее запущенной. Однако, судя по ее размерам,  покойник, похороненный в ней, был карликом.
; Похоже, конечно, только не верится что то!
; Уж больно маленькая могилка-то! ; недоверчиво согласился Витька.
; А может, не весь старец в ней похоронен! ; не сдавался Гришка. ; Он же святой был, а святых, я знаю, на мощи растаскивают.
; Ну, значит, здесь сустав его лежит, или хрящ какой-нибудь ненужный! ; мрачно хохот-нул Пушков.
Карманов пошарил возле креста и вытащил собачий ошейник. Выжженная на полуист-левшей коже надпись гласила: «Бушуй».
; А где же Ефремий? ; разочарованно протянул Санин.
; На небесах! – в сердцах ответил Сашка. ; А здесь только его любимый ошейник. На белку, да на медведя у него нюх был, потому и похоронили его как христианина – с крестом да молитвою!
Все потупились, поскольку каждому стало ясно, что не тот это крест, а так – чушь соба-чья!
По берегам Баранчи потянулись скалы. Плот соперников вырвался вперед. Ходокам к бе-регу теперь не подобраться и следопыты спокойно могли осматривать все, что мимо них проплывало. Так прошло полчаса. Ничего интересного на берегах не было, и томительное ожидание сменилось разочарованием.
; Где же эта чертова маточка? ; в который уже раз восклицал Гришка. ; Ведь должна же она быть?
Ответа не было, и тогда он находил повод поскулить на другую тему.
 – То болота, то скалы, как могут болота быть в горах, ведь вода должна вниз скатиться?
; Ледник здесь был! ; наконец, не выдержал Полунин. – Тысячи лет назад. Льды растая-ли, а вода в низинах осталась. На Рублевой горе был когда-нибудь? Там даже на самой вер-шине болотище – будь здоров! Неужели думаешь, что туда кто то воду таскал.
 ; А почему Рублевой гора называется?
; Да шут ее знает, наверное рублями богата была?
; Берегись! ; вдруг испуганно закричал Шурка, и резко вывернул руль. Все повернули головы и увидели отвесную почти черную скалу, с вершины которой прямо на плот катился огромный камень. Все налегли на весло и правый борт плота задрался. Это спасло всю коман-ду. Камень, подняв волну, окатил всех с головы до ног. Благодаря общим усилиям, плот ушел к песчаной косе на другом берегу и выбросился с волной на берег. Камнепад сверху продолжал-ся, однако валуны были уже меньше и, падая с противоположного берега, вреда ребятам причинить не могли.
; Что это было? ; испуганно поинтересовался Санин.
; Лавина! ; ответил побледневший Полунин. ; В морозы лед разрывает камень, а весной он тает, и осколки валятся вниз.
; Ни фига себе осколки?.. ; все еще не мог оправиться от испуга Гришка. – Да такой осколочек многоэтажку развалит!
Плот прочно сидел на песке, и чтобы снять его с мели, нужны были крепкие жерди. Од-нако лес находился на высоком берегу за скалами, и за бревнами нужно было лезть в гору.
; Мы с Клепиком попробуем подняться на берег выше по реке, ; скомандовал Карманов, ; Пушок с Полуней идите вниз. Ищите крепкие жерди. Заодно осмотрим местность! Гришка с Верой останетесь на плоту. Но Клепикову не повезло. Поднимаясь в гору, он подвернул ногу и вынужден был вернуться к плоту. Карманов пошел один. Он быстро нашел удобный подъем и, преодолев его, углубился в лес. Деревья росли среди огромных камней, и Сашке то и дело приходилось огибать вросшие в землю валуны. Он вырубил несколько крепких жердей и уже собирался назад, как вдруг ниже по течению реки прогремел выстрел, затем хлестко один за другим еще два. Карманов бросил свою ношу и остановился.
; Там же ребята!
 Выстрелы были не ружейные, из охотничьего ружья Карманов стрелял не раз, и звук его хорошо помнил. Юноша машинально вытащил из кармана револьвер и крепко сжал его в руке. Оружие было бесполезным – патронов в нем не было, но тяжелая рукоять нагана в ладони придавала уверенности. Сашка осторожно стал пробираться по берегу в ту сторону, откуда раздалась стрельба. Местность по-прежнему была каменистой и при ходьбе требовала внима-ния и немалой сноровки. Мелкие камешки качались под ногой, поминутно заставляя баланси-ровать. Обходя очередной валун, Карман оступился и, еще не успев упасть, почувствовал удар по голове.
; Странно, я же еще на ногах! ; недоуменно подумал Сашка, прежде чем потерять созна-ние.
Но сознание не хотело покидать его совсем. Уже лежа на земле, он почувствовал, как кто-то его переворачивает. Открыть глаза и посмотреть, у него не было сил, но зато он почувство-вал запах. Такой знакомый запах, напомнивший ему о детстве. Теплая кровь стекала по его щеке и тонкой струйкой исчезала среди первой весенней травы. – Откуда я помню этот за-пах?..
На тонкой паутине висел паук. Маленькая блестящая тварь, так нелюбимая женщинами висела на хрупкой нити прямо перед Сашкиными глазами. До Сашки пауку не было никакого дела. Сегодня он правил миром и, видимо чувствовал это. Его ворсистое мохнатое брюшко отражало свет, и именно поэтому через закрытые веки Сашка точно знал, что на земле сейчас тепло и солнечно.

Полунин и Пушков пробирались по берегу, ниже по течению реки. Скалы были невысо-кие, но отвесные, и ребята долгое время не могли найти удобного места для подъема. Наконец, им повезло и, взобравшись по круче, подростки облегченно вздохнули. Прямо перед ними струился ручей, который вытекал из леса и, задорно бурля, исчезал среди огромных камней за поворотом.
; Давай топор, ; протянул руку Пушков, ; вон те березки нам как раз подойдут.
Он взял инструмент и направился к деревьям. Было тихо и солнечно. И тут взгляд Шурки привлек предмет, блестевший на дне ручья. Пушков нагнулся и поднял его. Это оказалась смятая военная фляжка, невесть откуда взявшаяся в этом пустынном месте. Осмотрев находку, Шурка хотел было ее выбросить, но подошедший Полунин взял трофей у него из рук.
; Видимо и здесь тоже народ ошивается? ; недовольно проворчал Пушок и вдруг натолк-нулся на остановившийся взгляд приятеля. Полунин оторопело разглядывал бесполезную вещь, и лицо его заливал румянец.
; Ты чего? ; толкнул его Пушок.
Толька молча показал на корявую надпись, выцарапанную на одном из боков фляжки: «Гвардия». И дальше инициалы Г.П. 
; Ну и что? ; все еще недоумевал Шурка. ; Мало ли гвардейцев в Баранче живет?
; Это фляжка моего деда – Григория Полунина! Он во время войны в гвардии на Балтике служил. Я эту надпись с детства помню – меня по ней учили читать!
Пушков остолбенел. Поворот был настолько неожиданным, что оба стояли, не зная, что предпринять.
; Ты можешь объяснить, как могла ваша фляга оказаться здесь? Толька отрешенно покачал головой:
; Она могла быть у отца, но он еще три года назад уехал в Верх-Исетский рудник на зара-ботки. А это совсем в другой стороне!
; Теперь уже неважно, куда он уехал, ; тормошил его Шурка, ; главное, что фляга оказа-лась здесь. А значит искать нужно тоже здесь.
Он схватил за рукав ошеломленного Тольку и потащил его вперед.
 – Пошли вверх по ручью, флягу могло принести водой! Ребята быстро двинулись по склону, туда, откуда, веселясь и подпрыгивая, неслись воды озорного потока. Русло ручья  было давно сложившимся, и серый гранит по берегам блестел отполированными боками, словно речная галька. Идти было тяжело, но следопыты этого не замечали. Миновав неболь-шой водопад, они вышли к распадку и, внимательно осматривая окрест, неожиданно заметили вход в пещеру. Он находился на небольшой высоте и в летнее время, скрытый листвой, веро-ятно, был совсем не заметен. Но сейчас деревья стояли голые, поэтому небольшой темный провал отчетливо виднелся на фоне серой скалы.
; Давай наверх! ; скомандовал Пушков.
Вход в пещеру оказался низким. Чтобы в нее попасть, разведчикам пришлось согнуться и только потом протискиваться через вход. Поминутно озираясь, словно готовя себе пути к отступлению, они вошли внутрь и остановились.
Пещера оказалась на удивление просторна. Справа от входа лежала большая груда камней – слева порыжевшая от времени печь-буржуйка. Остатки ее истлевшей трубы валялась тут же и упруго похрустывали под ногами пришельцев.
; Камнями, наверное, вход изнутри заваливали? ; предположил Пушков. Но деревянные двери сгнили, и, значит, хозяев дома нет, раз вход открытый!
; И, похоже, что очень давно! ; подал голос Полунин.
Он уже пришел в себя и теперь усиленно старался разобраться в ситуации. Было видно, что в пещере когда-то жили. Кроме буржуйки здесь был старенький керогаз и керосиновая горняцкая лампа. Над входом в пещеру висели остова некогда вяленой, но давно уже сгнив-шей рыбы. На грубо сколоченных полках у стены лежали мешочки с провизией, окаменевшая соль, топор и большой компас. Толька взял его в руки и отодвинул зажим, удерживавший стрелку. Та дрогнула, и словно просыпаясь ото сна медленно двинулась по кругу.
; Работает! ; шепотом самому себе произнес Полунин. – Может это и есть та самая ма-точка?
Ему показалось, что компас – единственное живое существо, которое может рассказать ему об отце. Но глупая стрелка, переваливаясь сбоку на бок, мелко дрожала, не в силах остано-виться после бесконечно долгого безделья. Толик чувствовал себя непривычно. Он смотрел на вещи, которые стояли в пещере, и это наполняло его душу какой-то щемящей тоской и безыс-ходностью. Они казались ему до боли знакомыми. Каждый шорох заставлял его вздрагивать и трепетать, нашептывая на ухо омерзительную правду, о которой он не хотел слышать.
; Может это и есть та самая маточка, которую мы ищем? ; еще раз услышал он голос  приятеля?
Он в любом случае не смог бы расстаться с компасом, даже если бы Пушков стал на этом настаивать.
; Глянь-ка! ; снова позвал его Пушков. У него в руках был остроконечный металличе-ский крест с кольцом на длинном луче. Он напоминал старинный ключ от двери, но это уже было больше похоже на то, что они искали, и Полунин, встрепенувшись, предложил:
; Надо ребят позвать! Бежим к плоту!
Ребята торопливо  вылезли из пещеры. И тут прозвучал выстрел. Он был негромкий и резкий, словно кто-то сломал в руках кусок оконного стекла. Пуля ударила в камень, и острые гранитные брызги больно хлестнули по Шуркиному лицу. От неожиданности он дернулся и покатился вниз. Полунин, все еще находясь под впечатлением последних событий, застыл на полпути и недоуменно оглянулся. Тишина не дышала. Она затаилась где-то в камнях и выжи-дающе молчала. Прошло минут пять. И вдруг чуть вдалеке прозвучало еще два выстрела. Этого оказалось достаточно. Ребята сорвались с места. Они катились по каменистому склону, при-гнувшись и натянув на головы воротники своих старых курточек, как будто эта одежда могла защитить их головы от поцелуя свинцовой пули.
Сашка лежал в распадке и думал, что мертв. Он сам себя так ощущал. Голова была как пушечное ядро, которому не хватило фитиля, чтобы разорваться на части. Мохнатый паук, свесившись с рябины, играл на своей паутине поминальную песню. Как сложно мыслить о смерти, когда ты еще жив!
         ;  Саша! Сашенька!..
         Глаз было уже не открыть. Но голос был так знаком, что лучше бы его не слышать. Он будил! Он звал туда, где Саньке было больно. Глаза открылись.
          –  Сашенька! – плакала Вера. – Милый! Не умирай! Ну, пожалуйста! Я так люблю тебя!.. Глаза Веры искрились от слез и радости, что Сашка жив.
          – Вот оно счастье, почему то подумал Карманов, счастье, когда рядом есть Вера. Он взял ее руку и неожиданно произнес:       
         – Я тоже тебя люблю. И больше никому не отдам! 
Невдалеке от этих событий дела обстояли спокойнее. Штукатуров с Бибой, мокрые от усталости трусили вдоль берега. Васька с прилипшим ко лбу некогда роскошным чубом лиди-ровал, а его партнер семенил сзади и надсадно дышал. Щука давила Штукатуру на плечо и очень просилась в уху.
; Надоел ты мне! Надоел! ; кричала она раскрытой рыбьей харей прямо в Сашкино ухо. – В котелок хочу, в кипяток хочу, чтоб ты костями моими до конца дней отплевывался!
 Штукатур молча сносил все издевательства. Он бежал вслед за Бибой и с остервенением чесал лодыжку. Умом он понимал, что его лодыжка находится где-то в другом месте, но ему очень хотелось чесать именно ее. Вскоре его ключица покраснела и вздулась, отчего Сашке пришлось все же убрать с плеча треклятую рыбину. Взглянув на свой трофей, Штукатуров едва не зарыдал. Картина и впрямь была печальной. Бесчисленные падения и продирания сквозь кусты не прошли для щуки даром. Чешуи на ней почти не осталось, голова была свернута набок, а волочившийся сзади хвост напоминал зашарканный до полусмерти веник.
; Все, больше не могу! ; с надрывом произнес Штукатур, и это было чистое враньё! Он мог! Да еще как, но, понимая, что слава для него – это его трофей, решил не рисковать. Поэто-му добавил уже тверже:  – Больше я не побегу!
Биба посмотрел на него и понял, что тот и вправду не побежит. Он махнул рукой, повер-нулся и один потрусил вдоль берега. А Сашка закинул добычу на шею и, словно савраска под дугой, не спеша двинулся следом, небрежно помахивая дебелым задом. Приятели не знали, что в своем рвении быть в гуще происходящего, они давно уже обогнали оба плота и теперь напрасно пытались приблизить основные события, уходя от  них все дальше и дальше.
Зато остальная сухопутная команда события нагоняла. Обсушившись у костра, группа подмоченных акванавтов, спешно отправилась вниз по реке. У всех была надежда, что их суда где-нибудь задержатся, и команда сумеет на них вернуться. Всем было весело. Забыв про утреннюю обиду, Ерш, брызгая слюною, рассказывал на ухо Тане Летягиной анекдот с картин-ками. Таня хохотала и взвизгивала. Люся Буркова смотрела на подружку и тоже хохотала. Она не слышала, о чем рассказывает Вовка, но понимала, что раз та смеется – значит что-то очень смешное! А Татьяна хохотала вовсе не над рассказанным: анекдот был старый, и совсем не смешной. Кроме того, Ерш все перепутал, и теперь сам не знал в каком месте нужно смеяться. Зато он так щекотно дул Летягиной в ухо, что Таня хохотала, как угорелая.
Мелкий Тахирка Хайрутдин, видя какой успех имеет нахальный Ерш у его одноклассниц, воспылал справедливой ревностью. Он пропустил момент, когда его приятели купали в ручье незадачливого Вовку, и теперь хотел наверстать упущенное. Не найдя поддержки у однокласс-ников, Кирюха попытался оттеснить Ершика от Летягиной. Но развеселая Танюшка не поняла его намерений и, когда он попытался пролезть у нее подмышкой – бесцеремонно двинула Тахира по башке. Оскорбленный в самых лучших чувствах, Кирюха отстал и обиженно тащил-ся сзади.
Однако больше всех досталось Чиптясову. Потеряв штаны, Серега тут же стал объектом для насмешек и издевательств. Идти дальше полуголым было смешно и холодно, а оставаться таким в лесу – еще и глупо. В конце концов, над ним сжалился все тот же Кирюха, у которого под брюками оказались спортивные штаны-тянучки. И хоть тянучки долговязому Чиптясу были явно коротки и напоминали скорее женские трусы с рукавами, но все же это было хоть что-то.
Едва береговая команда, заметно сократив путь, снова вышла к реке, она увидела, что впереди них в фарватере Баранчи двигается массивный плот ашек. Компания встретила его с восторгом. Но экипаж, занятый делом, этих воплей не услышал. «Дракон», круша все прегра-ды массивным корпусом, двигался по течению с неотвратимостью контрольной по физике. «Дракон» продолжал лидировать, и это ашек сильно бодрило.
        ; Давай, мужики, налегай на шесты! ; перебегая от борта к борту, покрикивал Сашка. Но неожиданно сломался шест. Это было провалом. На первом же повороте, плот подмял под себя притопленную березу и всей массой повис на ней, задрав морду кверху. Теперь снять его с мели без чьей-либо помощи было невозможно. И тут ребята услышали отдаленные выстрелы. Понедельник поднял голову. Два выстрела один за другим из винтовки просто так не ахают! Стрельба в тайге – как крик птицы. Для охоты не сезон, а для просто так –  совсем нет резона! И тут ударило еще два выстрела.
            Санька был парень бывалый.
  ; Айда, пацаны! Там что-то случилось!
И все забыли о соревновании. Лес в ожидании замер.
Ранним утром клепиковский пес Сучок лежал возле своего дома на берегу Актая.
; Отчего собаки не летают? – грустно размышлял Сучок. – Собаки ; они же как люди: все на свете делать умеют, только вот летать не могут.
Кобель искоса посмотрел на сидевшего под крышей голубя и судорожно сглотнул слюну. Голубь был жирный. Сало пучило его изнутри, и голодный Сучок знал, что стоит тому рас-крыть клюв, сало тут же потечет по его жирной шее.
          ; Почему собаки не летают? – он беззлобно тявкнул.
Толстый голубь со страха метнулся вверх и, ударившись о деревянную стреху, упал на землю.
; Домой! Домой  хочу! ; беззвучно кричал голубь, взрывая крыльями землю, пытаясь пе-ревернуться
Сучок смотрел на трепыхавшуюся птицу и философски размышлял:
; Были бы у меня крылья, взмыл бы я сейчас в небо и сверху на него кэ-эк рухнул!.. По-чему только собаки не летают?..

Глава девятнадцатая.
Инсталляция времени.

Прошло несколько часов тревожного ожидания. За все это время Охотник так ни разу и не пошевелился. Глаза его были закрыты, но он не спал. Его чуткие уши  слушали тишину, и ни один ночной звук не прошел мимо его внимания. Тайга не прощала ошибок, она учила быть терпеливым. 
Едва за Костаревской горой затеплилась заря, Охотник открыл глаза. – Пора! – подумал он. – Добыча где-то рядом, и ее нужно только настичь!
Он легко поднялся и, словно не было тревожной бессонной ночи, беззвучно двинулся в сторону Баранчи. Лицо его ничего не выражало, и только остистый стебель в уголке его рта беззвучно дрогнул. У него была вполне определенная цель. Отомстить! За своего отца! За несбывшиеся мечты! За то, что он не мог себе позволить убить человека в тайге, а они смогли. – Нарушивший  завет – да погибнет! – так, вроде, говорил святой человек Ефремий. Охотник найдет их всех.
*         *       *

Из дневников офицера Тверского драгунского полка Николая Ильина

Тверь.  Январь, 7 числа, 1917 года.   
Зима нынче знатная! Сегодня  Рождество, и мороз изрядный, отчего набережная похожа на Берендеев лес. Деревья на Набережной стоят опушенные инеем и от легкого дуновения ветерка роняют хрустальные льдинки на редких прохожих. Даже Исаевский ручей замерз. Вода есть только в колодцах.  Не успеваем ледышки с копыт лошадиных скалывать На иных  уже подковы  поменять бы надо, но начальство не дает деньги да-же на гвозди для подков.
Это я  своего батюшку цитирую. Хотя и сам с ним соглашусь! Ходят слухи, что нас скоро на фронт отправят. Защищать Родину – это наш святой долг.  Я русский офицер! И никакая сила меня не разубедит в обратном.
Тверь.  Январь, 21 числа, 1917 года.
Наверное, мир сошел с ума! В казармах только и говорят о политике. Идет война. А у меня в душе цветут  ромашки. Я такой весны никогда не видел. Еще недавно стояли лютые холода, а теперь сосульки на крышах  до самой  земли висят. Капель не умещается в ладонях! Вчера показал Павлуше, но у того свои мысли. А я влюблен! Я безумно счаст-лив, и никакая боль неспособна меня остановить! Намедни видел Любушку Воронину. Воздушная! Волшебная!.. Я так хотел бы за нее держаться. За нее я готов и на войну, и на плаху. А Павел моих восторгов не разделяет. У него клады  в голове. Хотя  он прав,  клада сейчас и мне б не помешало. Как можно посвататься, если с деньгами дружбы не вожу?
 У меня новый денщик. Семеном зовут. Он мою Серую  как себя любит! И скоблит, и чистит. А вчера вдруг в сани запряг. Никогда мой конь под оглоблями не ходил, а тут сподобился! Извозом что ли надумал заняться на боевом коне? Я даже револьвер не стал вынимать, он сам все понял.
Тверь.  Февраль, 12 числа, 1917 года.
Две недели из жизни вычеркну... Совсем сыро. И хандра изрядна. На Симеоновской открылся модный  магазейн. И мануфактура там иностранная. Говорят, товар приво-зят из самого Амстердама. Барышень на Симеоновской как в Пятигорске осенью. Но мне милей другое. Недавно брат Павел обьявил, что собирается с экспедицией за Северный Урал. И цель весьма благородная. Будто бы крест Великого  Тверского княжества хочет отыскать. По всем источникам это сокровище несметное находится в  далеких горах уральских.  Может, с ними отправиться? А как же офицерский долг? Любшука, думаю, тоже ждать не будет. У нее ухажеров – пруд пруди.  Ах, если бы не долги! Меня только погода и радует. Скоро едем на фронт. Не хотелось бы покидать родных волжских бере-гов, но вдруг и вправду повезет. Вернусь героем. Казармы наши не ремонтируют.  Думаю, захирела Тверь! От безденежья! Не везло ей с градоначальниками и, думаю, что дальше не повезет!
Тверь. Февраль, 28 числа, 1917 года.
 Никуда не уехали. В Петербурге свергли царя. Везде волнения. Городовые попрята-лись. Казаки пытаются усмирить чернь. В Сонкове утопили помещика и его семью. В своем пруду и утопили! В Твери сместили городского голову. Везде казаки с галунами, ну значит, и нам в Твери не миновать революции!  Видел умирающего батюшку старовера, он призывал за царя! Риза разорвана, губы сухие, а в глазах стынь  холодная.  Но все равно руки крест держат.  Чем же он помешал озлобленной толпе?
Тверь. Март, 25 числа, 1917 года.
У Толоконниковых окотилась сучка! Собака по сути. Всегда хотел иметь такую собаку. Она и в жизни друг. Только зачем мне теперь собака? Счастье - оно женщиной грезит! Воронины уехали в Петербург. А я иду искать клад, и, скорее всего, подам ра-порт. Мы с братом Павлом решили попытать свое счастье на далеком Урале. У нас нашелся проводник в эти земли, господин Воропаев. Поход свой назовем Русская экспеди-ция. Найдем клады земли Тверской – и все на лоно Отечества!
Мой денщик Семен совсем спился. Лошадь не поена второй день. Сегодня принес ей ведро воды. Но разве я денщик сам себе? Утром застрелился Мишель! Барон Шлехт... Пустить пулю в висок – это надо быть бароном, а не мужиком. Наверное, я не барон…  Мы, русские имеем какой-то завет от Господа.  У нас внутри всегда жива жажда спра-ведливости. Хотя чаще всего у каждого она своя, а все вместе мы даже не знаем, что это такое. Мы живем много тысяч лет. И никто не считал эти тысячи! Когда пала Ви-зантия – мы уже были великим народом. И мы будем жить! А может, и я в душе ден-щик? Или барон? И то и другое просто.  Стоит только спиться или достать револь-вер?..

*    *    *    *    *    *
Девятнадцатый век мало что изменил в тысячелетней столице Бухарского эмирата. Те же узкие улицы, серые ослы и пестрые базары посреди пыльных запруженных площадей.
Медленно течет время в летний полдень в старой Бухаре. Словно желтый песок в стек-лянных сосудах часов во дворце эмира, отмеряющий продолжительность жизни правоверных мусульман во славу Аллаха.
Тишина и покой на полуденных улицах. Расплавленный воздух застыл среди старых пла-танов, будто разводы от воды на глиняном кувшине бухарского машкопа – водоноса. Медлен-но течет вода в кувшин, медленно идет машкоп, сгибаясь под его тяжестью вверх по горе. И только крупные капли, стекающие с глиняных стенок, падают на голову водоноса и, смешав-шись с соленым потом, орошают сухую и бесплодную почву. Не они ли текут обратно в водо-ем Аль-Лисак, делая его воды такими горько-солеными?
Медленно течет время в знойной Бухаре, еще медленней течет оно в глубоком зиндане  возле паперти Мир-Араб. Солнце не бросает сюда своих безжалостных лучей. Но раскаленный ими воздух, согласно воле Всевышнего, стекает и в эту узкую яму, чтобы напомнить нече-стивцам о совершенных ими деяниях. На верху зиндана оборудован пост караульной стражи – никто не смеет приблизиться к врагам эмира! На дне ямы стоит жуткая вонь от немытых тел,  испражнений и гниющих трупов. Тела умерших поднимаются из зиндана к вечеру, где за день успевают почти разложиться.
Усто-Ильяс сидит в углу и, закрыв глаза, что-то бормочет. Так ведут себя почти все два десятка узников, которым Господь еще сохранил разум. Они сидят на корточках и, сложив руки на груди, молятся.
; Бисмилля-и-рахман-и-рахим! ; тянет в нос рядом с Усто-Ильсом седой изможденный старик с отрезанными ушами. Когда-то он был азанчи  – и каждый день призывал правовер-ных к молитве. Но злобный иблис  попутал седобородого, и утаил мусульманин закят  от Всевышнего. Правоверная борода скрывает не всегда правоверные намерения!
На другой стороне ямы молодой дехканин с выколотыми глазами привезен с берегов За-равшана.  Он читает погребальную Я-Син – суру из Корана. Я-Син должен знать каждый мусульманин, если хочет попасть на небеса. Дехканин в зиндане уже много дней и ни на что не надеется. Раньше он воспевал зеленые воды Заравшана, сладкогоголосые, как пение Бибигюль. Но Я-Син больше подходит для этой зловонной ямы.
Усто-Ильяс тоже молился. Правда, не знал кому! Родившись в далекой заснеженной Ба-ранче у подножия величественной Синей горы, так похожей на бухарскую Биби-Ханым,  он рано проклял православие – веру своих предков. Сделавшись членом нового,  зародившегося в Баранче религиозного течения ; «Сионская весть». Он вслед за своим учителем Ильиным провозгласил Иегову единственным божеством и господином. Вскоре новоиспеченный иего-вист стал наставником приверженцев веры истиной, а затем и их всевластным хозяином. В его воле было карать и миловать, прощать и предавать анафеме. Усто-Ильяс любил своего Иегову, но, видимо, еще больше любил он власть. Поэтому он здесь, и сон не идет к нему…
Жара постепенно спадала. Узники сами этого не чувствовали. Они просто переставали слышать храп стражника, на смену которому приходил отдаленный шум оживающего большо-го города.  Это было знаком того, что солнце пошло к горизонту и скоро  чорбаджи  сменит голодный караул. Придет новая смена, и сытая стража  в приподнятом настроении, может быть, бросит на дно ямы кусок сухого лаваша или даст немного горькой воды из нагретого кувшина.
Медленно садилось солнце. На глиняной башне Бухары громкоголосый азанчи завел свое гнусавое: Бисмилля-иль-рахман!.. Его голос, подобный скрипу старой арбы,  напоминал жителям не о хлебе насущном, а об усердной молитве во славу Всевышнего. Тай-Мунор – главная башня города мастеров, а значит и для остальной Бухары тоже.
Дремала Бухара. Дремала рука Аллаха. Дремали веки Усто. И только глупый паук полз по его щеке, наивно думая, что здесь можно чем-нибудь поживиться. Но изможденная плоть человека была жива и жила жаждой мести. Усто-Ильяс был богат. Так богат, что мог купить все лавки Бухары вместе с огненными, покрашенными хной пятками  их жирных купцов.
; Танцуй! Говорил он когда-то своей жене, и глупая женщина, раскинув крылья шыраз-ского шелка, кокетливо вела глазами от дувала  старого Шахназы, до своей чинары, под которой восседал ее господин.
; Танцуй! ; повторял женщине скупой славянин, и сознание собственного величия кру-жило ему голову и стесняло грудь…
Маленький серый осел ни о чем не думал. Он выбросил струю переваренной соломы и нехотя потащил прочь арбу, нагруженную телами скончавшихся за день в зиндане. По небу струилась благодать, а по сожженной солнцем земле стелился запах навоза и тлена.
Благословенная земля Бухары! Поставь еще один мавзолей ослам, потому что это они ле-леют твой хлеб и розы!..
На раскидистую чинару, под которой был расположен караульный пост села горлица. Ра-достно гулькая, она торопливо, извещая окрест, что жара спала, и пора давать зерно птицам. Этот клич тут же подхватили два перепела и кеклик. Чайхана Керима начинала жизнь.
Бухара – город среди пустыни, он всегда был местом  птиц. Многочисленные куропатки и перепела, павлины и кеклики были в доме любого уважающего себя бухарца. А постоянные птичьи бои приносили еще и немалый доход их хозяевам. Но самой почитаемой птицей города – были аисты. Аист священная птица Бухары, и только приезжий мог не оказать ей почтения. ротяжный с переливами голос аиста, похожий на скрип старого чигиря,  наряду с карнаями,  приглашающими на той,  был самым приятным звуком старой Бухары.
 Усто-Ильяс представил себе, как толстый чайханщик Керим кормит птиц отборным зер-ном, и, ополоснув руки в касе  с водой, принимается заваривать чай. Сначала он наливает немного  кипятка в пиалу, проводит пальцами по ее краям и легонько взбалтывает напиток. Потом, когда несведущий уже думает, что пора пить, чайханщик неожиданно вытирает пальцы о халат, а чай выливает на землю! Недостойно гостю пить плохозаваренный напиток.  Керим настоящий бухарец – а это многое значит! Бухарец – это как национальность, как расовая принадлежность. У каждого бухарца есть тысячелетняя история его предков, а значит честолю-бие его безгранично и длиннее, чем ткань на чалме мулло Теймураза.
; Бисмялля-и-рахман-и-рахим! – кричал с высокого минарета азанчи.
; Иль-ля, иль-ля! ; кивала головой горлица.
Солнце висело над горизонтом, а на дно ямы донеслось звонкое постукивание молотков. Усто-Ильяс прислушался и поднял голову. Это был радостный звук, который еще грел его сердце. Десятки молотков в руках  кузнецов и чеканщиков из квартала Кафлён возвещали, что слава Бухары в ее искусных мастерах. Мелькали молотки в умелых руках, звенел металл, перерождаясь из невзрачного куска в сверкающее чудо. Еще совсем недавно Усто-Ильяс был в числе них – пусть не самым искуснейшим из мастеров, но уважаемым и достойным. Недаром ведь к его имени прибавили уважительное – «Усто» – значит мастер, а имя переделали на восточный лад, и из Ильи – получился Ильяс.
Свой образ жизни Ильяс поменял без сожаления, и женился также по расчету. Жену свою Малику-ханым взял в достопочтенном доме домулло Теймураза – учителя местной медресе.  Теймураз-ага доволен был, что еще одного гяура  в правоверные вывел и благословил их брак, назначив калым за невесту три халата, а к ним мешок сахара, а к сахару две овцы, и уж к овцам двадцать серебряных динаров, с которыми Усто-Ильясу было труднее всего расстаться. Зато с верой своей ветхозаветной расстался он без труда. Точно так же как некогда поменял право-славие на заманчивое «Лесное братство», и стал наставником от Иеговы. Точно так же, как бросил он своих «лесных братьев», когда пришла пора скрываться, и бежал в Бухару. Но и здесь подвела его любовь к деньгам. Не смог он расстаться с сокровищами, что прихватил у братьев по вере. Это и погубило русского в алчной Бухаре. Кто-то подсмотрел в доме его золото да платину, а главное – бесценный остроконечный крест с огромным самоцветом, и донес на него. По законам шариата, негоже правоверному мусульманину держать у себя в доме гяурский крест! Ничто не помогло Ильясу: ни вера в пророка, ни его мастерство чеканщика. Все добро его пошло в казну эмира. Эйвах! 

 Вторая половина Х1Х века на Урале была неспокойный. Пожары и оползни, наводнения и бунты потрясали Каменный пояс. Баранча выживала трудно, но с выдумкой. Народ потянул-ся кто к старателям промышлять, а кого на огороды к земле-матушке потянуло. Негоже вроде работному человеку, словно червяку какому-нибудь в земле ковыряться, но на завод нынче надёжи нет – сам выживай как знаешь!
Подмастерье молотовой фабрики Илья Перфильев неспешно шагал по подтаявшему ап-рельскому снегу в  сторону заводоуправления. На дворе весна, за ней лето красное, вроде живи да радуйся, да только именно летом завод уже который год стоял. Работы не было и заводской люд кто где находил себе пропитание.
 Правда, Перфильева это не касалось. Он  слыл знатным умельцем по кружевному чугун-ному литью, а этот товар всегда пользовался спросом: то ставни резные купцу на окна выко-вать, то ограду фигурную для знатной особы. Вот и сейчас он вместе с мастеровым Шиловым выполнял заказ на литье чугунной ограды для поселкового кладбища. Хоть и трудное время, а к усопшим в Баранче всегда относились с уважением, с почтением даже. – Как ни крути, а все там будем! – не раз говаривал Федор Шилов, любовно охаживая звонким молотком фигурное украшение для ограды в виде кедровой шишки. Я кедрач-то люблю, и потому спать на клад-бище спокойней буду, если шишечка у меня в головах стоять будет!
Навстречу Перфильеву попался Егорка Хренов – фабричный коновод да к тому же рыбак отменный. Этот чудак, заводскими нуждами себя не утруждал. Вспашет с полсотни огородов за весну, деньжат заработает и удит себе все лето на плоскодонке-лодочке, потому как рыбалка – это не только удовольствие, но и провиант в доме. А как деньги заканчиваются, тут уж и осень на носу, а значит, какая-никакая работа на заводе найдется.
; Ну что, Константиныч, огороды скоро пахать будем? – глядя на яркое апрельское сол-нышко закидывает удочку Хренов. – Еще недели две такой погоды и земля как есть прогреет-ся!
; Вот тогда и разговор будет! – отмахнулся Илья. Ему было не до беседы.
; Смотри Константиныч, упустишь время, с вогулом в баню пойдешь! ; напоследок ска-зал Егор.
Это была старая шутка. С вогулом в баню ходить, все равно что искать у козла вымя. Грязных мест у вогула нет, а значит, и суетиться нечего.
Дело, по которому направлялся Перфильев в заводоуправление, было наиважнейшим. Каждое лето завод исправно покупал у населения сено для лошадей. Чтобы это дело стало еще прибыльней, нужно было для этих целей получить у завода самые выгодные покосы. Чтоб трава там хорошо росла, и от поселка было близко. А то достанутся тебе одни клочки да неудо-бья, где уж тут на чужих косить – самому бы без сена не остаться!
Хитрый был мужик Илья Перфильев или глупый совсем – кто теперь скажет? Вроде, за-чем ему с сеном возиться, когда работы полно, и инструмент в его руках будто живой играет. Но, видно, тщеславие мучило его, червяк в нутре завелся.
Не простой он человек Илья Перфильев, как с виду кажется, совсем непростой! Еще в ранней юности перешел он из веры своей православной в веру заморскую, иеговистскую. Вместе с братьями стал называть себя приверженцем Церкви  Десных. Перестал господа своего Иисуса Христа почитать, и вскоре совсем забыл его.
За много лет стал Перфильев пастырем у местного братства. Унаследовал заповеди отца своего духовного Николая Ильина, и книгу его «Воззвание» наизусть знал. От своей старой веры у него только икона старинная осталась, которой его отец на свадьбу благословил. Миха-ил на ней изображен, и крестом остроконечным, как мечом о вере напоминает. Старинной та икона была. И откуда взялась разве что Господу ведомо. Но отрекся от старой веры Перфильев, все выбросил, все пожег, только икону эту не мог сжечь, рука не поднялась. Спрятал ее в подвале, и ходить забыл. Но это только казалось ему. Мучила, жгла его икона эта. Вроде Илья в подвал свой давно не наведывается, а у самого постоянно мысль свербит, что залезет кто-нибудь туда и увидит его раздвоившуюся душу.
Поэтому вырыл Илья еще один подвал, ниже первого, а к нему тайник за дверями дубо-выми. Замки, да лестницу вниз сам выковал, и полегчало на его душе. Вроде как выполнил долг свой. Да ненадолго только. Прошлой осенью тайком попала в его руки вещица одна. Не простая вещь, старинная. Крест большой остроконечный из металла-царского. Никитка Бухря-ков – рудознатец тот еще, его из тайги приволок. По кресту целовальному подмастерье крест этот показал, а потом по пьянке проболтался, что место знает, где металла этого возами вози. За это его видно и зарезали. А крест драгоценный он успел Илье продать за два рубля всего. Велики деньжищи! Но крест много дороже стоит. Откуда взялся он никто сказать не мог, но силой, дескать не обделен вовсе. А Никитке куда было с золотом соваться? Все одно бы, отняли! Перфильев как увидел тот крест, у него руки враз затряслись, знамение углядел: крест-то точь-в-точь, как у Михаила Архангела на иконе.  И хоть в кресты не верил будто, а коленки  враз подломились. Не отпускала, видно, душу его вера предков.
И теперь сомнения точат его, тоска гложет жгучая. Не чтят крест христовый привержен-цы Иеговы, бесовским его почитают и плюют на него. А для него с этим крестом будто ворота рая открылись. Будто истина сама  к нему на огонек пришла. Как же дальше жить? Может бежать в далекую Бухару. Именно там нашел создатель Церкви Десных свою веру, именно оттуда привез штабс-капитан Ильин свою религию в заснеженную Баранчу.
 – Прочь сомнения бесовские! Укреплять веру надобно! – решил он, наконец. – И не толь-ко духом, но и плотью.
Вот тогда-то и созрел в его голове план, принести в жертву Иегове младенца Веркиного.
Вера Ивошина – дочь единоверца Ильи, влюбилась в пехотного поручика. Запрещал ей любовь эту отец ее Никодим, запрещал и наставник божий Илья Перфильев – ничего не по-могло! Анафемой грозил Илья, отлучением полным – все бестолку! Забеременела Верка, да родила вскоре мальца от христианина. Не хочется терять паству Илье, но прощать отступниче-ство тоже не к лицу. Страшное он задумал, а чтобы сгладить впечатление у братьев своих, решил сам словом праведным веру их укреплять. Поэтому идет он в заводоуправление, чтобы договориться о покосах выгодных, и на все лето братьев своих в леса увести от мыслей гре-ховных.
Баранча просыпалась от зимней спячки. От базарной площади прямо к плотине стекали веселые ручьи, и сварливые воробьи устраивали ристалища у оттаявших лошадиных куч. Рынок был почти безлюден. У кого еще оставались зимние припасы, предпочитали доедать их сами, поэтому торговцев было всего ничего – Манька Усанина, с домоткаными половиками, Нил Пятанов с наловленным по последнему льду окунем, да Карп Выллеров с самодельными игрушками для ребятни. Зазывать народ стало не в правилах и молчаливые продавцы, уткнув-шись в фабричную холстину шабуров,  терпеливо поджидали свою удачу.
Напротив рынка, в кабаке у Устюжанина было веселей. Стены в кабаке беленые. Столы струганные, в углу печь-лежанка, на стене торба висит со сбруею, значит кабатчик еще и извозом промышляет, любого желающего в ночь-полночь куда угодно домчит.
За дальним столом гуляла компания местных старателей. Времена были смутные, каждый выживал как мог, поэтому немалая часть работных людишек подалась на Шумихинский золотой рудник, другая потянулась в горы, чтобы в артелях старателей найти свою удачу. Отыскав драгоценный метал, старатели сдавали его в пробирную контору в Гору Благодать, а с вырученными деньгами поступали кто как мог.
; Чур меня, чур! – орал пьяный Тихон Череменин. – Я на этот шихан больше ни ногой! Черти там водятся, рогатые будто лоси. А по виду на собаку похожи.
; Врешь поди? – не верит толпа.
; Да чтоб мне тумпасом  подавиться! Мы с Сенькой Шимом только ночь у вогулов пере-ночевали, а наутро за Кокуй-гору подались. И тут, откуда ни возьмись черти эти. Сами огром-ные да рыжие, будто пламя в доменке, и все в урочище нас уводят. Чуть двинешь в сторону, а бес этот тут же к тебе подскакивает и в харю горячим воздухом смердит. И  вильнуть мочи нет, будто силу твою отнял всю. Так в болото и загнали нас.
; А вы у вогулов – то чего ели? – интересуется вдруг старатель Кобылка.
; Дак, это! – пытается вспомнить Тихон, похлебку каку-то, да с брусникой квас.
; Вот тебе и квас! ; издевается Кобылка. – Мухоморами они вас опоили, чтобы не шаста-ли по тайге, где не попадя!
; Ну да!
; Вот те и да! – поддерживает старателя Ивашка Шубин. Вогулы завсегда старателям, ко-торые к ихним святым местам приближаются, ходу в тайгу не дают. То бабу свою подсунут, то зельем опоят, то собак своих рыжих назовут. А собаки те у них обучены. Кого хошь в болото затянут – пикнуть не успеешь!
; Может и Сеньку Шима того… Он же снова на тот шихан пошел, да и не вернулся?
; Не! Сеньку Шикун зарезал. В цене не сошлись, вот Шикун его и пришил!.. Только дело это не наше!
; Эй, робя! – орет охмелевший Кобылка. – Об чем речи ведете? Давайте-ка на помин ду-ши усопших товарищей наших панихиду закажем!
Панихида по усопшим товарищам была самой насущной среди старателей.
; А где заказывать-то будем? ; изумляется Шубин. – Неужто в церкву пойдем?
; И в церкву пойдем, когда нас отпевать почнут, а сёдня здесь службу справим! Эй, Устюжанин, заснул там, поди! Неси-ка старателям ведро водки, да капусты с хреном, да пиро-гов с кашею. Да что это у тебя скамьи не чищены, столы не скоблёны,  а половой вошей гоня-ет?.. Немного помедлив, Кобылка продолжает:
– Ивашка, метнись-ка в мануфактуру, купи бязи, али бархату кумачового на скатерть, негоже вольным старателям за сальным столом сидеть! Да токмо не у Голдобина бери, он за лежалый товар три шкуры дерет, ты к Спицыну в лавку ступай, у Аникея и бумазея бархат!
Шубин схватил деньги и, покачивая кривыми ногами сонную Баранчу, выбежал из каба-ка.
 Удачливый Кобылка сегодня гуляет. Планида улыбнулась ему где-то далеко в горах, и теперь дня три округа будет слушать пьяные песни подгулявших старателей…
Но по-разному живет Баранча, по-разному!
У горбатой Люськи Сукатухи тело дебелое, лицо каменное. С малолетства на рудном дворе породу долбит. Ее никакая простуда не берет. Только железняк один магнитный. Уколет осколком каменным, да оставит след на лице в виде оспенной рябины. За недолгую жизнь девка Люська столько этих рябин успела накопить, что не выйти теперь Люське замуж. Ей еще и двадцати пяти нет, а состарилась Люська, сгорбилась. Чахотка сушит ее, вот и керхает по выходным на своем крыльце, а крыльцо-то – всего лишь две горбатые как она половицы на камень брошены.
У худосочной Нюрки, что напротив живет, ни тела, ни ума. Зато муж справный, полный двор детей, скотина с жиру бесится, да свекровь с прялкою целое лето во дворе веретеном журчит. У Люськи дом вехотью – ветер всю крышу драночную растопырил, а у Нюрки словно крутояр стоит тесом крытый, хоть толкай его, хоть опрокидывай – вовек не рассыплется!
; Нюрк, а Нюрк! ; кричит в полшестого утра Люська соседушке. Всю ночь ее жрали кло-пы, и оттого злость у нее теперь на все, что движется.
; Чего тебе надоть? – отвечает Нюрка!
; У тебя соль есть? С утра квашёнку затворить решила, глянь-ка, а соли-то и нетути!
В полшестого утра квашню не ставят, ее ставят с вечера, и об этом знает даже Нюркин пес Скоблик.
; Да вот в чулане возьми! – отвечает  Нюрка.
Сунется к соседке в чулан Сукатуха, а там добра не меряно. Не то, что соль, разве что се-ребра нет. И крупа дробленая и мука гречишная, и чай баночный. Набычится Люська и пустою домой бежит.
;  Ну, что! ; орет из окна Нюрка. – Нашла соль-то?
; Да иди ты к чёмару! – отмахиввается Люська. – Сама свою соль трескай!..
Людей завистливых Баранча никогда не любила. Она любила нищих, сумасшедших и еще собак. Этих тварей в поселке было вдосталь. Кто двор сторожит, кто возле церкви куском пробавляется. Иногда псы, что в лесу промышляли, вогульских собак с собой приводили. Угрюмые те были и дикие. Даже хлеб с руки не брали, а все мышей давленных к домам таска-ли, будто  людей благодарили за то, что рядом живут.
 А тут огородник Степан Мальков, к тому же большой любитель охоты, откуда-то с запа-да привез рыжего спаниеля. Собака на вид так себе – ни вида, ни строгости! Места своего не знает и только машет хвостом огненным, да кошек треплет. Ласковая, правда. И по охотничь-им делам очень сноровистая. Напьется, к примеру, хозяин, так собака до самого дома его из леса тянет, будто это добыча ее. Да еще за охотника с женой его разговаривает.
; Сволочь ты этакая! ;  говорит жена пропойце.
; Зато своя! ; отвечает собака.
; Гадина! ;  упорствует жена
; Гадины в болоте живут, а у меня постель сухая, и наутро простокваша в погребе опо-хмелья ждет!
; Крыть нечем ; и недовольная баба остервенело сует заскорузлый ноготь в жирную ого-родную землю.
  Собаку огородные дела не касались! Собаке что дождь прошел, что воскресенье Христо-во! Дыхнет вонью собачей, и давай работать! По всем лывам хозяина  таскает, по всем боло-там, чтобы охотой вдосталь натешился. Домой, может быть, уже полумертвого приведет – зато трезвого в стельку. Вогульские псы, видимо, это оценили, с чухонцем спарились, и вскоре баранчинская  псовая  порода на всю округу первой была!

Над самой вершиной Синей горы висел золотистый обмылок. Закатное солнце, еще не-давно плававшее в глубокой лохани неба, теперь плескалось и таяло на нечесаных шевелюрах сосен, упорно не желая стекать за горизонт.
В старой заимке, что на склоне Вознесенской горы, как обычно по субботам собралась вся паства. Сегодня день был особый. Сегодня Перфильев намерен был осуществить свой план. Что нужно было Илье? Чего хотел добиться пастырь Перфильев, решаясь на отчаянный шаг. Может быть, в нем бурлило непомерное честолюбие? Или вытравить хотел из своей души вязкие сомнения в истинности своего пути? – Вера мне нужна! – думал пастырь. –Такая вера, чтобы все  поняли, что я пророк!..
 Недаром ведь ходили легенды, что его духовный отец и учитель Ильин мог творить чу-деса. Что даже души, наглухо заблудшие, мог в лоно веры вернуть истинной. Поэтому и сомнений в его предназначении никогда не возникало. Ну, так ведь он учился этому в далекой Бухаре, где сошлись в одном месте десятки религий и верований, и где, как это ни парадок-сально, боевой русский офицер придумал религиозное пацифистское учение, полностью отвергавшее насилие.
Служба началась как обычно.
; Аллилуйя, аллилуйя! – гнусавила старуха Панасенко.
; Аллилуйя! – вторил ей седой Никанор Аксенов.
Вера Ивошина сновала серой мышкой и зажигала свечи. Она не была членом братства, и поэтому вера у нее была своя. Мелко перекрестившись, чтоб никто не увидел, она зажигала очередную свечу и ставила ее в подсвечник. Свечи в молельном доме несли функцию освеще-ния, но Вера знала, что в большой церкви это не так.
; «Я в пустыню удаляюсь!..» ; наконец запел углежог Савин один из гимнов секты. Еди-новерцы тут же подхватили ими же сочиненные слова и на глазах у них появились слезы. Это были глоссолалии – особый ритуал, когда единение достигается совместным действием, но при этом каждый молится по-своему.
Илья Перфильев стоял тут же и шептал про себя: Да приидет царство Иеговы! Да прибу-дет благодать божья! Ивошинский ребенок, должен будет сегодня искупить его грехи, а значит и грехи всей его паствы.
Вера Ивошина стояла в сторонке и тихо плакала. Она уже знала, что ее Ванечка будет принесен в жертву, но не могла понять, почему именно он. То, что он дитя греха и бесовское отродье ей внушили, но она не могла понять, как ее кровное дитя, Ванятка может быть бесов-ским отродьем.
Маленький Ваня Ивошин, не крещеный и не принятый близкими раскинувшись, лежал на столе и громко гукал. В заимке было холодно, и стоявшие возле стола женщины единоверки с беспристрастными лицами искоса посматривали на него, не смея подойти. Ванька, устав от невнимания тонко заскулил. Хор дрогнул и сбился на слове «милосердие».
; Пора! – решил Илья, и сбросил тяжелый пониток.   Он взял ольховую ветку, небрежно пощекотал сморщенное лицо младенца, отчего у того обильно потекли слезы.
; Вот оно дитя греха! – горячо начал он. – Вот то, что приходит на мир и ввергает его в бездну! Вот то, что делает нас рабами дьявола, но не Бога. Голос его был не громкий. Он не пытался подняться над толпой, напротив, он принижал толпу, уничтожал ее, смешивал с грязью. Он убеждал толпу, а может быть и самого себя в необходимости искупления.
; Наш час настал! – восклицал он. – Убейте его! Убейте, и вы очиститесь от скверны бе-совской! Речь его струилась рекой, она уносила беспомощную паству далеко-далеко, к ее неизменному концу, имя которому Армагеддон.
; Убейте его! Ударьте палкой, и каждый, кто это сделает, получит прощение от Господа. Вот палки, вот прутья!..
Суетливая Пелагея испуганно несла целую охапку заранее приготовленных розг.
Первые удары были несмелые, но оттого, что возгласы наставника становились все более настойчивыми, били все сильнее и сильнее, стараясь поскорее прекратить этот бред. Ребенок истошно кричал. Никанор, взявший сучок поувесистее, старался заткнуть им Ванькин рот. Его свояченица Агриппина сняла тяжелый праздничный башмак и била им ниже пояса младенца, пытаясь истребить бесовское семя.
; Вот тебе, вот! – повторяла она. – Не будет в мире этом семени плевельного!
Никодим Ивошин – дед младенца безучастно стоял у печки и участия в ритуале не при-нимал.
Ванюшка хрипел, с перерывами, будто прислушивался к своей боли, которая в разных местах разрывала его тщедушное тело, и, наконец, замолк.
; Ударь его! Ударь! – орала толпа, обращаясь к обезумевшей Верке.
Сжавшаяся в комок женщина с красными остекленевшими глазами подошла к столу и безучастно ударила по уже молчаливому телу.
Все облегченно вздохнули, а взбодрившийся пастырь, откинув с лица растрепавшиеся волосы затянул  еще один переделанный сектантами гимн.
 «Гром победы раздавайся, С нами Бог единый!» ; несмело подхватила паства, и вдруг ее перебил невесть откуда взявшийся голос Ваньки:
; Ма-а! – разлепив окровавленный рот, заорал он.  Толи боль его подняла, толи помирать раздумал. ; Ма-ма! ; закричал он снова, и бесчувственная Вера рухнула на пол.
; Ой-ваюшки! Ой, Ванюшко! ; завопила молчавшая до этого Пелагея, и Перфильев по-нял, что надо что-то делать.
Видя, что затея его проваливается, он, не думая, выхватил из-под рубахи драгоценный остроконечный крест и с размаху опустил его на голову младенца.
Единоверцы застыли. В наступившей тишине было слышно, как на стенах зловеще тре-щат горящие свечи.
; Ты же крестом его убил! – пришел в себя, наконец, Никанор. Вид греховного предмета отрезвил его. – Ты же Христом его сделал! – содрогнулся он
; Ты же сам теперь богоотступник крестовый!.. – в ужасе повторила за ним Панасенко.

В ту ночь, когда Илья Перфильев бежал из поселка, река Баранча вышла из берегов. Еще в начале апреля лицемерное солнце, словно блудное дитя, бросилось в объятья Синей горы, и потекли многочисленные потоки растаявшего снега, сливаясь в полноводную реку. Не успели оглянуться ; река вспучилась, заводская плотина не выдержала, и мутные пенные потоки устремились сквозь пробитые бреши. Баранча неиствовала. Вспененный водопад, с ревом несшийся от разрушенной плотины, уносил телеги, навоз, и старую проклятую жизнь! Расте-рянные жители, напуганные стихией, тщетно пытались спасти свое добро и, перебегая с места на место, испуганно кричали.
; Порося бери, порося! ; орала ополоумевшая Баська.
Серый кот Тишка, испугавшись стихии, бросился в поток  и, бесполезно выгнув спину, начал тонуть
 ; Порося хватай, порося!.. 
Старый конюх Лука пытался спасти казенную лошадь. Чудом выплыв из почти затоплен-ной заводской конюшни, он невежливо спросил:
; На какой хрен тебе сдался поросенок? Зерно спасай! Пшеницу!
Бестолковая баба, хватаясь за все, что попадалось под руку, продолжала истошно орать:
; Порося бери! Порося!
Ударившись о балку, она сникла, и мутный  поток понес бесполезную плоть туда, где за  разлившимися Низами покоились души предков.
; Вот дура-то! – равнодушно подумал Лука.
; Вот умница! ; плотоядно облизнулась Баранча.               
Вода владеет людьми. Она доходит до дома приказчика с резными наличниками и, слов-но таракан, карабкается по отвесной стене. Вода, смеется и тешится.
; Прощайте! ; кричит Верочка прыщавому поручику, держа на руках вместо потерянного Ваньки дрожащую собачонку. Она торопливо садится в лодку кривого Ибрагима, где и без того уже нет мест
; Прощайте! Я любил вас! – отвечает ей поручик. И Верочка точно знает, что он ей врет!
; Хи-хи! ; вспоминает она насмешки соседей над ее любовью.
; Хи-хи ; повторяет ей новое, испорченное водой платье.
; Неправда, мы любим друг друга! ; неуверенно сопротивляется  Верочка. Но вонючее хи-хи, с перепугу сделанное намокшей собачонкой, плавает в воде перед ее глазами и не оставляет никаких надежд на счастье.
; Эх, кабы я плотину ладил! ; удрученно вздыхает мастеровой Чувыгин, закидывая в лодку-плоскодонку своих чад, ; пущай Злобин, али  Чащин…, а то незнамо сколько земли да шлаку бестолку навалено, а теперь все это дерьмом плывет…
Старый мерин уже сутки плавает по вспученной Баранче. Тело его вздулось, и только  стертые копыта напоминают, что некогда он был лошадью. Рядом с ним плавает Ванька Иво-шин. Маленький Ванька в Баранче должен был стать искуплением, и вот теперь его мертвое тело плавает по реке челном, и даже неприхотливая река Баранча не хочет его принять в свои глубины. Два мерзких червя, присоседившись, сидят на распухшей плоти, и нет у них ни веры, ни сострадания.
; Я кисель люблю! – говорит гадина, выползая из Ванькиного глазного яблока.
; А я больше хрящики!..

Медленно течет время в солнечной Бухаре.
Еще не коснулась ночная тень минарета паперти  Мир-Араб, а ангел смерти Азраил за-брал на своих черных крыльях души четырех узников зиндана. Сменившийся караульный, ухмыляясь, кинул в зловонную яму сухую лепешку – чурек, и теперь вся стража потешалась над тем, как десяток обессилевших людей пытались вырвать друг у друга хотя бы крошку скудной еды.
; Жри, аманат,  пей!..
Стосковавшиеся по воде люди с надеждой устремлялись в небо, но дождь сверху шипел вонючей пеной и аммиаком.
; Пей, аманат, пей! Жирный стражник, приподняв засаленный  халат, мочился в зиндан, разбрызгивая заодно воду из тонконосого кувшина. Вялые струйки метались по земляным стенам, не зная где их больше ждут.
; Пей гяур, жри, собака!
 Узники метались по неровному дну, пытаясь поймать раскрытыми ртами хотя бы каплю мутной горьковатой воды.
; Вай-ана-саны!  ; хохотала стража…
         Медленно течет время в солнечной Бухаре. Долог день от рассвета до заката в месяц зиль-хидже. Много времени у Усто-Ильяса, чтобы подумать о своей судьбе. Чешет он свою спину, чешет затылок. Бухарские вши жирные – за два дня человека съесть могут!..
Древняя Бухара была благословенным оазисом на караванных путях всего мира, и поэто-му терпимо относилась к тому, что понимала. Недаром ведь столько веков на ее земле, подобно диковинным птичьим голосам звучала чужая речь.
Восток давал ей самоцветы. Север металл. Шибадинский рудник бросал сюда россыпи золота и серебра. Бухара  благосклонно кивала и ее тонкая рука не уставала собирать динары.
; Олло! – Орал утром одноглазый азанчи на минарете Мир-Араб.
; Аллах велик! ; вторил ему тонкий голос глашатая эмира. Негоже глашатаю иметь гру-бый голос, коли он стережет эмирских жен!
Но враг Бухары – внутри самой Бухары! Множество религий и традиций столкнулись здесь в молчаливой, но упорной схватке за людские души, чтобы привести в священное лоно своей церкви новых заблудших овец. Нелегко дается сохранение статуса при сохранении веры. Вот почему так непримиримы стражи эмира, вот почему так неистово пресекают они все, что не могут понять и в чем видят угрозу для веры истиной.
; Помоги мне, Господи! ; кричит еретик на латыни, падая с высокого минарета. 
Бухара не слышит мерзкий голос. Бухара ненавидят отступников. И поэтому бросает их с минарета Тай-Мунор, заподозренных в нечестивстве и шпионаже.
; Мать твою!.. ; орет рыжебородый славянин-безбожник, с ужасом несясь вниз.
Но мать ему не поможет. Песок Бухары одинаков для всех и худое тело несчастного раз-брызгивается по склону мечети во славу Аллаха и к радости окрестных собак…
Так и не смог объяснить Усто-Ильяс личному бин-баши эмира, что исповедуют самые не-христианские из всех христианских отступников.
Исмаил-паша слушал его терпеливо, но мрачно.
; Золото от Аллаха таил? – беспристрастно спросил он мастера.
; Таил! ; кивнул головой Перфильев.
Отпираться ему было незачем: стража эмира нашла в его доме и платину, и золото и крест проклятый.
 Борода у бин-баши белая да шелковистая, будто у карлы пушкинского. Тряхнет бородой карла – полетит голова отступника.  Не тряхнет – целой останется.
; Веру пророка принимал? еще раз спрашивает слуга эмира.
Человек снова кивнул. Он понимал, что его согласие означает смерть, но что он мог по-делать в этом причудливом восточном мире правды и лжи.
Исмаил-паша покачнулся. Никогда еще ему не приходилось отправлять на смерть столь противоречивого нечестивца. Но не трясется его борода. Не колыхнется даже. Значит, сберег свою голову Усто-Ильяс. Значит, умирать ему вместе с нею …
; Зачем крест держал? – устало спросил напоследок мусульманин.
; Родину люблю! ; неожиданно для себя ответил Илья.
И это была единственная правда, произнесенная им за все эти годы.
Эту же фразу повторил он по-русски, когда с завязанными глазами поднимался на высо-кий минарет Тай-Мунор.
; Родину люблю! Свою Баранчу!.. Смерть его уже не страшила! Он знал, что возвращает-ся домой…
Мертвая ласточка скакала по солнечной тропе. Растопырив крылья, она прыгала вдоль за-рослей сгорбившейся, поседевшей за лето полыни. Лап у ласточки не было, клюва тоже. И только равнодушный ветер гнал сквозь тугую поросль никому не нужные перья…

Глава двадцатая.
Версии, версии, версии.
 
Прошла еще неделя. Весна, уже не стесняясь, купала апрель в своих рассветах, наряжала его в кружевные туманы, целовала жарко – до горных проталин, до березовых почек в лесу! Но по всему чувствовалось, что не протянет долго холодный апрель, не утолить ему страсти разгулявшейся подруги. Еще немного и бросит она его постылого, и побежит – кинется в объятья сорвиголовы-мая, разлохматит его упругие зеленые кудри, и задохнется от счастья в пьяном запахе цветущей черемухи и иван-чая.
Только Борок, казалось, ничего не понимал. Он бездумно топырил корявые ветки берез, которые никак не хотели распускать клейких листьев, и недоуменно таращился по сторонам, словно искал прошлогодний снег. Но как только припекало солнце, Борок по всему склону прыскал из муравьиных куч тысячами маленьких рыжих бестий, тащивших в его закрома все, что только удавалось найти в округе.
Санька Карманов лежал на продавленной больничной койке и откровенно скучал. Не-давно отремонтированная больница, пестуя его, форсила простроченными дранкой боками и была похожа на постиранный для торжества ватник. Притулившись на горке, она сияла отвра-тительной коричневой краской и недвусмысленно намекала окружающим, что – «все там будем!» Зарешеченные окна стоявшего рядом морга это утверждение никак не комментирова-ли, но вывеска, висевшая над дверями не оставляла никаких надежд.
Досужая галка прилетела к процедурной и, свесив с распушившейся ольховой ветки ли-ловый глаз, уставилась на блестящие шприцы. Уколы ей ставить было не во что, да и денег на лекарства она, похоже, не припасла. Занавески ей тоже не понравились, поэтому, отметившись на стволе вербы, что на прием она прилетала, галка легкомысленно полетела по своим га-лочьим делам.
Все это время Карманова мучил вопрос: откуда он помнит этот запах, который почув-ствовал, когда над ним кто-то склонился. Запах был привычный и до боли знакомый, но все же это не был запах человека. Скорее это был запах тины, дегтя и чего-то еще. И это никак не вязалось с произошедшим.
Вера приходила каждый день. То с веточкой распушившейся вербы, то с букетом под-снежников. Санька сиял, даже просто ее увидев. При каждом ее появлении глаза его искри-лись,  а в голове начинал звучать метроном, отсчитывая время, которое ему подарила судьба. Они почти не разговаривали. Дела решили пока не обсуждать, Саньке нельзя было волновать-ся, а других общих тем будто и не было. Но каждый раз прощаясь, рука девушки как то груст-нела в его руке.
Сегодня был выходной. Карманову было скучно, и он достал из-под подушки письмо, принесенное ему накануне матерью. Письмо было от Вальки Рыжиковой, которую две недели назад отправили в школу-интернат в районный центр Кушву. На тетрадном листе большими печатными буквами, как научил ее Сашка  Валька писала.
Здравствуй, Санька!
 В школу меня записали, а в столовую я сегодня не пошла – есть там нечего! То ли дело шаньги баушкины, хоть сухомяткой, хоть мазанные. Но ты не думай, я ись не хочу! А просто про наш огород вспомнила, про картошку да горох. А здесь лук называют репчатым, хотя он репой совсем не пахнет.
Сижу у окошка, а по стеклышку дождинка бежит – совсем, как слезка моя!.. Зато за окном поляна, а ночью по ней месяц по воду ходит, Посмотришь – вроде мимо идет, а приглядишься – точно за водой торопится! Кушва – город агромадный!.. Только маленький очень: я дорогу перейду ; вот тебе школа, а обратно через столовую – уже интернат! И зачем только отца моего прав лишили? Он же никогда их не имел! Но я решила, что мужа себе заведу такого же, как папка: пусть пьет каждый день, только, чтоб елку на Новый год приносил! А еще я печеньице положила в уголочке, там, где боженька должен висеть. Пускай себе думает, что нам светло и весело! А тебе я в конверте бандероль отправлю для баушки, вот только жука майского в бумажку заверну! Ты положи его на могилку к ней, пусть он бегает там да щекочется – может и оживеет она!..
В глаз к Сашке что-то попало, и он, потерев его, беззлобно подумал:
– Вот дура-то! И где только мыслей таких нахваталась?..
Майские праздники были не за горами. Погода стояла безветренной, и на берегу пруда пахло талой водой и крепким дегтем. Недавно просмоленные лодки были привязаны вдоль берега, и, словно стая больших перелетных птиц, покачивались на легких волнах. Разомлев-ший на весеннем солнце Крутояр по-стариковски растрогался и теперь, щурясь на закатном солнце, застенчиво сочил скупую слезу капели из-под своих каменистых век. Вознесенка, словно хорошая хозяйка прихорашивалась перед наступавшими праздниками. Она напрочь спорола с себя огненные пуговицы мать-и-мачехи и теперь, нарядившись в новое бархатистое платье из медуницы и кашки, кокетливо смотрелась в Низа, приподняв тугую бровь оттаяв-шей, рыжей грунтовки.
Закат неслышно закрыл за собой двери. Заглядывая в окна, он на цыпочках прошел по длинному больничному коридору и исчез за дверью перевязочной в самом его конце.  На улице стало темнеть, и Сашкины мысли потекли в другом направлении.
Для малого совета началась полоса неудач. Каботажное плавание ожидаемых результатов не принесло, если не считать впечатлений. Карманова с окровавленной головой нашли в лесу и доставили в больницу с сотрясением мозга. Сашка мало, что помнил, но сообщил врачам, что ударился о камень. Он и сам хотел бы в это верить, однако верилось с трудом. Кто-то опреде-ленно пытался им помешать! Но кто? У Сашки из карманов исчезло все содержимое: карта, нож, фонарик. Кроме этого пропал наган. Единственным положительным моментом во всей истории было то, что следопытам удалось сохранить свою тайну. Нужно сказать, что это было нелегко. На выстрелы прибежали все, кто был поблизости, и Малому совету пришлось объяс-нять, что произошло. Полунин и Пушков, не сговариваясь, ответили, что про выстрелы ничего не знают, а найденный в лесу Карманов, превозмогая головную боль и тошноту, заявил, что поскользнулся. Им поверили, поскольку свидетелей не было. И лишь потом, когда следопыты остались одни, они высказали свои версии по поводу происшедшего. Полунин ходил расстро-енный: находка фамильной фляги выбила его из колеи, однако на предложения ребят обра-титься в милицию, Толик ответил по-мужски:
; Если бы отец хотел, он давно бы дал о себе знать! А коль молчит до сих пор – значит не нужно ему это! Только вот интересно знать, как фляжка оказалась на том месте? Но об этом мы  можем и сами узнать!
Итак, сомнений не оставалось. По следам разведчиков кто-то все время шел. Сразу вспомнилась зеленая ель посреди реки и странный камнепад.
Ребята сидели в палате у Сашки, в которой кроме него никто не лежал. Карманова долж-ны были на днях выписать и все с нетерпением этого ожидали. Вера держала его за руку, отчего Сашкин пульс заметно подрос. Ершов на Веру и Кармана старался не смотреть. Все, что он мог сказать сам себе – он, вроде, уже сказал.
 Клепиков вертел в руке странный крест, найденный ребятами в пещере и с любопыт-ством его разглядывал.
; Еще один крест – хрен редьки не слаще, все равно не знаем, что с ними делать?
; На ключ похоже, ; предположил вдруг Санин, ; от старинного амбарного замка. Эта версия была новой – никто в этом качестве крест не рассматривал, всем сразу чудились тайны, но овальное кольцо на его конце вполне оправдывало такое предположение.
; А ведь, правда – ключ, ; встрепенулся на кровати Сашка, ; я похожие ключи видел от старых замков.
; Откуда в пещере взялся ключ? В лесу же им открывать нечего?
; А вдруг было что! ; предположил Полуня. ; Мы же толком ничего не осмотрели, может быть, там дверь какая-нибудь есть, которую открывали этим ключом? 
На этот вопрос ответа не находилось, и Санин без всякого перехода перешел от анализа ситуации к перспективам.
– Я думаю, мужики, нечего нам больше рассусоливать! Самое время в подвал лезть, брать оттуда золото, и все дела!
; Да нет там никакого золота! ; в который раз уже остановил его Витька. – Если бы оно находилось в подвале – нечего было бы контрразведчику городить огород с картой и крестами! Он бы его забрал и поминай, как звали! Хотя в подвал все равно лезть нужно!
; Ну, а я что говорю? Вот поправится Санька ; сразу и двинем!
Карманова выписали в понедельник.
Пятая школа напоминала баранчинскую барахолку, которая возникла стихийно, и куда люди приходили в основном для того, чтобы посплетничать. Слухи о плавании на плотах разнеслись в первый же день возвращения акванавтов, и ребята вмиг оказались в центре внимания. Бурлила вся школа. Подвиг следопытов вдохновил всех, и теперь едва ли не в каждом классе образовывались инициативные группы, желающие его повторить.
Главным героем стал почему-то Вовка Ершов. А получилось это благодаря школьной стенгазете. Клепиков с Предохраниди по настоянию неугомонной Виолетты выпустили ее с иллюстрациями и описанием всех героических моментов плавания. В самом центре красовался рисунок, который изображал босого Чиптясова, висевшего верхом на шесте посередине реки. Однако черты лица на карикатуре удивительно напоминали кого-то другого. Вздернутый нос, конопухи, и взъерошенный чуб убивали последние сомнения. А тут еще кто-то на перемене, скорее всего сам Чиптясов, жирно подписал внизу: Ерш. Тут уж даже те, кто до этого сомне-вался – теперь точно уверовали, что плотогон-неудачник – это Ершов. Напрасно тот, брызгая слюной, пытался убедить всех, что это не его портрет. Чем больше он надрывался, тем чаще над ним потешались и обзывали ручейником. Вовка хотел было предъявить претензии авторам газеты: Клепикова вызвать на дуэль, а Предохраниди устроить истерику, но явных причин для этого у него не было, поскольку в тексте говорилось, что висящий на шесте – никто иной, как Чиптясов.
Штукатуров тоже ходил в героях. Изображенная на рисунке щука, больше похожая на миссисипского аллигатора,  впечатлила даже самого рыболова. Он ходил гордый, но на рыби-ну старался не глядеть. Дело было в том, что из принесенного трофея мать Сашки сварила ему целое ведро ухи, и поскольку главным едоком в доме был он сам, ему и пришлось есть эту уху всю неделю на завтрак, обед и ужин. Поэтому при виде рисунка он вздрагивал и отходил в сторону. Ему тотчас вспоминалась огромная кастрюля с деликатесом, стоявшая у него в сенях и терпеливо поджидавшая своего героя из школы. Знаменитый штукатуровский аппетит дал сбой, и теперь Сашка готов был скорее поститься, чем доедать опостылевшее ему варево.
В понедельник после уроков малый совет собрался в полном составе. Обсудив все детали каботажного плавания, ребята пришли к выводу, что отчаиваться нет причин! Поход хотя и не принес реальной пользы, зато многое прояснил. Следопыты были на правильном пути,  зага-дочная маточка по всей видимости, находилась где-то в районе найденной пещеры, а значит, круг поисков сузился. С другой  стороны, они пришли к выводу, что кроме них, кто-то еще занимается поисками. И этот кто-то пытается их запугать, и, видимо, настроен серьезно.
; Знаете, что я думаю? ; предположил вдруг Полунин. ; Мне кажется, что тот, кто стре-лял, идет по нашим следам, то есть все, что он знает, он знает от нас.
Народ, было, возмутился, но Толик пояснил.
; Если бы у него была своя информация, он бы давно все сам сделал, а так идет сзади  и ждет, когда мы что-либо предпримем. Нашли мы с Шуркой пещеру, а он отпугнул нас и сам туда сунулся. А, кроме того, мне кажется, что их двое или даже больше. Не мог же один и Сашку вырубить, и нас обстрелять? Выследили они как-то нас, подслушали! Все начали огля-дываться, как будто в школе их и вправду кто-то мог подслушать. Ершик даже за окно выгля-нул. Но кому вздумается лезть на второй этаж на виду у всей школы? За окном, конечно же, никого не было и только у открытой форточки, покачиваясь на легком апрельском ветерке, маячил оторванный раструб водостока …
– Надо взять ружья из дома, кто сумеет, а кто не сумеет ; сделать поджиги ; и снова в пе-щеру наведаться. Где-то там, видимо и находится эта самая маточка.
; Поздно, поди, уже! ; засомневался Мишка. ; Тот, кто вас выследил ; наверняка уже все нашел!
; Если бы нашел, то раньше бы это сделал! На этом месте люди не раз бывали, но, как видно ничего не нашли!.. Молчавший до этого Карманов, наконец, заговорил:
; В пещеру мы, конечно, наведаемся, и обязательно с оружием. Тот, кто думал нас напу-гать, пусть сам пугается. Но прежде нужно еще раз в подвал слазать. Вот уж сюда точно до нас никто не заглядывал, а значит и ключ к разгадке нужно еще раз попробовать поискать в подва-ле.
; А я что вам все время твержу! ; сунулся снова Гришка. ; Сегодня собираем инструмент, а завтра двинем. Малый совет в знак согласия молча кивнул головами.
; А как же глаза, которые светятся? ; с сомнением спросил Ханин.
;  А я с топором туда полезу, ; отпарировал Гришка, ; мало не покажется!
 Следующим вечером, малый совет снова, как и полгода назад собрался у заветной ямы. Опыт у ребят уже был, поэтому люк приподняли быстро. Наверху оставались Мишка, Ерш и Вера, остальные решили лезть в подвал. Первым, как и в прошлый раз начал спускаться Кар-манов, и в лицо ему ударил запах зловония. Видимо, открыв осенью люк, ребята нарушили герметичность этого склепа, и то, что осталось от трупа начало разлагаться. Один за другим следопыты спустились по шаткой лестнице. В этот раз у всех были фонарики, и тонкие лучи света начали обшаривать уже знакомую обстановку. С осени ничего не изменилось: те же кирпичные стены, та же слежавшаяся земля под ногами. Санину очень хотелось первым делом броситься к ящикам. Но всех одолевало беспокойство по поводу злополучных светящихся глаз под нарами, и следопыты, не сговариваясь, первым делом двинулись к дальней стене. На всякий случай в руках у разведчиков были топоры и ножи, а Карманов принес даже одно-ствольный обрез, и теперь двигался вместе со всеми, держа оружие наперевес.
Состояние трупа не изменилось: он по-прежнему лежал прикрытый куском шинели и равнодушно скалился в потолок. Другая  часть шинели, некогда свисавшая с нар, отвалилась, и теперь валялась внизу темной бесполезной кучей. Рядом с лежанкой стоял деревянный чурбан, на котором стояла керосиновая лампа. Это значило, что в подвал никто после них не наведы-вался. Лучи фонарей были направлены под нары, туда, где по утверждению первопроходцев они в прошлый раз увидели чьи-то сверкающие глаза. Но под нарами было пусто, и только в самом углу темнел какой-то лаз. Он был настолько большой, что в эту нору мог пробраться даже ребенок.
; Ну, что я вам говорил, ; вполголоса зашипел Санин, ; вот в эту нору тот самый зверь и приходил.
; В такую дыру даже росомаха пролезет! ; поежился Толька.
 ; Может быть, здесь человек одичавший живет! С тех самых пор, с Гражданской! А что такого? Может, он белогвардейцем был, и большевиков боится – вот и скрывается здесь!
; Целых пятьдесят лет?  Ты, Гриня, в своем уме! А потом, он бы давно съел все припасы!
; Ребята, ; перебил спорящих Полунин, ; вы посмотрите на пол, он же весь в шерсти! Фонарики разом начали шарить по земляному полу, и сразу же стало ясно, что Полуня прав. По всей поверхности валялись клочки разноцветной шерсти. Одни были совсем свежие и колыхались от ребячьих шагов, другие – давно свалялись и, валялись на утрамбованном полу грязными, неопрятными кучками.
; Да тут, похоже, чье-то логово! ; снова предположил Полунин, сжимая в руке рукоятку топора, которым он еще недавно колол дрова. ; За свою территорию любой зверь будет драться до конца, поэтому нам нужно поскорее сматываться.
; В прошлый раз никто ведь не напал! ; резонно заметил Карманов, хотя было видно, что и ему не по себе. – А если бы здесь было чье-то логово, то валялись бы кости или другие какие-нибудь объедки! Наблюдение было справедливым – кроме клочков шерсти больше никаких следов чужого пребывания в подвале не было.
; А давайте закроем дыру вон тем мешком у стены, и сюда больше никто не придет!
 Предложение Клепикова всем понравилось, и вскоре два больших мешка вместе с их окаменевшим содержимым плотно сидели в норе, закрывая доступ любому живому существу. Всем стало спокойнее, и внимание ребят переместилось в другое место.
  Над деревянной лежанкой все так же висела странная икона, но она вызывала только ка-кую-то тревогу, и никто не решился ее потрогать, а тем более снять со стены. И тут Клепиков заметил то, что в прошлый раз не сумели разглядеть следопыты.
; Смотрите,- кивнул он на лежащий скелет, ; видите у него дыра в шинели на груди?..
Картина была и впрямь странной. Труп лежал укрытый шинелью, отчего создавалось впечатление, что он умер сам в своей неуютной постели. Однако в шинели, прямо в том месте, где у скелета должна находиться грудь зияло довольно большое отверстие, как будто кто-то во сне всадил ему в сердце нож, или патрон с дробью! Ткань вокруг дыры была побуревшей, словно от крови, и это только усиливало предположение. Потрогать мертвеца никто не решил-ся. Поэтому ограничились только внешним осмотром.
; Похоже, что убили его! ; осторожно высказался Карманов. ; Причем ножом или рога-тиной, потому что дыра большая. 
; Мы с вами гадали, отчего он умер, а он и не собирался умирать – убили его! Может быть, свои и убили!
 Клепиков, стоявший рядом с Сашкой, переложил фонарик в другую руку.
; То, что убили – это ясно! Только непонятно, почему беляка зарезали, а всё добро оста-лось в подвале? По тем временам – эти продукты были огромной ценностью. А, кроме того, все документы и оружие белогвардейца осталось при нем. Вы же сами рассказывали, что нашли их возле него.
; Ну да! Вот здесь на чурбане, рядом с лампой! ; согласился Карман.
; Тогда скажите мне – какой нормальный человек в разруху и голод, мог явиться в под-вал, чтобы убить человека, и ничего при этом не взять?
; А может быть, его убил тот самый зверь, который приходил сюда через ход? ; выдал Полунин и тут же пояснил. – Зверю не нужны были ни наган, ни патроны, да и муку в мешках он тоже бы не тронул! Предположение было неожиданным.
; Как же зверь его убил? Он же не мог взять нож и всадить в грудь беляку, а если бы они дрались, то видны были бы следы схватки!
; А может он его зубом?..
Ну что там у вас? ; послышался сверху голос Ерша. ; Мы тут уже ждать запарились!
Вовка и вправду весь извелся. Перебегая от одного края ямы к другому, он вместе с Ха-ниным добросовестно нес караульную службу. Но прохожих было мало, да и те к развалинам бывшего магазина интереса не проявляли, поэтому Ершик резонно предположил, что в подва-ле он принесет больше пользы.
; А можно я к вам спущусь? ; заискивающе начал он. ; Здесь все равно троим делать не-чего, а я вам там что-нибудь интересное притараню!
; Ага, ; злорадно прошипел Гришка, ; опять что-нибудь стыришь! Но, посмотрев на огромный мешок, который  сам приготовил для сокровищ, дальше эту тему решил не разви-вать. Наступило молчание, которое Ершов принял за согласие и поспешно начал спускаться вниз.
После того, как  нары были осмотрены, ребята вздохнули свободнее. Бояться больше было некого, и можно было приступать к детальному осмотру. Санин сразу же рванул к ящикам. Их было шесть, и они стояли вдоль стены, уложенные друг на друга. Гришка вытащил стамеску и ковырнул замок. Тот не поддался. Тогда Санин взял лом, вставил его между крышкой и замком и сильно нажал. Замок выдержал, но лопнула передняя деревянная стенка. И сразу же в под-ставленные Гришкины руки хлынул неудержимый поток патронов. Они текли и текли, и ошалевший Гришка смотрел на них с диким восторгом, зная совершенно точно, что золото ему больше не нужно. Это было сокровище, которое заставило следопыта забыть обо всем другом. Патроны были во всех ящиках. Рыжие, местами позеленевшие гильзы не умещались у него в руках, карманах за пазухой, а он все ловил и ловил их, словно счастье свое нашел. Видя, в какой азарт приводят Санина обыкновенные патроны, ребята посмеивались над приятелем.
; Куда тебе столько, что тебе чай с ними пить?
; Да нет, он их себе в штаны подкладывать будет, чтоб в школу быстрее бегать! Малый совет хихикал, но сам с удовольствием набивал себе карманы этой нечаянной радостью.
; Если бы мы в прошлый раз не сдрейфили, то был бы у нас наган с патронами! ; с сожа-лением и даже горечью произнес Сашка, и было видно, что происшедшее в лесу до сих пор его мучает. – Здесь ведь и для нагана патронов уйма.
Наконец, все успокоились и начали обследовать дверь в стене. Замок на двери был серь-езнее, чем на ящиках. Лом между дверью и запором было не вставить, а топору он не подда-вался.
; Тут ключ надо! ; сдался Карманов и тут же еще раз торопливо посмотрел на скважину. – Ключ! ; еще раз повторил он. ; Витька, где ключ?
; Какой ключ? ; удивился Клепиков.
; Который ребята в пещере нашли!
Все тихо охнули.
; Карман, ты чего думаешь, что это тот самый ключ? ; все еще не веря, переспросил Витька.
; А ты посмотри сам! Скважина в замке имела остроугольные края, напоминавшие вытя-нутый ромб. Сомнений почти не оставалось, ключ, найденный в пещере, мог быть от этой двери.
; Но я не взял с собой тот ключ! ; растерянно протянул Клепиков. ; Откуда же мне было знать, что он понадобится. Да и весит он килограмм, наверное, мне и положить-то его неку-да…
 Но все оправдания были бесполезными. Заветного ключа у ребят не было, а значит, в по-таенную дверь им не попасть! Еще немного поковырявшись, следопыты решили не тратить время на запор и продолжили осмотр. Но больше ничего нового вокруг не было. Голые стены, бесполезные мешки и ящики, да скелет на нарах.
; Но ведь должно же быть где-то и оружие, раз есть патроны? ; резонно предположил Полунин. – Не пальцем же они стреляли?
; А оно там, за дверью! ; предположил Санин.
Он с трудом приподнял наполовину наполненный патронами мешок и попытался заки-нуть его на спину. Но ветхая ткань не выдержала, и патроны хлынули весенним ручьем к Гришкиным ногам.
; Да брось ты это барахло! ; раздраженно сказал Пушков. ; Мало тебе набитых карманов?
Обратную дорогу все были серьезными, и только Санин шел улыбаясь. Одежда у него то-порщилась, и по всему чувствовалось, что Гришка вышел на тропу войны. Ночь уже держала Баранчу в своих объятьях и та, разомлев, прикрыла скрипучие ставни домов, надежно пряча от досужих полуночников то, что стыдилась показать всем.
Ребята шли молча. Витька, чувствовавший себя виноватым за то, что не догадался взять с собой ключ, переживал больше всех.
; Может, я домой сбегаю? ; предложил он. ; Возьму этот крест ; и еще раз слазаем!..
 Однако все понимали, что сегодня им уже не успеть: в апреле светает рано, да и родите-ли уже, наверняка, хватились своих припозднившихся чад.
; Сегодня поздно, ; ответил Карманов, ; слазаем через пару дней, чтоб не волновать предков!
 Это было роковым решением. Полоса неудач продолжалась!
 Через день распаренный Мишка, который с утра ходил на профилактический осмотр в поликлинику, прибежал в школу и, боясь при всех выболтать тайну, сбивчиво выдал: – Там, это… копают!.. Ребята сразу ничего не сумели понять, однако почувствовав неладное, тревож-но двинулись за Ханиным. На краю сквера, на том самом месте, где еще вчера находились развалины сгоревшего магазина, работал бульдозер. Грязно-серая машина, пуская клубы едкого дыма, выравнивала поверхность, где еще вчера была яма. Рядом с бульдозером стояли два бравых самосвала, которые, очевидно засыпали яму землей перед тем, как ее ровнять. Ребята стояли потрясенные. Обрывалась еще одна нить, которая могла бы привести их к разгадке тайны.
; Теперь беляка, наконец, по-человечески похоронили, ; почему-то сказал Полунин, ; а то лежал себе не то в склепе, не то в мавзолее! Но у остальных мысли были иными.
; Что здесь будут делать? ; спросил Витька немолодую женщину в ватнике, похожую на атаманшу из фильма «Снежная королева». В платке и с папиросой она энергично руководила работами. Выпустив через ноздри дым, она растерла окурок папиросы каблуком и, обращаясь непонятно к кому, заорала:
; Давай, грузи в едрене-фене! К трем часам асфальт привезут, а ты еще отмостки не сде-лал!.. Потом женщина повернулась к Витьке и переспросила его: – Тебе чего малый?
Клепик повторил вопрос, и атаманша, перекрикивая шум бульдозера, ответила.
; Автостанция здесь будет, понял? Автобусы будут ходить до Кушвы, до Тагила! В Свердловск, наверное, тоже ездить будут. Наше дело дорожное – закатаем все в асфальт и пусть ездиют!..
Это был крах всех планов ребят, которые надеялись, что таинственная дверь в подвале откроет им тайны.
Обратно шли удрученные, разговаривать не хотелось, на душе было ощущение, будто слепому показали кусочек солнца, и снова лишили зрения. Уж лучше бы этот подвал сразу в асфальт закатали, чтоб не расстраиваться, ; подумал Сашка, ; но, посмотрев на удрученный совет, улыбнулся. ; Нет, пусть будет все как есть, команда у нас что надо – а это самое главное!
; Не все потеряно, ребята! ; Карман хлопнул по плечу понурого Клепика. ; Там же ход есть, и по нему кто-то лазит в подвал! Нам нужно только найти этот ход и все дела! А кроме этого у нас же другие зацепки есть!..
Санин повеселел и тут же хлопнул себя по лбу:
; Мы же совсем забыли про Мурашовых! Вот кого надо еще пощупать!
; Зачем они нам? ; возразил ему Витька. – О чем мы будем спрашивать Мурашовых, если одна немая, а другой сумасшедший!
Карманов еще раз улыбнулся. Раз ребята спорят, значит, интерес не угас, и расследование продолжается!
; А мы и не будем ничего у них спрашивать! ; продолжал Санин. –  Залезем к ним в дом, как к Утюпину и поищем то, что осталось от прежних хозяев. Может быть, хоть что-нибудь осталось от того Ильина – он ведь как-никак братом родным нашему белогвардейцу приходит-ся!
; Ну и что там может остаться за столько лет? ; засомневался Мишка. ; Личинки майских жуков? После ареста Ильина этот дом не раз обыскивали – так Ершик?
; Так! ; кивнул Вовка. ; Баба Дуня говорила, что все стены там при обыске штыками протыкали, и полы вскрывали!
; Ну, вот видишь? Так что не нужно к Мурашовым лазить – ничего там нет!
Ханин очень не хотел снова залезать к кому-нибудь в дом. У него в памяти все еще были живы последствия их совместной вылазки в избу ветерана. Но и на этот раз Мишку не под-держали, и, за неимением других предложений при одном воздержавшемся, было решено проникнуть в дом Мурашовых.
Для начала нужно было навести справки: когда хозяев не бывает дома, каков их распоря-док дня, как проще всего проникнуть к ним, ну, и все такое. С вылазкой решили не медлить, и уже через день основные сведения были собраны.
Дом на горе казался и вправду странным. Стоял он один на склоне в стороне от других домов и выглядел угрюмым и заброшенным, и только узкая тропа к нему выдавала, что дом обитаем. Открытая всем ветрам и непогодам постройка разительно отличалась от остальных баранчинских домов и вместо крепкой основательности являла собой стиль нарочитой легко-сти и непостоянства. Казалось, что ветер давно должен был разметать его на щепочки. Однако впечатление было обманчивым, и одинокий дом вот уже много десятилетий стоял, цел и невредим на зависть своим ровесникам. Крытого двора дом не имел, хлева тоже, крыша была пологой и изящной, отчего казалось, что она вот-вот взмахнет крыльями и, словно состарив-шаяся умная птица улетит в страну, где обитают существа такие же, как она. Старые, мудрые и никому не нужные.
 Обитатели дома были такие же странные, как их жилище. Проживала здесь семья из двух человек – старой глухонемой женщины, и ее тоже уже немолодого сына, который, еще будучи школьником, где то потерял разум, да так его больше и не нашел. Фамилия у них была Мура-шовы и никакого интереса для окружающих эта странная пара уже давно не представляла. Однако Клепиков с Полуниным в поселковом архиве, где они за последнее время стали ча-стыми гостями, нашли интересный материал. В актах гражданского состояния тридцатых годов была запись о бракосочетании некого Мурашова Юрия Петровича и Ильиной Алевтины Петровны. Выходило, что до этого замужества Мурашова носила фамилию Ильина и, скорее всего, имела самое прямое отношение к интересующему ребят Ильину. Услышав от Полунина и Клепикова эту информацию, Гришка от восторга всхлипнул:
; Ну что я вам говорил? Что говорил? А вы мне про личинки майских жуков талдычите! Я чувствовал, что это то, что нам нужно!
; Выходит эта Ильина – сестра Павла и Николая? ; растерянно спросил Ершик.
; Да нет, скорее это его жена!
; Ну и дела! Если мы и дальше так искать начнем, то вскоре всю родню ихнюю раскопаем
до седьмого колена. 
; На фига нам их родня? ; кипятился Санин. ; Главное, мы знаем, где искать – а там гля-дишь, и сокровища отыщутся!
Клепиков по обыкновению хотел возразить, но Санин не дал ему вставить.
; Знаю я, Клепик, что ты хочешь сказать, но сколько раз я оказывался прав? И Санин начал загибать пальцы. – C Чиптясовым – раз, с заимкой – два…
; Ну, ладно, ладно, – засмеялся Витька и шутливо толкнул Гришку в бок, – сдаюсь! Мне ведь тоже хочется, чтобы ты прав оказался – знаешь, как хочется, но я себя настраиваю на худшее, чтобы не было разочарований. Поэтому я почти никогда не расстраиваюсь. Придет беда – а я уже ее ждал, поэтому она меня не напугает!
; Нет, я не такой, ; возразил Гришка, ; зачем себя заранее расстраивать, когда рас-стройств этих хоть пруд пруди. Надо себя чаще радовать – вот тогда веселее жить будет. Вот я знаю, например, что завтра по геометрии пару отхвачу, но себе говорю, что на трояк вылезу. И что ты думаешь – Белка мне двойку с плюсом вкатила – а это трояк считай и есть! А если бы я сразу на двойку себя настраивал, я бы эту двойку уже с минусом получил – а это почти едини-ца! Чувствуешь разницу?..
; Вот и я себя ни на что не настраиваю! ; включился в разговор Мишка Ханин. ; Я как машинист на поезде все время куда-то еду. А вокруг поля луга, речки с мосточками, а я себе мимо еду и на все это любуюсь. Почувствую, что паровоз мой ход сбавляет, беру лопату и уголь в топку кидать начинаю. Видя непонимающие лица друзей, Мишка пояснил: ; Ну, то есть вижу, что четверть кончается или контрольная там, я на уроки налегаю ; и все сдаю. Это и есть топливо для моего паровоза. Он разгоняется, и я снова смотрю в окно, как мимо жизнь бежит интересная…
; А у меня всякий паровоз – это крейсер, говорит Толька! А как же по-другому? Сделали тебя! Красивого, ладного! Орудий наставили! И чтобы себя оправдать, ты стрелять должен! А куда стрелять, если войны нет? Вот и пуляю в каждую ворону. Только чтобы порох не скис!
; Ну, ладно, мужики, ; прервал философов Карманов, ; что еще нового есть про эту па-ру? И разговор закипел!  О Мурашовых говорили разное!
. Сын старухи Алешка Мурашов был хорошо известен в Баранче. Он был огромный, бо-сой и вечно немытый! В правой руке ; горбуха хлеба, в левой ; дрын от забора! Мужики обходили его стороной, а женщины опасались! Слюнявый Лешка мог запросто хватануть за упругую женскую попу или воплем напугать робкого мужичка! Но обычно он, вытянув шею, всем кланялся и со всеми  здоровался!.. ; Дяшьте! ; беззубым ртом невнятно бубнил Лешка и наклонял стриженную ножницами голову.
В любую погоду он ходил босой, и никакая стужа была ему не страшна. Сойдет со своей Вознесенки, облокотится на перила через Низа, которые даже в лютую стужу не замерзают, раззявит рот и смотрит в бурлящий поток. Замерзнут на снегу Лешкины ноги – поставит их повыше на перекладины перил! Совсем заколеют – возьмет их в ладони и ну греть, ну загова-ривать! Никто Лешкиного языка не знал, но все уверены были, Лешка провидец! И стоит ему  о чем-нибудь заговорить, сразу все сбывается!
 В Баранче до сих пор были убеждены,  что самую большую глупость, которую Алеша со-вершил, была та – что он вообще родился. Жил в интернате, пока мать в тюрьме сидела, затем она забрала его  и увезла в этот, уже тогда не новый дом на Вознесенской круче. Всю юность свою Алеша что-то созидал. Построил курган на самом верху огорода. Со всей округи таскал для него все, что мог: камни, куски бетонных плит, обломки кирпичей и даже подмерзший конский навоз, чтоб добру не пропадать. Пирамида, похожая на огромный муравейник, по-рождала  самые противоречивые чувства, но умилении все же не вызывала. Особенно у сосе-дей. Все эти сокровища, сложенные на самом верху, к весне оттаивали и грозились отправить-ся куда-нибудь вниз на чужие огороды. Недоброжелатели не раз писали на «архитектора» жалобы в поселковый совет. Строить пирамиду Леха перестал, зато стал чаще ходить по улицам. Скаля пеньки сгнивших зубов, он болтался по поселку и хватал за бока всех подвер-нувшихся баб.
 Впрочем, не только баб – овец он тоже хватал и кур и даже кузнечиков. Одним словом инстинкт у него прорезался – хватать все, что движется! Местные женщины поначалу даже гордились таким вниманием: – А меня Леха вчера за голяшку ущипнул – такой баловник!..
  Но вскоре Мурашов стал надоедливым, и когда люди от него стали шарахаться, он вы-ворачивал с корнем молодые деревья и огромные валуны, так, что потом после него приходи-лось вызывать грузчиков и возвращать все на место. Поэтому строить пирамиду ему вскоре снова разрешили, только дальше своего огорода выходить не велели.
Для наших героев любопытным было то, что эту странную пару – мать и сына каждое ле-то не раз видели в поселковом сквере, где Леха развлекался тем, что выворачивал с корнем спиленные пеньки старых акаций и сирени. Но это занятие было созидательным, и власти его не запрещали.
; Что они там ищут в этом сквере? ; недоумевал Мишка.
; Да муравьев, наверное, ; как всегда нашелся Гришка, ; Леха их до ужаса любит! Сунет в муравейник ветку, а потом ее облизывает и мычит.
; Да нет! Муравейников ему и на Вознесенке хватает! А вдруг он тот самый подземный ход ищет, что под нарами в подвале? Вопрос заставил всех задуматься.
 Друганы-подельники, Ханин и Санин два дня следили за Мурашовыми, но ничего не-обычного не обнаружили. Совсем было успокоившись, они однажды увидели, что поздно вечером сквозь неплотные ставни странного дома пробивается свет. На дворе полночь щурится – а у этих свет горит! Заинтересовавшись, следопыты подкрались к завалине, и Гришка пер-вым прильнул к щели. То, что он увидел, его смутило. За грязным стеклом, раскидав руки в странной пляске, по кругу ходил Леха. Лицо его улыбалось. Маленькие глазки были скрыты за напрягшимися щеками, а беззубый провал рта издавал некое подобие мелодии. Но губы были неподвижны, поэтому слов он не произносил. Однако до ребят явственно доносились слова незнакомой и странной песни. Глухой, скрипучий голос протяжно тянул:
Старичок – покойничек
Умирал во-вторничек,
Грудь его расколота,
Вместо сердца - золото!
Песня была странной еще и потому, что больше походила на молитву или какой-нибудь наговор. Ребята не шевелились! А самое главное, что ее могла петь только Лехина мать, кото-рая, как утверждали все, была глухонемая. По дороге домой Гришка сказал то, о чем думали оба. – Как же глухонемая может петь?..
На другой день новость всех заинтересовала.
;  А если это пластинка? Ну, проигрыватель у них стоит и поет?
; Да уж! Может и проигрыватель. Тока такие песни в проигрыватель не запишут! Молит-вы это вредные! Гриня поежился.
; Может быть, она про нашего Ильина-покойника пела? В груди у него и вправду ведь  дыра. А вдруг внутри золото? Может быть, нам нужно было покопаться в этом скелете?
Мысль была невыносимой, и ребята решили ее не обсуждать.

Сегодня суббота – значит, завтра точно будет понедельник! Шурка Пушков знал заранее, что если сегодня раньше домой пришел, то только стоит сомкнуть веки, выходной пролетит, будто его и не было. Открываешь утром глаза, а это уже понедельник!.. С этим ничего поде-лать было нельзя, поэтому Шурка не пытался обманывать предначертанное, он просто хотел его растянуть. Сидит себе все воскресенье дома в надежде, что оно подольше протянется, но заканчивается все тем, что тетка Рая трясет его за плечо и ласковым голосом говорит: Вставай, Шурка – понедельник на улице, в школу пора!
 Но Шурка не сетует. Понедельник на Руси день великий! Именно в понедельник начи-наются все важные дела и самые благие начинания. С понедельника начинают новую жизнь и  завершают старую, бросают курить, меняют работу, планируют завести детей и обреченно идут на аборт.  Все великие дела начинаются в понедельник! Только русский человек может сказать: всё, начинаю новую жизнь! Прямо с понедельника и начну!..
Но сегодня еще суббота. До начала великих свершений далеко, а небо – киноварь с блест-ками – будто чебак на нерест пошел! И не горстью его кинули, а словно невод к вечеру проху-дился – так чебаком и сыплет!
В субботу было решено наведаться к Мурашовым в гости. Сомнений оставалось много, но это был, пожалуй, самый последний шанс узнать что-то новое перед тем, как во второй раз наобум идти искать маточку вверх по Баранче.
; Мурашовых надо обязательно прощупать! ; настаивал Гришка.
; Конечно надо, ; вторил ему Ерш, ; они знаешь какие?  Вовка мучительно подбирал слова. ; У них в доме денег куры не клюют! Я сам видел: в магазине конфеты шоколадные покупали – целый кулек триста граммов, ; и дальше добавил шепотом, – и водку – две бутыл-ки!.. Аргумент был убийственный и скептичный Пушков тут же хохотнул:
; Подумаешь две бутылки! У тебя Ершов, когда отец был живой, сколько он за минуту выпить мог? Вопрос был риторический и Вовка сразу скис.
; А что куры не клюют, ; подлил масла в огонь Мишка, – так у Мурашовых и кур-то нет. У них вообще нет никакой скотины: ни кошки, ни собаки!
Другана поддержал Вовка:
; Надо брать Мурашовых пока теплые! ; горячился он. ; Они в сквере много лет подзем-ный ход ищут! Нужно их прижать и выспросить все, что знают!
; А как ты собираешься их спрашивать?
; Да очень просто, ; все еще в запале дернулся Ершов, – колотушкой по башке ; и дом обшмонаем! Но, подумав над сказанным, Вовка прикусил язык.
; Ну, ты, Ершик, даешь, ; захохотал любитель жестких мер Пушков, ; да вы с Гришкой любому садюге фору дадите! Шурка взял березовую палку и ковырнул землю.
; При чем здесь я? ; обиделся Санин. ; Мы, между прочим, не воровать туда полезем!
; Конечно, не воровать? Мы туда своего добра из дома притараним для убедительности!- все еще язвил Пушков.
В конце концов, все споры прекратил Карманов:
; Идем все, ; обрубил он, ; но ничего в доме не брать – даже безделушки! Ершов на шу-хере, мы с Полуней в комнате, Гришка с Мишкой на кухне, Пушок с Клепиком в сенях и на чердаке. Смотреть книги, документы, письма, фотографии, старые газеты и безделушки – все, что может хоть как-то натолкнуть на след Павла Ильина. А от него уже будем выходить на его брата. Вере поручаю контроль за тем, чтобы Мурашовы раньше срока не вернулись! Компания согласно закивала головами, только Ершов, набычившись, стоял в стороне. Он уже понял, что потерял свою любовь, но мириться с этим не хотел
; А чего я-то опять на шухере!
; Да ведь стыришь, поди, снова чего-нибудь! ; вставил ему шпильку Санин.
Ответить было нечего.
Выманить Мурашовых решили простым способом. На почте взяли бланк, и Клепиков каллиграфическим почерком написал, что такие-то вызываются на почту для телефонных переговоров в семь часов вечера. От дома Мурашовых, до почты – километра три, так что пока они выяснят ошибку и в оба конца обернутся – времени как раз хватит.
; Как же старуха по телефону говорить будет, если она немая? – усомнился Вовка.
; А это уж не наше дело! ; прокомментировал Санин, это была его идея, и он ею очень гордился. – Может быть, оператору на бумажке писать будет, а может Леха что-нибудь в трубку помычит! Потом вдруг спохватился. ; Ты чего меня, Ершик, сбиваешь – ей же гово-рить-то не придется, мы ее как бы по ошибке вызываем!
 ; А-а! ; понял, наконец, догадливый Ерш.

Глава двадцать первая.
Пополнение арсенала.

В день операции все шло по плану. Накануне бросили в ящик извещение, сами к вечеру спрятались на горе за Лехиным курганом и принялись ждать. И правда: часа за полтора до срока странная чета пошла с горушки. Женщина в черном со цветами платке и палкой в пра-вой руке, ее сын в парадно-повседневной безрукавке. Шли дружно рука об руку, и нарядно вымытые Лехины ноги всей улице сообщали, что у них праздник.
Едва Мурашовы скрылись за поворотом, следопыты выскочили из-за Лешкиного кургана и перебежками добрались до дверей.  Теперь увидеть их было трудно, поскольку выше этого дома никто не жил. Замок на двери был простенький, и Шурка, сунув отвертку, открыл его играючи.
Дом встретил их бедностью и вонью. Изба была одной комнатой: не было ни кухни, ни спальни. Ребят, живших небогато, такая откровенная нищета шокировала. Голые бревенчатые стены, заткнутые в стыках тряпьем вместо давно сгнившего мха, плавно переходили в сильно покатый пол. Балки сгнили, а может, фундамент пошел! В избе ни шкафа ни тумбочки. Две старые кровати без белья, груда тряпья на сундуке, да кастрюля со сковородой на треснувшей  от времени плите.
; Как же тут люди могут жить? Тут кроме сундука и смотреть нечего!
На нескольких вбитых в стену гвоздях висела неопределенных расцветок одежда: рваные штаны, майка, халат, да заношенный до дыр бюстгальтер. Ребята стояли молча, и у каждого из них невольно возникла мысль: Какие там сокровища, если люди могут жить в таких условиях!
; Все, мужики, поглядели, и хватит, ; негромко скомандовал Карман, ; у всех есть свои дела.
Ребята быстро разошлись по своим объектам. Клепиков с Пушковым полезли на чердак, Карманов начал ковыряться в сундуке, Санин с подельником пошли к печке. Они останови-лись у самой топки, не зная с чего начать. И тут, глядя на ребят доверчивыми глазами, изо всех щелей стали вылезать тараканы. Создавалось такое впечатление, что эти твари были ручными и привыкли к тому, что находившиеся в доме люди регулярно их кормили. Их были тысячи, они со всех сторон собирались огромными стаями, настороженно наблюдая за стоявшими в недоумении ребятами.
Уже через несколько минут стало ясно, в доме нет ничего интересного! Пушок переходил из сеней на чердак, с чердака в избу и лениво ругался: пусто – хоть шаром покати! Ни газет, ни книг, ни фотографий. – Айда в голбец!.. Но подпола в доме тоже не было: под крышкой люка синела груда камней, на которые положить можно было только вчерашние макароны.
; Говорил я вам! ; злорадствовал Ершов, который приперся с улицы, – вся Вознесенка перекопана, а стены штыками истыканы!
; Ты чего сюда притащился! ; напустился на него Клепик. ; Тебе велено было на шухере стоять!
; А я и стою! – ответил Вовка. ; Мне из окон все подходы к дому видать, а заодно и на улице не свечусь, как фонарь под глазом. А, кроме того, на улице Вера осталась. И он с видом победителя повернулся к остальным. ; Вот я и говорю, пока Мурашовы не вернулись сматы-ваться надо, здесь, небось, все экскаваторами перерыто?
Тут из угла поднялся Карманов, который обследовал сундук. Как ребята и предполагали, интересное могло быть только в сундуке! Сашка держал в руках старую, некогда лакирован-ную, но теперь сильно обтрепавшуюся дамскую сумочку-ридикюль. В ней хранились семей-ные документы Мурашовых, и Карман молча протянул ребятам какую-то ветхую бумагу. Это была старая дореволюционная метрика на имя Пушкина Павла Николаевича. Ну и что? – недоуменно поинтересовались все. И тогда Карман уныло развернул кусок старой газеты, за 1818 год в которой была маленькая заметка, обведенная карандашом. В заметке говорилось, что «отказываясь от буржуазной фамилии, марающей честное имя рабочего, большевик Павел Петрович Пушкин в честь отца вождя мировой революции Владимира Ильича Ленина взял фамилию Ильин». Наступила пауза.
; Что это значит? ; наконец, не выдержал Ершов.
; Это значит, что мы все лопухи! ; ответил Клепиков. ; Придурки то есть! Гонялись за Ильиным, а он и не Ильин вовсе!..
– Постой, ребята, а может тот, что в подвале тоже не Ильин?
; Ну, конечно, не Ильин! ; вскинулся злой от неудачи Санин. – Они оба Пушкины были, и решили сменить фамилию на пролетарскую, а потом один из них с этой фамилией пошел в армию Колчака этим же пролетариям башки рубить!..
; Ну и дурак же этот Павел Ильин! ; выдал вдруг Мишка. – Сменить великую фамилию Пушкина на Ильина может только идиот!
; Или стойкий большевик! ; констатировал Карманов. ; Для большевиков – это же как религия была. Вспомните Павлика Морозова – юного пионера. Ты бы мог Гришка своего батю заложить, что он лес чужой ворует?
; Ну и что! ; отпарировал Санин. ; Все воруют – от леса не убудет, а нам баню строить надо!
; Значит, Морозова из тебя не получится – он свою родню не пожалел!  Перевелись Мо-розовы, и настоящих Пушкиных больше не стало!
Карманов бросил взгляд в окно и переменил тему.
– Всё, ребята, сматываемся – ловить здесь больше нечего! В этом доме сокровищ никогда не было! Здесь всегда жила нищета! Уходя из странного дома, он вдруг обернулся к Ершову и спросил:
; У тебя грузило с собой?
; Да! ; удивленно кивнул Вовка, который не расставался со своим трофеем.
; Давай его сюда! Он взял матовый слиток металла и положил его в сумочку Мурашовых.
;Ты чего, Карман, совсем рехнулся?
Поступок Сашки и впрямь вызвал всеобщее удивление. Карманов немного помолчал.
; Вы видели где-нибудь такую нищету? ; и, не дожидаясь ответа, продолжил. ; Человек не должен так жить! Тем более семья старого большевика!.. Потом, усмехнувшись, не то в шутку, не то всерьез добавил. ; Мы же будущая смена партии – вот и вернем старые долги!
Вера Боброва ждала их возле дороги.
– Ну что, ребята, все получилось?
– Получилось, но не все! И Пушок рассказал ей все подробности.
 Выйдя из дома, компания, не спеша, двинулась вниз. Вокруг никого не было. Только внизу, возле мусорных баков поселковой больницы копошился местный бездомный Мора, да пара местных ребят возвращалась с рыбалки, неся на куканах полдюжины тощих писканов. 
Вовка шел позади всех, и было видно, что настроение его испорчено навсегда.
Веру он уже упустил, и теперь, натыкаясь на ее взгляд, всегда ловил какую-то винова-тость.
; Ну и зачем мы отдали платину этим малахольным? Я тоже бедно живу, но мне почему-то никто драгоценностей в портфель не подкидывает!
Санину щедрый Сашкин жест понравился, потому что он всегда втайне завидовал удач-ливому Ершу.
; Эта платина была не твоя, ; тут же принялся он защищать Кармана, ; а Мурашовы эти без нее могут совсем пропасть.
; Ну, да, ; взвился обиженный Ерш, ; так уж и пропадут?  – Старуха его в помойку вы-бросит, откуда ей знать, что это платина?
В Вовкином мозгу выстроились в ряд тысячи цветов, которые он мог бы подарить Вере.
– Эта старуха, ; заговорил Карманов, ; по заданию правительства приехала со своим му-жем, чтобы закупать ценности по всей округе. Так что толк в них она точно знает! А нам эта платина все равно не нужна! Ну что мы с ней сможем сделать?..
Возле больницы, где совсем еще недавно лежал Карманов, ребятам неожиданно встретил-ся дед Егор. Он вынырнул откуда-то из-за котельной, и, отряхивая полосатые брюки от пыли, начал разговор.
; Вы я вижу, ребятки, дома редко бываете? Все в трудах, все в поисках! А у меня к вам неприятный разговор есть. Ребята насторожились. – Мне Сережа Чиптясов рассказал, что это вы его заставили в прошлый раз управлять санями, и вы же подстроили так, чтобы он врезался в мой огород. Не отпирайтесь, ребятки, я ведь тоже был молодым и знаю, как все это делается! Речь старика была слащавой, на лице играла улыбка, но глаза бегали и оценивали реакцию ребят.
 Компания бурно и почти искренне открещивалась от содеянного.
; Да вы чё, дедушка, киселя попили! ; от возмущения Ершов заговорил Гришкиной при-сказкой. ; Причем здесь мы?
 Но Егор, очевидно, ожидал такой реакции, поэтому дал всем высказаться. А потом сузил и без того маленькие глазки и выдал:
; Вы, конечно, можете отпираться, но нехорошо это – и не по-божески, и не по-пионерски! На том месте, где вот этот молодец сидел, ; и Егор показал на Гришку, ; торчал кол, при помощи которого сани занесло. А кто их направил в мой огород – я и сам видел! И старик теперь уже выразительно посмотрел на Карманова. Если я завтра пойду в школу и расскажу о том, что вы мстите верующему человеку, то вас за это очень накажут.
Малый совет сразу скис. Угроза была очень серьезной. С младших классов ребятам вну-шали, что церковь отделена от государства. Что это такое, никто не знал, зато все хорошо знали, что за любую связь с верующими можно было поплатиться пионерским галстуком. Но еще более страшная кара ждала тех, кто пытался верующим вредить. Года два назад компания подростков разбила окна в доме, где проходило собрание верующих – просто так, из озорства! Ребят вычислили, и потом двоих из них выгнали из школы и отправили учиться в интернат для трудных подростков. Такая же перспектива могла светить и нашим героям, поэтому можно было понять их растерянность.
; А почему вы раньше ничего не говорили, ; выдавил Санин, ничего другого он сейчас не мог выдумать, ; столько времени уже прошло? Егор неожиданно оживился.
; А вот это правильный вопрос. Вера она же терпимости требует и терпения – разницу чувствуете? Так вот я и ждал, может, вы сами раскаетесь, да и прощения попросите у меня, а заодно и у Сергея – он ведь безвинно пострадал. Я человек терпеливый, я могу и год ждать и два – главное, чтобы с пользой для Господа это ожидание было. А оно было с пользой, по-скольку просветил меня Господь, что дело вы делаете благое.
Ребята переглядывались. Речь старика была совсем непонятной, но внушенное ребятам чувство вины подсказывало, что перебивать его нельзя. И только Вовка по своей простоте искренне предложил:
; А давайте мы вам новый забор забабахаем? Или воды в баню натаскаем?
Старик улыбнулся, обнажая хорошо сохранившиеся зубы.
; Господь воздаст вам за вашу доброту, но мне ничего не нужно. Однако просьбишка у меня одна к вам все же имеется. Ребята насторожились. – Слышал я, что вы делами святыми интересуетесь, о чем вас всемерно хвалю и молю! Может быть, когда-нибудь вам попадется в руки картинка – икона, по-вашему. На ней человек нарисован с остроконечным крестом в руках, хотя это не человек, а Бог единый наш – Иегова! Ребята переглянулись, и это не укры-лось от взгляда старика. – Может быть, вы уже знаете об этой картине?
; Нет, нет, что вы! – привычно соврал Санин. ; Мы иконами не интересуемся, мы больше в карты режемся!
Старик никак не отреагировал на эти слова и так же велеречиво продолжал. Эта картина принадлежит нашему братству, но была когда-то утеряна. Если вы вдруг о ней что-либо узнае-те – Господь не оставит вас в своей милости, ; тут голос его стал строг, ; и воздаст вам по заслугам! Четыре недели, думаю, вас не обременят. Мне икона, а я не пойду писать заявление в школу!
; Конечно! ; не раздумывая, пообещал Санин. Ему приходилось больше всех опасаться последствий разглашения заговора, поэтому он старался вовсю. ; Вот прямо сейчас пойдем и будем всех спрашивать, нет ли у кого чужой иконы! Сообразив, что ляпнул что-то не то, Гришка тут же поправился. ; Мы, правда, будем очень стараться!..
Расставшись со сладеньким стариком, ребята долго шли молча. Они ни минуты не сомне-вались, что Егор их здесь поджидал, а, значит, следил за ними, может быть, даже знал, где они только что были. Эта мысль показалась им ужасной. Если за покушение на Егоровский огород старик захотел получить с них икону, то, что же он может запросить за сохранение тайны этой вылазки? Всем стало жутко.
; Знаете что, мужики, мне кажется, что это Егор по нам стрелял! ; предположил Толька. ; Он ведь давно за нами наблюдает, и теперь выяснилось, что ему нужна икона из подвала.    
; Здесь что-то не то! – вставил Клепиков. – Сектанты не почитают иконы! Для них это ересь!
; Тогда зачем она ему? Да и с чего он взял, что мы что-то ищем?
; Чиптясов знал, что мы идем в поход и, наверное, разболтал Егору.
; Может быть! ; согласился Полуня. ; Егор выследил нас, и когда мы нашли пещеру, он шуганул нас из ружья, надеясь, что эта икона может быть в пещере. Ее там не оказалось, и теперь старик думает, что мы ее успели взять с собой или что-нибудь знаем про нее, поэтому он и начал нас шантажировать.
; Мордовать, то есть! ; перевел Гришка.  Версия была убедительной, но небезупречной.
; Он же старик, ребята, ; возразил Пушков, ; видели, как он ходит? Ему по бурелому в лесу за нами было бы не угнаться. Да и не мог же он и за Сашкой следить и за нами.
; Да у них там целая банда! То есть секта, ; поправился Санин, – знаешь какие они злые? ; Если им молиться помешать – убить могут!
; А мы все-таки опять промахнулись! ; посетовал Вовка. ; Надо было икону эту с собой взять!
; Ну, да, чтобы ее старикану отдать? Пусть киселем подавится! Никакой цены в этой иконе нет, а молиться сектанты и на печку могут – она здоровая, на всех хватит! Если даже найдем потайной вход а подвал, я все равно эту икону Егорке не отдам! А если в школу пожа-луется – скажу, что веду борьбу с религией. И Гришка, довольный этой мыслью, успокоился.
; Как же мы теперь пойдем искать маточку? ; засомневался Мишка. ; Он же снова сле-дить за нами будет.
; Не боись, я ему такое устрою, ; пообещал Санин, ; некогда ему будет по лесам шастать.
Но до следующего похода было еще далеко. Ребята больше не хотели рисковать пона-прасну и решили хорошо подготовиться. Самое главное договорились больше никого в это дело не посвящать. Утечка информации, по их мнению, произошла оттого, что слишком много людей знало о походе. Самое главное, чтобы чувствовать себя уверенней, нужно было запа-стись оружием. Ружья дома были у многих, но их, после длительных споров решили не брать. Они были громоздкими, и сразу привлекали внимания постороннего. Носить же их в разо-бранном состоянии не имело смысла.
У Карманова был отцовский обрез, с которым он, не имея охотничьего билета, охотился прямо за огородами:  зимой на зайца, а осенью на утку.  У Санина с прошлого лета был при-прятан  трехствольный поджиг – самодельный пистолет. Изготавливался он просто, и немуд-реную технологию в Баранче знал любой школяр. На деревянную заготовку в виде пистолета или короткого ружья приделывались стальные или медные, украденные в заводе трубки. Диаметр и длина их зависели от фантазии и возможностей стрелка, поскольку большой калибр требовал большего порохового заряда. Затем в трубке, в месте размещения заряда проделыва-лось отверстие – жагра, через которую при помощи обычной спички этот заряд и воспламенял-ся. Такой пистолет из-за своего принципа действия и назывался «поджиг».У Санина поджиг был трехствольный: два ствола снизу, третий, калибром поменьше наверху. Но Гришка про-шлым летом, стреляя по консервным банкам, решил увеличить дальность выстрела, и, усилив заряд, пальнул. Верхний ствол мгновенно разорвало, опалив незадачливому стрелку волосы и брови. Санин еще легко отделался: верхний ствол у него был сделан из медной трубки, а медь, являясь металлом вязким, в таких случаях почти не дает осколков. Стальные трубки прочнее, но зато при разрыве они, словно граната разлетаются множеством осколков. В Баранче было немало ходячих примеров такой стрельбы. Безрукие и безглазые стрелки довольно часто встречались среди местной молодежи, вызывая среди сверстников уважение, словно они были ветераны войны.
Близилась пасха. Церковные праздники в Баранче особым смыслом не отличались. В школе о Боге не рассказывали. Чего рассказывать о том, чего нет! Поэтому подробности каж-дый додумывал сам. Рассказывали, что когда в поселке снесли церковь вместе с колокольней – Бога в Баранче не стало. Никто больше не помнил ни о смерти Христа, ни о его воскресении. И чтобы исправить эту несправедливость бывший звонарь баранчинской Покровской церкви, история не сохранила его имени, от отчаяния ровно в полночь на пасху поднялся на Вознесен-скую горку и начал стрелять из винтовки, чтобы хоть как-то возвестить миру о Воскресении Христа. Звонаря, конечно, поймали и о судьбе его известно только то, что, отсидев большой срок, он окончил жизнь черным монахом в Печорском монастыре под Псковом. Но его пример был  заразителен. С этого времени каждый год на пасху верующий люд собирался к полуночи в укромных местах и ровно в полночь начинал стрельбу из всего, что только могло стрелять. Прошли годы, и через много лет традиция стрелять на пасху потеряла всякий религиозный смысл, а стала скорее развлечением. К пасхе готовились и стар и млад, и ровно в полночь едва ли не все мужское население Баранчи выходило на улицы и начинало стрельбу, возвещавшую Светлое Воскресение Христово. Так и появилась в поселке традиция – грохнуть  на пасху насколько ушей хватит! Весь смысл этого действа был не в содержании события, а в его оформлении.
К пасхе готовились загодя, как к некоему пиротехническому состязанию, и главным стремлением каждого района Баранчи было перегромыхнуть соседние. Взрослое мужское население по этому поводу особого беспокойства не проявляло. Ему достаточно было взять ружья, которые были почти в каждом доме, выйти в полночь из дома и долбануть своей радо-стью насколько зарядов хватит. Для поколения подрастающего просто «долбануть» было слишком мало. Ему хотелось сделать это так, чтобы у соседей потолок рухнул! Вот почему на период пасхи взаимоотношения поселкового братства становились натянутыми: каждый район Баранчи старался переплюнуть соседей и в пасхальную ночь громыхнуть так, чтобы потом об этом говорили целый год. К пасхальной канонаде тщательно готовились. Закупали порох, карбид, спички, а то и просто детские пистоны. Выдумывались новые запалы и взрыватели. Начинялись заряды, чистилось оружие. Все делалось в строжайшей тайне и держалось в жут-ком секрете.
Этот «взрывной» период был крайне беспокоен для Баранчинской милиции. Личный со-став ее на период пасхи в поте лица сновал по поселку, выявляя всякую подозрительную возню. В пасхальный период он нес круглосуточное боевое дежурство, пытаясь сначала предотвратить взрывы, а затем поймать пиротехников. Это было сложно, поскольку штат Баранчинской милиции состоял из трех с половиной ставок работников. Первой из них была ставка начальника милиции, которую занимал бывший комсомольский активист и третий муж нового школьного завуча Илюша Кузякин, которого в народе называли ласково Кузя и даже Кузенька. Вторая ставка – заместителя начальника, на которой числился шурин двоюродного брата племянника жены Кузи – Генка Дедов. Третья ставка – начальника Баранчинского участка, или просто участкового. Это был родственник Кузи, по материнской линии. Имени его никто не помнил, поскольку кто бы и когда этого участкового не искал – он неизменно находился «где-то на участке». Но территория участка была настолько велика, что когда его однажды все же нашли, оказалось, что он уже три года, как на пенсии. Наконец, оставшиеся 0,5 ставки принадлежали начальнику рангом поменьше, который назывался заведующим гаража. Своего гаража у милиции не было, а из машин только послевоенный ГАЗ-69 ; «коз-лик», у которого каждый день пропадали тормоза. Поэтому эта должность с легкостью была отдана младшему брату Кузи – Васе – высокому мосластому парню, которого все называли Ваха. Ваха только что пришел из армии, где прошел ускоренный курс по новой методике вождения автомобиля.               
Как бы то ни было, но свои полставки завгара Ваха отрабатывал добросовестно, и его  уз-ловатые колени постоянно торчали, если не снизу автомобиля, то в ветровом стекле.
Все школы Баранчи на период пасхи становились пиротехническими центрами подго-товки молодых кадров. От желающих отбоя не было. В этот период в поселковых магазинах всегда ощущался дефицит спичек, поскольку именно спички были основным взрывчатым материалом для различного рода устройств.
Самым простым из них считался «щелкун». Изготавливался он из тонкой медной трубки, для которой подбирался подходящий по диаметру гвоздь. Гвоздь загибался  и крепился к трубке при помощи резинки. В трубку набивалась селитра из спички. В нужный момент резинку спускали, и щелкун радостно грохал в руках счастливого щелкунчика, будто удивлял-ся чему!
Более весомым устройством был «ключ», который изготавливался примерно также, толь-ко трубка с гвоздем были толще. Это устройство было ударного типа и громыхало, когда шляпкой гвоздя с размаху ударяли о любую твердую поверхность.
Далее по рангу шли всевозможные штуцеры и поджиги, у которых выстрел был уже не холостым, а заряд не спичечным. Они были одноствольные и многоствольные, курковые и фитильные с прикладами и без. Здесь все зависело от фантазии, которая могла вознести хозяи-на самодельного пистолета на вершину мастерства, или мгновенно сделать инвалидом.
Самым непредсказуемым взрывным устройством, который был в арсенале баранчинского школяра, были карбидные бомбы. В стеклянную бутылку наливалась вода, затем запихивалось сено, на которое насыпался карбид. Бутылка затыкалась пробкой, прикрученной намертво проволокой.  При необходимости взрыва бутылку встряхивали и бросали в нужное место. Через несколько минут, газ с треском разрывал бутылку, осколки которой летели во все сторо-ны. Это были самые нехитрые приспособления, которые по плечу было изготовить любому школяру.
Школьный двор весной во время большой перемены напоминал восточный базар. Весен-нее солнце сразу же после звонка хватало ребятню за шкирку и, не давая опомниться, тащило на улицу. Школяр спохватывался, что залезать на тополь в его планы сегодня не входило, только тогда, когда уже, перепачканный тополиной смолой, сидел на самой высокой ветке и корчил оттуда омерзительные рожи.
Возле школьного огорода шла азартная игра в расшибалочку. Несколько пар заядлых иг-роков сосредоточенно кидали свои биты, стараясь точно попасть в очерченный круг. Ставки были высоченные – на кону высился столбик монет на общую сумму тридцать семь копеек, поэтому основное внимание было приковано к ним.  Народ толпился возле игроков и, как на римском ристалище подбадривал играющих, поминутно призывая поддерживаемую сторону двинуть противнику в рожу.
На асфальтовых дорожках устроились засидевшиеся девчонки-промокашки. Они прыгали на скакалках, и их заплетенные косички смешно подпрыгивали, словно хотели поднять свою хозяйку как можно выше.
Любительницы игр поспокойнее чертили мелом на асфальте классики и размеренно пры-гали в них, смешно высунув языки.
 Самые ответственные дела решались за школьными мастерскими. Здесь курили, выясня-ли отношения и пробовали свое пасхальное оружие. Сразу же за углом мастерских Валерка Каракулов, прозванный за свои большие щеки Хомяком и Санька Головкин, по прозвищу Головастик испытывали «убойность» только что украденного на стройке карбида. Валерка выкопал маленькую ямку и налил туда воды, Головастик притащил несколько пустых кон-сервных банок, и в верхней части каждой проделал гвоздем отверстие.
; Разойдись, народ! ; на всякий случай обратился Хомяк к наблюдавшей за его действия-ми ребятне и насыпал в ямку с водой горсть карбида. Тот зашипел, и вода в ямке вмиг покры-лась крупными бурлящими пузырьками выходящего газа.
; Давай! ; скомандовал Санька и зажег спичку. Валерка быстро накрыл ямку жестяной банкой и с силой вкрутил ее в землю.
; Хорошо воткнул, щас долбанет! ; послышалось среди зевак.
Валерка прикрыл глаза руками, а Головастик поднес к отверстию банки горящую спичку. Раздался громкий хлопок, и банка с хлюпом взвилась в воздух.
; Метров тридцать, поди, будет! ; задрав глаза к небу, судачили в толпе.
; Да не, поменьше, небось!
 Но долго рассматривать было некогда: пришла очередь второй банки. Та, как и первая, разбрасывая грязные брызги, полетела в весеннее небо.
; Вот, сейчас точно тридцатник будет!
; Теперь не спорю!
Но на третьей банке произошел сбой. Она была узкой и длинной, и на ее боках красова-лась красочная надпись: «Великая китайская стена».
; Ну, эта щас даст! До самого Китая дрызнет!
Однако Хомяк в спешке поставил банку криво. Головастик этот момент тоже упустил и машинально поднес к дыре спичку. Банка и вправду дрызнула. Из под нее вырвался столб пламени, вместе с водой и грязью прямо в лица незадачливым взрывотехникам. Попав Саньке в плечо, коварная китаянка опрокинула его в лужу, опалив волосы. Народ сначала отпрянул, а потом начал хохотать. Это событие было рядовым в череде подобных. Обращение с взрывны-ми материалами требовало особой осторожности, и спешки не  прощало.
Наших героев предпасхальная суета также волновала, поскольку, во-первых, они тоже хотели лишний раз пострелять вместе со всеми, а во-вторых, она давала возможность, не привлекая внимания, опробовать свое оружие, с которым они собирались отправиться в новый поход. Сегодня они с интересом и некоторым снисхождением смотрели на «боевые» приго-товления ребятни. В их арсенале недавно появилась граната, которой не было, пожалуй, ни у кого в Баранче. Еще зимой в книжке «Занимательная химия» Полунин прочел, что красный фосфор и бертолетова соль дают взрывной эффект, и поэтому их не рекомендуется использо-вать для опытов вместе. Ознакомив с таким предупреждением ребят, Полуня сходу предложил им попробовать это проверить. Затея всем понравилась, и весь малый совет стал проявлять к урокам химии завидный интерес. Зинаида Петровна, умилившись такому вниманию к ее предмету со стороны троечников, прониклась к ним безусловным доверием и была готова заниматься с ними день и ночь. Поэтому за четверть практических занятий по химии, ребята сумели натаскать из школьной лаборатории по целому пузырьку того и другого реактива. Первый опыт по его использованию оказался для доверительных отношений с химичкой роковым. Не зная убойной силы нового вещества, подростки решили испытать его прямо в лаборатории. Смешав чуточку фосфора и этой труднопроизносимой соли, Клепиков сделал маленький пакетик, напоминавший медицинскую микстуру и начал ходить с ним по аудито-рии, не зная, что с ним делать дальше.
; Давай его мне! ; сучил ногами Санин. ; Сейчас химичка из класса выйдет, и я его жах-ну! Гришке казалось, что это будет похоже на детскую пистону, поэтому он горел желанием привлечь внимание класса.
; А что с ним делать надо? ; все время переспрашивал Мишка. ;Может его надо поджечь бикфордовым шнуром, как динамит? Или может он в ружье вместо пороха заряжается.
Ему было не по себе оттого, что его приятель совершенно бездумно пытается взорвать неизвестно чего.
; Да какое там ружье? ; горячился Санин. ; На кирпич положил – другим треснул, и кэ-эк бабахнет! Мишка ясно представлял себе это «кэ-эк бабахнет» и от страха зажмуривался.
; Да ты не боись! ; успокаивал его дружок. ; Здесь заряду ; кот накакал, как пистон венькнет ; никто и не услышит! Ну, давай, Клепик – или сам мочи, или мне дай!
Витька немного поколебался и отдал пакетик Гришке. Как только Зинаида Петровна вы-шла за чем-то в лабораторию, Гришка тут же сдвинул с чугунного штатива колбу с медным купоросом положил пакетик и, кривляясь, обратился к классу:
; Внимание, внимание! ; гундосил он, корча дурацкие рожи. – Вашему вниманию пред-лагается маленький фейерверк.
Класс перестал гудеть и с любопытством уставился на Гришку. Тот, почувствовав себя в центре внимания, схватил тяжелый чугунный штатив и с силой долбанул им по бумажному пакетику…
Результат превзошел все ожидания. Маленький пакетик оказался изрядной сволочью!.. Громыхнув так, что захлопнулись все форточки, он подбросил штатив вверх. Чугунина удари-ла Гришку по лбу, а, возвращаясь на место, разбила колбу с медным купоросом… Дальнейшее Санин помнил плохо, ему запомнились только восторженные лица ребят, перекошенная гневом физиономия химички и чья то синяя от купороса рожа, которую он увидел в большом зеркале в кабинете директора.
; Что это было? ; первое, что услышал Гришка, когда к нему вернулся слух. Он повернул голову в сторону директора и недоуменно на него уставился. ; Что ты взорвал в классе? ; еще раз повторила Храмова. Сообразив, наконец, что от него хотят, Гришка тихонько шепнул:
– Пистонку!..
 Из школы его тогда не выгнали, но ремня он дома получил – будь здоров! Однако во всей этой истории была одна положительная сторона: ребята поняли, что обладают неплохим запасом взрывчатого вещества. Тогда они еще не знали, что весной им придется накапливать вооружения, чтобы защитить себя от невидимой опасности. Поэтому, глядя сейчас на детские шалости Хомяка и Головастика, следопыты только посмеивались. Любительские хлопушки им были не нужны, а для того, чтобы пополнить свой арсенал серьезным оружием, нужно было лезть на завод.
; В шестом цехе есть латунные трубки, ; начал разговор Пушков, ; а в паровом – сталь-ные с винтом. ; Мне Смехов рассказал, а он тоже к пасхе готовится.
Славка Смехов ; сосед Пушкова был старше его лет на пять. Он уже год как работал на заводе в паровом цехе, и считался самостоятельным человеком. В то же время детство Славки еще не кончилось, и он с компанией таких же недорослей, имея доступ к заводским кладовым, составлял основную ударную силу своего района в пасхальные дни.
; Надо стальные брать! ; авторитетно заявил Гришка. ; Я знаю трубки с винтом, они за-ряд клёво держат! Да и паровой цех работает круглосуточно, а в шестой ночью не попасть!
Наблюдение было правильным, и ребята решили этой же ночью сделать вылазку в паро-вой цех, чтобы добыть себе стволы для будущих штуцеров, а к ним свинец и дробь.

Баранчинский завод официально назывался электромеханический, и основной продукци-ей его был выпуск промышленных электродвигателей. Существовало даже жутко секретное производство на территории седьмого цеха, где, как утверждали знающие люди, производили двигатели для флота и космических целей. Этот цех стоял несколько в стороне и сразу обращал на себя внимание тем, что был обнесен забором, в котором была еще одна проходная. Впрочем, о секретном цехе знали люди и отнюдь не сведущие.
; Вот ведь странный у нас народ, ; думал по пути на завод Карманов, ; любого приезже-го в поселке спроси, какой цех на предприятии секретный, сразу ответят, что седьмой, и даже расскажут, что там выпускают. Зато больше о заводе ничего сказать не могут. Не знаем, де-скать, мы там не работаем!
Зато местные пацаны знали завод, наверное, лучше, чем его знали сами рабочие. И этому было весьма простое объяснение. Каждый рабочий трудился в своем цеху и, поскольку хожде-ние по другим цехам никогда не приветствовалось, досконально знал только его. Подростки же, чьи уличные затеи были напрямую связаны с заводом, хорошо знали все закоулки, а глав-ное что в каком цехе можно было достать. Например, гайки, болты и шайбы гровера, из кото-рых изготавливались цепи и кольчуги, выпускал шестой цех. В третьем можно было без труда разжиться чугунной дробью, которая была незаменима для стрельбы из штуцеров и рогаток. Первый цех – был литейный, а это царство дюраля. Четырнадцатый всегда имел запасы прово-локи и разноцветного кабеля, во втором было вдосталь краски и соляной кислоты… Да разве можно перечислить все богатства, которые мог завод дать уличной детворе для ее насыщенной и многогранной жизни.
– Кто сегодня на проходной дежурит? ; спросил Клепиков у Санина, которому поруча-лось это выяснить.
; Дробаданиха, да хромой Брындик ; так что прорвемся!
Пробравшись на завод через дыру в заборе, ребята почувствовали знакомый запах. Воздух на предприятии  был пропитан сомнительными ароматами сгоревшего угля, машинного масла, и раскаленного металла. Но для ребят этот запах был приятный, поскольку только здесь они ощущали себя почти взрослыми, и именно здесь им предстояло провести свою будущую взрослую жизнь. Следопыты крадучись передвигались к намеченной цели, и пытливым глазом настоящего разведчика замечали все опасное и полезное для себя.
Справа высилось двухэтажное здание пятнадцатого цеха. Двери его были полуприкрыты, и из глубины здания несся разрывающий уши, визгливый плач отбойных молотков.
; Это обрубка, ; шепнул Пушков, ; айда в окно поглядим!
 Ребята подобрались к освещенному окну и приникли  к стеклу. По всему периметру цеха на специальных постаментах стояли огромные статоры двигателей, которые поступали сюда из литейного цеха. Бока их были неровные и угловатые, с прилипшими со всех сторон метал-лическими наплывами. Возле каждого из статоров стоял мужчина в невыносимо грязной спецовке и с отбойным молотком в руках. В его задачу входило очистить, или как здесь гово-рили «обрубить» будущий мотор от наплывов. Это было под силу не каждому, поэтому в обрубке трудились только очень сильные люди. Шум в цехе стоял такой, что все работающие были в специальных наушниках.
; Гляди, вон Толька Яровиков фигачит! ; восхищенно кивнул Пушков.
На ближайшем к окну рабочем месте трудился мускулистый парень в грязно-зеленой майке, который играючи управлялся с громоздким и тяжелым инструментом. Молоток в его руках, вгрызаясь в неподатливый металл, бился в истерике и истошно вопил.
; Двести пятьдесят рэ, между прочим, получает! – снова с гордостью выдал Шурка, слов-но это он получал в месяц двести пятьдесят целковых..
; Сколько, сколько! ; заинтересовался Ершов.
; Двести пятьдесят.
Вовка пожевал губами, и что-то подсчитал в уме.
; Вырасту – в обрубку пойду работать! ; неуверенно протянул он.
; Ты, в обрубку! ; тут же вскинулся Санин. ; А у тебя пробка с резьбой есть?
; Зачем? – удивился Ершик.
; А чтоб дырку затыкать, когда за молоток возьмешься!..
; Все, мужики, давай расходиться! – скомандовал Карманов. ; Гришка с Мишкой давайте за дробью, Полуня с Клепиком за свинцом в гальванику!
; Встречаемся у Малой проходной! – уточнил  Пушков.
Три группы ребят, разделившись, направились по своим делам. Карманов Пушков и Ер-шов обогнули состав вагонеток, подвозивших к котлам уголь, и, лавируя между едко дымящи-мися кучами горячего шлака, вышли к железной дороге. Впереди в клубах пара показалось трехэтажное здание, к которому они стремились. Оно было грязно-серого цвета, с большими закопченными окнами и огромной трубой, из которой валил похожий на патоку густой удуш-ливый дым от сгоравшего в топках угля. Это был тринадцатый паровой цех – горячее сердце всего заводского организма. В цехе стояла жара, и двери были открыты настежь. Сквозь распахнутую дверь в помещении виднелся ряд опутанных трубами котлов, в раскрытые топки которых время от времени кочегары котельной начинали забрасывать уголь.
Ребята притаились в тени примыкавшего к цеху здания склада и огляделись.
; Нам нужно в слесарку попасть! ; инструктировал Пушков. ; Это за дверь и под лестни-цу. Пойдем все трое. Если кто спросит, мы к Славке Смехову заказ принесли.
; А если Славка в эту смену не работает?
; Скажем, что не знали! Но будет лучше, если никому не попадемся!
Проскользнув за двери, следопыты юркнули под железную лестницу и на всякий случай огляделись. Кочегары ничего не заметили и продолжали нести дежурство.
; Пошли! ; скомандовал Шурка. ; Их четверо у котлов – значит, в слесарке никого нет!
В слесарном отделении парового цеха и вправду было пусто. Убаюканные тусклым све-том грязной лампочки, одиноко скучали станки и механизмы. Повсюду валялись сломанные краны, задвижки, арматура и трубы, трубы, трубы. Из них можно было собрать целую тепло-сеть или забор сварганить, а можно было сваять орган. И тогда Вовка точно бы стал органи-стом, если бы только кто-нибудь рассказал ему, что такое орган.
– Вот они! – показал пальцем Пушков, и ребята увидели сложенные в углу тонкие сталь-ные трубки с болтами на конце.
; Длинноваты будут! ; недоверчиво произнес Вовка.
Трубки и вправду были около метра длины и представлялись великоватыми даже для длинноствольного штуцера.
; В самый раз! ; отрезал Карман. Разговаривать было некогда, и ребята, взяв по нескольку заветных трубок, поспешили к выходу.
; Не боись, мы лишнее отрежем! ; пояснил Ершову по дороге Пушков. – Зажмем в тисках и напильничком до самой нормы! Настроение было хорошее, и с десяток добротных трубок грели следопытам сердца.
Обратный путь ребята проделали намного быстрее. Было совсем темно, но территория за-вода хорошо освещалась, поэтому с обратной дорогой затруднений не возникло. Рабочих на улице не было. В ночную смену трудились только горячие цеха, а работа там требовала посто-янного присутствия. Добравшись без приключений до заветной дыры в заборе, следопыты выбрались наружу и облегченно вздохнули.
; Я себе такой штуцер сварганю!.. ; мечтал Вовка. У него никогда не было своего ору-жия, и теперь он намеревался наверстать упущенное. – Я его с прикладом сделаю и два длин-ных ствола вертикалью!
; На длинные стволы знаешь, сколько заряда нужно? ; охладил его Шурка. – Такой шту-цер пороху требует как охотничий патрон, и отдача у него ружейная, поэтому стволы одной проволокой не закрепить, здесь сварка требуется, в крайнем случае, хорошие хомуты! А иначе ствол вышибет, и он башку тебе разнесет!
 Ершик скис. Ему очень хотелось сделать себе оружие, похожее на настоящее ружье.
; Длинных штуцеров делать не стоит! ; высказался Карманов. – Их прятать трудно, а за-ряжать долго, а, кроме того, мы же еще не знаем что это за трубки, выдержат ли они большой заряд. Вначале их нужно проверить!
; На пасху и проверим! ; хохотнул Пушков.  – У меня на Борке место есть за кузнецов-ской пашней, там, в березняке стрельбище классное устроить можно, и банок  мы с Толькой туда уже натаскали. Так что штуцера пристреляем – не хуже снайперских пистолетов будут!
; Снайперских пистолетов не бывает! ; усомнился Вовка.
; А ты откуда знаешь? Была бы цель – а снайпер найдется!
Подходя к месту встречи, следопыты увидели Ханина и Санина, которые возбужденно махали им руками. Было видно, что ребята нервничают и делают им знаки быть осторожнее. Лазутчики тщательно спрятали добытые трубки под пальто, но те были длинные и концы их все равно высовывались внизу.
; Ну, чего там у вас? ; недовольно поинтересовался Шурка, когда они подошли.
; Клепика взяли!
Пришедшие опешили.
; Как взяли?
; Дробаданова Витьку усекла, когда он проволоки хотел отмотать! ; наперебой рассказы-вали лазутчики. ; Цап его за шкирку! Откуда только взялась? – обреченно закончил Мишка.
Санин продолжил:
; Я увидел ее и за штабель с чугуниной дернул, чтоб она меня не засекла, а сам Клепику машу – шухер, мол, сзади! А Дробаданиха шустрая такая, схватила Витьку за рукав и не пуска-ет. Тут Колька Брындик подлетел, напарник ее. Ты чего, мол, тут сопляк, делаешь? А Витька, не будь дурак, и говорит ему, я, дескать отцу поесть притащил, он в ночную смену работает. Но Брындик – не поверил, прохиндей тот еще! Откуда у тебя, дескать, полные карманы дроби? Отцу кашу варить?.. Юморист тоже мне, хромой на голову!.. 
; Где Витька сейчас? ; спросил Карманов.
; В Малой проходной сидит вместе с Брындиком, ; ответил Санин. – Там с другой сторо-ны сторожки Полуня дежурит – в окно зырит, что они с Витькой делать начнут. Дробаданиха в милицию звонила, но там, как всегда никого нет – все на выезде! Надо что-то делать!
; Конечно надо! – согласился Карман.
; Мы с ними кисель пить не собирались! Сами напрашиваются. Разгром им надо устро-ить!  Мы вас только ждали, чтобы всей шоблой караулку эту накрыть. Ветоши в рот им напи-хаем, чтоб не пикнули – пусть до утра сосут!
 ; Ты чего Гришка, совсем сдурел! ; испугался Мишка. ; Нас же всех посадят!
; А пусть найдут сначала! ; не унимался разгромщик.
; Витьку надо вынимать из сторожки! ; осторожно, но твердо подтвердил Ершов. ; У не-го же батя начальником цеха работает, если узнают, знаешь, сколько шуму в Баранче будет!
; Да шут с ним с шумом! ; задумчиво произнес Пушков. ; Дело не в этом!
; А в чем?
; Если Клепика заберет милиция, его могут раскрутить, и он все выложит! В ментовке допрашивать умеют. Зачем, мол, тебе дробь и все такое!.. Повисла пауза.
; Что же делать!
Ребята приуныли. Вскоре подошел Полунин и рассказал, что Витька сидит в сторожке. С ним рядом все время находится Колька Брындик, поэтому удрать он не может. Дробаданиха несколько раз звонила в милицию – пока бесполезно! В общем, они собираются держать Витьку в караулке до утра, а потом сдать его. С поличным, говорят, так и доставим!
Надо  им потоп устроить! – предложил Мишка. – Пруд рядом, наберем воды и будем лить под проходную!
; Знаешь, сколько воды надо, чтобы они ее заметили? ; скептически произнес Пушок.
; Разворотить бы им что-нибудь, чтобы отвлечь их от Клепика.
; Я знаю, что делать! ; вскинулся вдруг Полуня. На Хутор новый кабель тянут, а катушки ночью так на склоне и стоят.
; Ну и что? ; заинтересовались все.
; А то, что катушки стоят на хуторской остановке, на горушке считай. И если такая ка-тушка нечаянно под горку покатится, то остановить ее будет трудновато. Она до самой Малой проходной без остановки доедет!
; Вот это да! – восхитился Гришка. ; Передавим Дробаданиху вместе с Брындиком и Витьку заберем!
Но кровожадного Санина никто не слушал. Идея всем понравилась. Это, конечно, был не самый удачный вариант, но, пожалуй, единственный! Ничего другого ребята придумать не могли.
По улице, поднимавшейся от Малой проходной до Хутора, и в самом деле тянули кабель. В том месте, где работы были остановлены, рабочие оставили ремонтный вагончик, технику, а две огромные, с человеческий рост катушки кабеля стояли еще выше, прямо у автобусной остановки.
 Поднявшись вверх по улице, ребята подошли к останове и потрогали катушки.
; Ни чего себе тюричок! ; восхитился Мишка. ; Такой кишки намотает, и не заметишь!
; Пусть вахтеры на него сопли свои мотают! ; мстительно отпарировал Ершик. ; Мы им сейчас такую диверсию устроим!..
 Крайнюю катушку сдвинули, но поняли, что катить ее по песку – дело бесполезное. На асфальте управлять махиной было легче, и она, под натиском настырной ребятни, поскрипы-вая от собственной тяжести начала свой последний разгон.
Разгоняя катушку, юные диверсанты метров триста бежали молча. Когда стало понятно, что дальше за нею не угнаться, все отстали. Огромный деревянный вал катился вниз по хутор-ской улице, которая заканчивалась воротами Малой заводской проходной. Катушка попрыги-вала на неровностях асфальта, и ребята от волнения сжимали кулаки – только б не свернула! Но катушка и не думала сворачивать. Словно скорый литерный поезд она неотвратимо, как судьба надвигалась на темнеющие ворота заводской проходной.
В ночной тишине удар прозвучал гулко и коротко. Нехитрый засов на воротах не выдер-жал. Жалобно бленькнув, он с чистой совестью выскочил из своего гнезда и поскакал вниз по откосу. Створки ворот с грохотом распахнулись, и левая сильно ударила в дощатую стену проходной. Стекла сторожевого окна с треском вылетели, а в проеме показалась ошеломленная физиономия Кольки Брындика. Из дверей проходной выскочила пухлая Дробаданова и, испу-ганно всплеснув руками, ошалело уставилась на огромную катушку с кабелем, которая выши-бив ворота, устремилась на территорию завода. Экстремальный спуск продолжался. В конце его на пути очумевшей катушки стояло здание лаборатории технического контроля. И если бы не кабель, который после удара о ворота начал разматываться, тормозя движение, кто знает, возможно, остался бы завод без всякого контроля.
Перепуганные вахтеры, позабыв про все на свете, выскочили на улицу, и теперь обре-ченно бежали за невесть откуда взявшейся катушкой.
Витька Клепиков сразу же сообразил, что ему представилась счастливая возможность из-бежать наказания. Не задумываясь, он рванул из сторожки  и, тут же попал в объятия друзей.
; Я уж думал, что конец мне! ; искренне признался он. – Этот хромой Брындик как клещ в меня вцепился, и если бы не авария!..
; Ха! ; самодовольно усмехнулся  Санин. ; Скажешь тоже – авария! Да мы эту аварию своими руками слепили! Родили, можно сказать своей головой!
; По-моему, рожают,  Гриня, каким-то другим местом!
; Другим – пусть другие рожают, а нам, мужикам только головой и можно! – категорично заявил диверсант.
Расходились успокоенные и почти довольные. Если не считать стресса, вся операция уда-лась на славу.

Приближалась пасха. В этом году она была поздняя.
Малый совет собрался на своем новом стрельбище, в березняке за кузнецовской пашней. За тот период, что они занимались расследованием, подростки сильно изменились. Общее дело сплотило их, а опасности раньше времени заставили потерять интерес к делам своих сверстни-ков. Где-то глубоко внутри они чувствовали, что прикоснулись к истории Баранчи и сами стали частью ее истории. И это было действительно так. Историю делают авантюристы и романтики, а историки нужны для того, чтобы о ней спорить!
Сегодня у ребят дела были важные. Предстояло провести испытания нового арсенала, ко-торый следопыты под неусыпным руководством Пушкова последние несколько дней тщатель-но готовили. Принесенных из завода трубок хватало с лихвой. Теперь у каждого из команды, не считая Веры, имелся новенький двух, а то и трехствольный штуцер, который им сегодня предстояло опробовать на мишенях. Боброва в этой затее не участвовала, не женское это дело палить из штуцеров.
Кроме штуцера в арсенале совета имелся «винтарь», сделанный по той же схеме, но с бо-лее длинным стволом. Пушков, у которого в семье охотников было больше, чем мужиков, достал порох. Тот был двух видов: бездымный «Сокол», заряды которого были наиболее мощными и дымный «Медведь», которым любила пользоваться вся баранчинская ребятня за то, что даже небольшой заряд «медведя» громко рявкал, эффектно выпуская при этом клубы сизого дыма.
 Первым стрелять решил сам оружейник. Шурка в последний раз осмотрел свое новое оружие, и остался им доволен. Штуцер, представлявший собой удобную березовую рукоять, в которую были утоплены три одинаковых по длине и калибру ствола, выглядел солидно и угрожающе.
– Если не подведет металл, то из такого штуцера метров на двадцать садануть можно! – с удовольствием проговорил Пушок и начал отмерять порох. Нижние стволы он зарядил более мощным, бездымным порохом, причем умышленно увеличил обычную норму раза в полтора.
– Это чтобы прочность проверить! – ответил он на немой вопрос друзей, которые раньше не имели дела с таким грозным оружием. – Если выдержит – значит, стрелять будет!
             Клепиков и Полунин, которым тоже не раз приходилось держать такое оружие, после-довали примеру Шурки и тоже начали заряжать свои стволы. Насыпав в трубку порох, ребята вставляли сверху смятый комок бумаги – пыж, и деревянной палкой все это тщательно утрам-бовывали. Затем в трубку вкатывалась самодельная свинцовая пуля или заводская чугунная дробь, а сверху снова вставлялся бумажный пыж. Штуцер был готов к выстрелу, и теперь нужно было произвести выстрел. Для этого в отверстие на трубке – жагру насыпался порох, сверху которого крепилась обычная спичка. Стоило только чиркнуть коробком по этой спичке, и штуцер стрелял. Карманову штуцер был не нужен, у него имелось более надежное оружие, поэтому он стоял рядом и с интересом наблюдал за приготовлениями Пушкова.
Как поведет себя новое оружие, было неизвестно, поэтому первый выстрел производился без участия хозяина. Это было золотое правило, которому следовал любой уважающий себя стрелок. Штуцер закреплялся на ветке дерева, а запал поджигался с помощью шнура. Запалив фитиль Шурка отбежал на безопасное расстояние и присоединился к друзьям, которые с любо-пытством смотрели на все его действия. Через минуту один за другим раздались три глухих выстрела. Ребята подбежали к дереву и осмотрели пистолет. Он был невредим, и только лег-кий дымок, струившийся изо всех его стволов, позволял говорить о том, что испытание он уже прошел. Трубки, добытые на заводе, оказались добротными, и остальные штуцера также оказа-лись пригодными к стрельбе. А вот с винтарем ребятам не повезло. Заряженное, как и штуцера полуторной нормой бездымного пороха, длинноствольной оружие не выдержало. Ствол возле жагры разорвался, и осколки металла тоненько пропели над головами спрятавшихся испытате-лей. Пушков осмотрел исковерканное оружие и с сожалением сказал:
; Надо было винтарь бездымкой заряжать – тогда бы он выдержал!
; Не жалей, Пушок! ; успокоил его Карманов. – Его все равно бы разорвало – не сейчас, так в самый неподходящий момент! Не годится такая трубка для большого заряда.
Винтарь ребята делали с расчетом, чтобы он, имея длинный ствол, мог стрелять на боль-шое расстояние.
; Зато мы для ближнего боя вооружены до зубов! – констатировал Ершов. – Теперь нам сам волк не брат, не то что Егор с Чиптясом. Мы одними выстрелами из штуцеров им все штаны замараем!
Когда испытания были закончено, и компания направлялась к поселку, из-за сруба недо-строенной бани вышел дед Егор. Он шел неспешным шагом, делая вид, что давно здесь прогу-ливается.
; Покойника к ночи лучше не вспоминать ; все равно приснится! ; неизвестно зачем процитировал Санин
Поравнявшись с ребятами, старик поздоровался.
; Ну, как успехи, подростки? – делая в обращении ударение на первом слоге, спросил он.
; Мы ищем, ищем? ; заверил его Гришка, понимая, о чем спрашивает Егор. Старик усмехнулся, а потом совсем серьезно добавил:
; «Ищите и обрящете»!.. ; так в писании святом сказано.
Расстались, как обычно на улице Калинина. Троица с Вознесенки двинулась в направле-нии больницы, Пушков с Полуниным пошли переулком, а Карманов и Клепиков через Борок к Актаю. По дороге обсуждали особенности стрельбы из штуцеров и возможности их примене-ния для самообороны.
; Я в человека выстрелить не смогу! ; убежденно говорил Клепиков. ; Даже если знать буду, что прикончат меня, все равно не выстрелю, разве только с испуга.
; Ты думаешь, я, что ли профессиональный убийца? ; соглашался с ним Карманов. ; Мне оружие для уверенности нужно. Я в лесу, когда наган в руку взял, сразу себя уверенней почув-ствовал, хотя без патронов – это ведь игрушка! Немного помолчав, Санька добавил: – Мне кажется, что меня из-за нагана этого и по голове ударили!
Витька удивленно поднял на приятеля глаза.
– Понимаешь, когда я шел просто так, то опасности ни для кого не представлял – идет се-бе пацан, ну и пускай идет. Но когда послышались выстрелы, я достал револьвер, и сразу стал для кого-то угрозой. А вдруг выстрелю? Никто же не мог знать, что наган без патронов!
Ребята свернули с Борка к Актаю и вдруг замедлили ход. Впереди них метрах в тридцати стояла Алевтина Мурашова – глухонемая старуха с Вознесенки. – Что она здесь делает? – опешили подростки? – Почему одна? Но ответ в голову не приходил. Поравнявшись с женщи-ной, ребята кивнули головами.
; Ребята, постойте! ; раздался глухой низкий голос женщины, когда они уже намерева-лись идти дальше. Подростки повернулись к женщине и замерли.
; Я знаю, что вы были у меня дома! Я знаю, что это вы оставили мне металл. Я даже знаю, что вы ищете!
Губы женщины казались неподвижны, а голос был безучастен. Он доносился откуда-то изнутри, отчего казалось, что она разговаривает не ртом, а телом.
Ребята стояли остолбенев. Они не раз слышали, что эта женщина глухонемая, и теперь не могли поверить, что сейчас разговаривает именно она.
; Я знаю, о чем вы сейчас думаете! ; продолжала женщина. Она говорила размеренно, почти по слогам, словно хотела убедиться, что ее поняли. – Меня считают глухонемой. Это так и есть! Глухой я стала давно – после тифа, а немой сделалась сама. Мне не с кем говорить – с людьми я не общаюсь, а Господу слова не нужны!
Ребята переглянулись. Им стало казаться, что женщина сумасшедшая или пьяная, но та, не обращая на это внимания, продолжала:
 ; Вам не найти дороги в Золотую лощину Барынч-Я! Даже я, наполовину манси не знаю туда дороги. Но я знаю секрет, который поможет открыть туда путь тому, кто захочет это сделать. Только этого мало. Войти в лощину может только человек, выпивший расплавленное золото. Для этого нужно быть крепким духом и сильным верой. Только одному человеку из всех, кого я знаю, удалось это сделать – это Павел Ильин, мой муж и повелитель. Ильин не его фамилия. И Пушкин не его. Пушкиным окрестили его деда – шамана племени лесных манси, за то, что он умел рассказывать легенды. Настоящее имя шамана знает только Бог, который находится вокруг нас. Теперь Ильин сделался святым и стал четвертым шаманом Золотой лощины.
Старуха говорила и говорила. Она смотрела в глаза ребят немигающим взглядом и, видя, что они ее слушают, казалось бы, безучастно продолжала рассказ своим глухим голосом, словно терла друг о друга две сухие ветки.
– Ильин хотел сделать сытыми всех людей на земле, как красный вождь Ильич, поэтому и взял такую фамилию. Он верил, что сможет отыскать путь в Золотую лощину и сделать всех людей богатыми, потому что золота и платины там так же много, как камня на Синей горе! Советская власть поверила Ильину, она выдала ему мандат и поручила найти Золотую лощину древних манси! Но Утюпин посадил Ильина в тюрьму. Он был полновластным хозяином здешних мест и хотел сам проникнуть в древнее святилище. Однако Ильин – настоящий манси, он не открыл ему секрета.
; Так Ильин был манси? – удивленно спросил Витька.
Женщина его не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Похоже, она не собиралась вступать в диалог. Видимо в ее задачи входило лишь рассказать ребятам все, что она хотела. Поэтому, проигнорировав Витькин вопрос, она продолжала:
; Тогда Утюпин отправил его в тайгу валить лес. Глупый русский! Разве можно сделать тайгу тюрьмой для манси? Ильин бросил тюрьму, и сам нашел дорогу в Золотую лощину. Теперь и мне пора туда собираться. Всю жизнь я ждала, что он придет за мной и укажет мне священный путь. И вот дождалась! Я знаю – это он послал вас за мной! Это он передал вам для меня кусочек священного металла. Я выпью расплавленную платину и отыщу дорогу в Золо-тую лощину. Женщина замолчала, а потом вдруг добавила. ;  Я возвращаю вам ваше добро! Торопитесь! За вами идет Ильин. Настоящий Ильин! Он уже давно идет в Золотую лощину!
Женщина повернулась и, опираясь на суковатую палку, пошла вдоль берега Актая. Из-за нависшего над рекой валуна вышел Леха Мурашов. Все это время он терпеливо поджидал свою мать и теперь, ухватившись за ее руку, радостно мычал и гукал. Странная пара направи-лась к броду через Актай, за которым начиналась тайга, и лишь старый коростель на болоте знал, что уходя в ночь, назад они уже не вернутся.
Но ребята этого не знали.
; Ты что-нибудь понял? ; спросил Карманов Витьку, когда женщина с сыном скрылась за поворотом.
; Не-а! ; ответил все еще ошарашенный Клепиков. До него доходило не сразу, поэтому требовалось время, чтобы все осмыслить.
; По-моему, она сумасшедшая! ; выдал, наконец, Витька. – И все выдумала! Золотая ло-щина! Расплавленная платина!.. Да эта платина у нее тут же из горла выльется!
; А Ильин? А самородные золото и платина, которых как камня на Синей горе?.. Мы же про это не только от нее знаем? А Утюпин?
 Клепиков помолчал, а потом посмотрел на Сашку, и они, не сговариваясь, побежали к Полунину.
Полуня был уже дома и пил на ужин чай. Мать у него сегодня работала, а для себя Толик, хоть и умел, но готовить ленился. Когда он услышал рассказ друзей, он долго ничего не мог сказать. Но потом выдал:
; Я думаю, что все это правда!
; Ну, ты, Толян, задвинул! ; возмутился Клепиков. – Ты только прикинь, сколько здесь всего наворочено? И самая большая брехня – это про расплавленное золото. Кто его может выпить?
; Но мы же уже слышали эту легенду! – не сдавался Полуня.
; Не может человек выпить расплавленный металл!
          ; А ты знаешь, что есть люди, которые ходят по огню? ; вмешался вдруг Карманов. – Я сам читал: раздеваются и ходят босыми прямо по горящим углям! И ничего с ними не делается! Толик тоже воодушевился:
; А мне бабушка рассказывала, что в Иерусалиме, это в Израиле, есть церковь, где каж-дый год огонь сам по себе загорается и никого не жжет. Этим огнем умываются, руки в него засовывают и даже глотают и ничего не происходит.
; Ты мне еще про Змея-Горыныча расскажи! ; не сдавался Витька. ; У него ведь вообще огонь где-то в животе горит!
; Да ну тебя! Мы тебе серьезно, а ты!..
; Ты считаешь серьезным эту байку про глотателей расплавленного золота? Да ты знаешь, что Иван Грозный заливал в глотки своих врагов расплавленное олово и те умирали в муках. Ни один не выжил! А у олова, между прочим, температура плавления намного ниже, чем у платины!
; Мужики, ; по обыкновению прервал бесполезный спор Карманов, ; мне кажется, что самое главное не в этом! А в том, что она нас предупредила, что за нами следит настоящий Ильин!
; Бр-р-р! – поморщился Толька. ; Что, теперь полувековых покойников будем бояться?
; А с чего ты решил, что это тот Ильин, что в подвале? Старуха вряд ли знает о нем!
 ; И то, правда! ; удивленно протянул Толька. ; Тогда кого она имела в виду?
; Вот в том-то и вопрос!..
Все трое замолчали, но потом Карманов заговорил:
; Мы к тебе чего пришли-то? Надо идти к  Антону Чибиряеву и говорить с ним начисто-ту.
; А причем здесь Чибиряев?
; А притом, что Утюпина нет в живых, и единственный, кто может знать про те дела – это его бывший заместитель – старик Чибиряев.
; Да он нас в шею погонит, да еще собак натравит.
; Здесь главное с чего разговор начать!
; Все ему рассказать, что ли?
; Зачем? Мы ему расскажем только то, что он и сам, наверняка, знает! Про Павла Ильина, про Утюпина, про Золотую лощину! Скажем, что нас прислал совет дружины. Он же видел, что мы с Утюпиным разговаривали, а Утюпина больше нет. Вот мы теперь, дескать, к нему и заявились!
; Пошли! ; не раздумывая, ответил Полунин. ; Только темнить и вправду не надо! Я и сам думал, как к нему подойти, только нелюдимый уж он больно! Надо показать ему дедову фляжку и расспросить, как она могла в лесу оказаться? Может, он нам что-нибудь подскажет – ведь он отца моего хорошо знал! Они с его сыном Игорем Антоновичем вместе по тайге бродили – руду какую-то искали!
Но надеждам ребят сбыться было не суждено. Сыча дома не оказалось, его сухощавая же-на сказала, что хозяин в лесу и будет к выходным.
; А что вам нужно? ; поинтересовалась женщина.
Полунин секунду раздумывал и тут же выдал:
; Да я вот я фляжку дедову в лесу нашел, хотел с ним посоветоваться. –  Толик сделал упор на слове «посоветоваться».
; Хорошо, я передам! ; кивнула головой тетка Вера и закрыла за ребятами калитку. 
; Может, не надо было про фляжку говорить? – засомневался Клепиков, когда ребята отошли от дома. – Теперь мы ему карты раскрыли, он  все заранее обдумает и скажет, что ничего не знает! А так мы бы выложили ему флягу, может быть, он от неожиданности сразу и рассказал бы  нам что-нибудь интересное.
Но Полуня, похоже, был с Витькой не согласен.
; Я в прошлый раз хотел его поймать на неожиданности, но ничего не получилось! Чиби-ряев – мужик осторожный, да к тому же тугодум. Ему, прежде чем что-либо сказать, хорошо подумать нужно. А неожиданность только пугает его, вернее настораживает, и он теряется и  отказывается говорить. Вот я и подумал, что надо дать ему время для размышлений. Я же заранее знал, что его дома нет!
; Как знал? ; воскликнули Карман с Клепиком. ; Ты что дурачил нас что ли?
; Да нет, – поправился Полуня, – я узнал об этом, когда мы уже постучали. Охотничьих собак у него дома нет, только две сторожевые – значит хозяин в лесу! А если дед дома, его собаки знаешь, какой лай подымают? На дерево залезть хочется!

Глава двадцать вторая.
Поиски продолжаются.

За Костаревской горкой солнце высветило край неба! Пора! Охотник резко поднялся. Как будто и не было бессонной ночи. Как будто и не лежал он на холодной земле с вечерней зари. Походка его была неслышной. Как у хищника, почуявшего запах ускользающей добычи. Найти ее ночной след не составляло труда. Сломанные ветки, смятая высохшая трава, да капли крови то здесь, то там матово рыжели на пути вчерашнего бегства. Они были похожи на кровавый Млечный путь! Но только у Охотника, жаждавшего мести, могли возникнуть такие ассоциации.  Вскоре показался поселок! Его серые, невзрачные домишки сонно покачивались в предрассветной дымке, словно сонные нерадивые часовые, которым охранять было нечего, и они только в силу привычки каждую ночь заступали в свой бессмысленный караул.
Следы вели к церкви. Крадучись Охотник осторожно подошел к ограде, в которой зияла дыра. Нырнув меж прутьев, он безошибочно вышел к задней двери церковного придела. Дверь была не заперта, а плохо затертые капли крови на ее пороге указывали, что добыча прячется где-то здесь. Охотник плавно и почти бесшумно передернул затвор винтовки и вошел внутрь. Следы крови вели под лестницу, где находится вход в подвал. Эта дверь была также не закры-та. Видимо раненый был настолько обессилен, что на закрывание дверей у него просто не хватило сил. Охотник взял от алтаря церковную свечу, зажег ее и двинулся в подвал. Идти пришлось долго. Ход то извивался, то раздваивался, но капли крови на полу безошибочно указывали путь. Наконец, показалась массивная дубовая дверь. Охотник прислушался. Но за дверью было тихо. Тишина кругом стояла такая, как будто вымер весь мир. Охотник резко рванул дверь на себя и, пригнувшись, ринулся в темноту. Он оказался в большой комнате. Слева горела керосиновая лампа, которая освещала нары и сидевшего на них человека в серой шинели. Человек держал в руках наган и целился в Охотника. Но тот оказался быстрее. Грянул выстрел! На этот раз пуля попала в цель. Человек на нарах дернулся и безвольно откинулся на стену. Все было кончено. Анна Шабурова по-мужски сняла с себя перед умершим охотничью шапку, и светлые волосы заструились по ее плечам. Потом она присела на стоящий рядом чурбан и задумалась. Цель была достигнута. Этот человек поплатился за свои злодеяния. Она вспомнила, как охотясь с отцом в зимней тайге, повстречалась с ним и его братом. Офицеры искали дорогу в древний скит. Ее отец знал эту дорогу. Но он не хотел туда идти, а тем более вести туда чужих. Он единственный, кто хранил этот великий секрет. У него хранился таин-ственный талисман-маточка, выполненная в форме остроконечного креста, но как ей пользо-ваться отец не открыл даже дочери. Убедившись, что ни уговоры, ни угрозы не помогут, офицеры прямо у таежного костра застрелили охотника во время его молитвы. Анне тогда удалось скрыться. Услышав выстрел, она тут же бросилась из шалаша. А от костра к нему уже бежали пришлые. Она оказалась проворней. И сколько убийцы не палили в темноту, тайга была на стороне Анны. Тогда-то она и поклялась, что отомстит за смерть отца. И вот теперь она выполнила свою клятву. Оставался еще второй убийца. Кажется, его звали Павел. Хитрый он был, коварный,  за все время их знакомства так и не открыл лица. Офицер говорил, что страдает кожным недугом и ходил, как бедуин с повязкой на лице. Но голос его девушка хорошо запомнила, а, значит, придет и его время. Анна достала из карманов офицера бумаж-ник. Какая-то карта. Какие-то бумаги. И крест-маточка, которую офицер забрал у отца. Но талисман ее тоже не интересовал. Смысла его она не знала, а на кержацкий крест он явно не походил. Но самое главное, на нем была кровь ее отца. Остальные тайны офицера ей тоже были не интересны. Внимание привлекла икона у изголовья убитого. Иступленный святой с крыльями будто грозил кому-то остроконечным крестом. Но Шабурова была глубоко верую-щей и хорошо понимала, что чужие иконы принесут только беду. Она вытащила патроны из нагана и положила его на чурбак, на котором сидела. Рядом бросила бумажник и задула лампу. Все! Можно возвращаться! Ее миссия в этом подвале закончена. Выйдя из него, она повернула в замке торчащий снаружи ключ и зачем то положила его в карман. Как будто тайну свою хотела унести с собой. Пусть ключ будет у меня, подумала охотница. В таежной пещере он будет сохранней… 

Нынче в полночь начинается пасха, но приготовления к ней в Баранче уже месяц как идут полным ходом. Илья Кузякин, по прозвищу Кузя – начальник Баранчинской милиции уже три дня толком не спал. Вместе со своей командой он, словно полководец перед боем тщательно разрабатывал план  по предупреждению пасхально-хулиганских мероприятий.
Основной функцией Баранчинской милиции было сажать! На профилактическую работу не хватало ни времени, ни средств. Выявить и посадить – было основным правилом этого времени! Правило выполнялось строго. Не случайно пять мальчишек 7Б из двенадцати по разным причинам впоследствии угодили в тюрьму. Баранчинская милиция говорить не люби-ла. Она предпочитала делать! Поэтому едва ли не треть мужского населения Баранчи имела судимости.
Было девять часов вечера, и на улице уже темнело. Баранча исподволь готовилась к празднику. Из разных концов поселка доносилось пока еще осторожные хлопки пробных выстрелов. Это нетерпеливая ребятня, стремясь ускорить события, словно солист перед выхо-дом пробовала свой еще не окрепший голос. Основной калибр пока молчал – его час еще не наступил, но в воздухе уже висело предчувствие чего-то грандиозного.
 Однако капитану Кузякину было не до праздников. Он курил на крыльце Баранчинского отделения милиции и прислушивался к начинающейся канонаде.
Сзади что-то лопнуло, а затем на высокой ноте раскатисто потянуло, будто кто-то в огромную свирель подул. Илья выскочил на верх крыльца и увидел над Борком легкое облач-ко. – Паровую бомбу взорвали! – привычно отметил он. ; Надо бы на Борок сегодня в первую очередь наведаться – совсем народ распоясался – среди дня бузят! Это было явным преувели-чением – поскольку десятый час вечера днем было назвать никак нельзя. А к тому же паровая бомба относилась к легкой артиллерии и большой угрозы обществу не представляла. Изготав-ливалось такой устройство из короткой водопроводной трубы большого диаметра, у которой на концах была нарезана резьба. Таких труб в паровом цехе было вдосталь, поэтому паровая бомба была довольно распространенным явлением среди школяров среднего возраста. Внутрь трубы наливалась вода, и она с обоих концов наглухо завинчивалась заглушками. Затем гото-вое устройство помещалось в костер, и спрятавшиеся неподалёку подрывники с замиранием сердца ждали результата. А результат всегда был один и тот же. Вода превращалась в пар, труба  с хлюпом разрывалась, и пар с силой выбрасывался в атмосферу. Паровые бомбы запус-кать было лучше днем, потому что их основной эффект – облако пара в темноте было не так видать.  Осколков такая бомба не давала, и самый большой вред, который она могла принести – это ошпарить какого-нибудь неосторожного школяра.
Правда такая бомба, по желанию хозяина могла превращаться в довольно опасную паро-вую пушку. Невзлюбил, скажем, Санька Головастик рябую Сычиху, за то, что она  прошлым детом ему крапивы в штаны напихала. Хоть и было ему поделом, а все равно невзлюбил! Поэтому накануне пасхи Головастик изготовил паровое орудие, налил воды и намертво забил с одного конца трубы березовый кол. За ночь дерево разбухло и держало воду не хуже винто-вой заглушки. Чуть стемнело, неугомонный мститель направил ствол своего орудия в сторону видневшейся невдалеке шиферной крыши Сычихи и разжег костер. Не прошло и четверти часа, как самопальная мортира с остервенением выплюнула ненавистный березовый дрын, который  радостно полетел на встречу с сычевским шифером.
 Это тебе, Сычиха, не крапива в штаны! Тут как бы самой без штанов не остаться. Лист шифера – один рубль девяносто шесть копеек стоит, а украденных недоношенных огурцов, после которых прошлым летом Головастик неделю итак поносил, едва ли на гривенник бы набралось…
Ближе к полуночи страсти накалялись. С наступлением темноты, уже не стесняясь, со всех сторон доносились звуки выстрелов и взрывов. Работники местной милиции, нервно покуривая и позевывая в кулак, в полном составе готовились к ночному рейду.
; Во, наглючие! ; констатировал Ваха. ; Бабахают, будто и милиции у нас нет! Лучше б чем-нибудь полезным занялись!
; Если бы человек делал только полезные дела – он был бы Богом! ; философски ответил Илья. ; А, кроме того, у нас бы не было работы! Так что заводи машину – поехали!
Улица встретила их свежим ветерком, который разносил по поселку звуки пасхальной канонады. Особенно в этот раз старались на Борке. У местной братвы в арсенале нынче было две самодельные пушки, которые поочередно бухали холостыми зарядами, сотрясая стекла окрестных домов. Одно из полуметровых орудий праздновало пасху уже не в первый раз, другое – было новеньким, только что из двенадцатого цеха. Собравшаяся вокруг пушек толпа стреляла по очереди, сопровождая каждый выстрел одобрительным улюлюканьем. К пушке допускались только взрослые, а сновавшей вокруг мелюзге оставалось только завистливо жмуриться.
– Дай теперь я пальну! – возбужденно суетился Валька Мутный – сорокалетний заводской токарь, который два месяца, тайком от начальства вытачивал на станке новую пушку, похо-жую на средневековую крепостную мортиру. – Дай-ка я по Бастюченку садану – он мне, паскуда, еще с октябрьских рубль зажал! Валька поднял короткий ствол пушки, снаряженной холостым зарядом, развернул его сторону крайнего внизу Уральской улицы дома, и насыпал в ствол две увесистых пригоршни чугунной дроби.
; Чугуниной зарядил, чтоб он моим рублем подавился. Мутный подхватил из костра го-рящую ветку, и народ вокруг отбежал на безопасное расстояние. ; Щас я ему уборную в спич-ки настрогаю, – тщательно прицеливаясь, приговаривал Валька – пусть по нужде летом к Сычихе бегает – у нее крапивы полный огород, так что ему в самый раз будет!
Оружие было нацелено и Валька, отвернув на всякий случай голову в сторону, поднес запал. Мортира рявкнула и зарылась в землю. Заряд со свистом устремился в небо и, описав дугу, чугунным дождичком посыпался на оцинкованную крышу борковского магазина.
; Промазал маненько! ; нимало не смущаясь, констатировал Мутный. ; Но ничего, теперь они в дырочки будут звезды глядеть – никаких планетариев не надо!.. А Сычихе крапива и самой пригодится. Тоже, небось, туда по нужде бегает… Валька улыбнулся. – Ну, кто дальше стрелять будет? Желающих было много…
Немного поодаль, у огромной ямы, развлекался народ помладше. Пушка, конечно, заня-тие захватывающее, но пострелять и самому хочется! Поэтому у ямы тусовался народ с арсена-лом попроще. Кроме уже знакомых «щелкунов», «ключей», и «штуцеров» в ход шло все, что могло вызвать вспышку или взрыв. Грохоту здесь было поменьше, зато фантазия изобретателей явно зашкаливала. Паровые бомбы больше не использовались, поскольку весь их эффект в облаке пара, которое красиво только в светлое время суток. В темноте же – выразительней фейерверк. В спичечный коробок кладется пакетик с порохом вперемежку с магниевыми или алюминиевыми опилками. Коробка наполняется спичками, кладется на подкидную доску и поджигается. Затем на доску прыгают,  и коробка взрывается в воздухе снопом раскаленных брызг. Воплей  от этого намного больше, чем грохоту – зато и радость не сравнить!
; А во!.. А во!.. А у меня!.. ; пытался перекричать всех Валерка Каракулов. Они вместе с Головастиком соорудили карбидную бомбу и теперь, пытаясь ее взорвать, привлекали внима-ние окружающих.
Карбидная бомба – это вам не примитивный щелкун. Тот кроме глаза ничего и не выши-бет, а эта и долбануть как следует может, и в клочья разорвать кого хочешь! Поэтому за не-предсказуемость карбидные бомбы взрослые не любили и сами их не делали. У школяров же это был самый доступный способ уравнять себя со старшими, громыхнув так, что стекла сыпались.
; Слышь, ребя, ; надрывался Хомяк, ; вали все в сторону! Щас карбидка ёкнет!
Предупреждение было не шуточным, и народ попрятался в яму. Карбидная бомба стояла на большом валуне и матово поблескивала коричневыми боками. Внизу, под камнем горел кусок автомобильной резины, который играл в этом спектакле заглавную роль. Этот заряд представлял собой большую, толстостенную бутыль из-под кислоты, в которую наливалась вода и насыпалось большое количество карбида. Скапливавшиеся внутри горючие газы чаще всего не могли сами разорвать крепкую посудину, и тогда на помощь приходил стрелок. Так было и на этот раз. Прошло десять минут, а бутыль стояла не шелохнувшись. Тогда Валерка, высунувшись из ямы, принял решение:
; Будем подрывать! Он достал заряженный дробью штуцер и, прицелившись, выстрелил в стоявшую на камне бутыль. Раздался громкий хлопок, но это было не самым главным в этом действии. За хлопком тут же последовал взрыв и  ослепительная вспышка, которая мгновенно осветила весь Борок. Это вырвавшийся на свободу горючий газ выжигал все, что попадалось ему на пути.
; Во дрызнула! ; восторженно орал Головастик. ;  На Мызе, небось, пожарных со страху вызвали!
; А у меня сразу шары ослепли! ; захлебываясь от радости вторил ему Хомяк, и доставал из внушительной котомки вторую карбидную бомбу.
Четверка живших на Борке героев была здесь же. Она давно уже опробовала возможности своих штуцеров и теперь просто наблюдала за происходящим не в силах скрыть удовольствие.
; Мужикам надо иногда воевать! ; философски заявил Полунин после взрыва карбидной бомбы.
; Ага! ; согласился с ним Пушков. ; Чтобы кровь в башку ударяла, а не сика!

На Мызе в это время тоже гремела канонада. Мыза имела всего одну небольшую пушку, поэтому взрывы гремели там намного реже. Зато на Мызе была катапульта, поэтому этот район славился своими фейерверками. Катапульта представляла собой две березы на Крутояре, между которыми были натянуты несколько камер от трактора «Беларусь». Между камерами вставлялась короткая толстая жердь, на конце которой крепилась широкая лопасть наподобие совковой лопаты. Жердь туго закручивалась, заставляя натягиваться резину. Это происходило до тех пор, пока палку могли удерживать два человека. На лопасть помещалась небольшая пластиковая банка из-под краски, наполненная горючей смесью и картонный ружейный патрон в качестве заряда. Зажигался фитиль, и канистра при помощи катапульты с воем устремлялась в небо. Над прудом она взрывалась, и керосиновые всполохи долго напоминали собравшимся северное сияние.
На Вознесенской горке была своя причуда. Задолго до пасхи местная ребятня начинала собирать старые автомобильные шины. Пыхтя от натуги, она с трудом втаскивала их на самую вершину горы, и складывала в укромном месте. Не надо было организовывать никаких суб-ботников – все вокруг и так знали – за удовольствия нужно трудиться! Зато все труды с лихвой окупались в пасхальную ночь. Ровно в полночь десятки горящих резиновых бестий начинали стремительно нестись с горы, сея вокруг себя искры и пламя. Горе было тем, кто оказывался на их пути, поскольку даже со стороны один вид несущихся огненных колес вызывал ужас!  Всю ночь под несмолкающую канонаду огненные колесницы неслись по крутому склону Вознесен-ки до самых низовских лав.
Отметившись в одном двух районах, и прихватив первых же попавшихся стрелков, доб-лестная милиция больше никуда не ходила. На ситуацию она повлиять не могла, а план по задержанию для своего отчета она уже выполнила.

На утро в пасхальное воскресенье Полунин услышал за окном чей-то разговор и выгля-нул. У ворот стоял старик Чибиряев. Он о чем-то разговаривал с матерью, и возле него при-вычно крутились две собаки. – Вот так дела! – подумал следопыт и суетливо оделся. Выскочив во двор, Толик поздоровался. Старик оживился.
; А я к тебе зашел, камней вот принес! ; и Чибиряев, как в давние времена встряхнул по-лотняным мешочком, который держал в руке. ; Пойдем к Актаю покалякаем? Полунин со-гласно кивнул.
; Да что вы на берегу разговаривать будете? ; всплеснула руками мать. ; Заходите в избу, там теплее!
; Не, мам! – отказался Толька. ; О природе надо на природе разговаривать, ; скаламбурил он.
У Актая было тихо. Мелкая рябь от течения чуть слышно целовала каменистый берег, да дрозд поблизости насвистывал свою свадебную серенаду. Собеседники уселись на камне в березняке, и молча уставились на воду.
; Мне Вера говорила, что вы с друзьями заходили ко мне? ; наконец, начал старик.
 Толька кивнул и как бы нехотя начал рассказывать о причине их визита. Ему хотелось, чтобы при этом разговоре присутствовали друзья, но он боялся, что старик по обыкновению замкнется и ничего не скажет.
; Мы в лесу нашли дедову фляжку, ; начал он, ; и я хотел вас спросить, не знаете ли вы, как она могла там оказаться? Я помню, что мой отец вместе с вашим сыном дядей Игорем уехал на Верх-Исетский завод и больше домой не вернулся. Эта фляжка была тогда с ним. Написал письмо, чтобы мы его не ждали, и что он остается там жить. А теперь вот эта фляжка нашлась в лесу !..
Полунин протянул Чибиряеву находку, которую он предусмотрительно захватил с собой. Тот повертел ее в руках, зачем-то поскреб пальцем и неожиданно спросил:
; Фляжку в воде нашли? Толик утвердительно кивнул. ; В Баранче или Актае?
; В ручье, который в Баранчу впадает. Старик сразу осунулся.
; На Журавлике, у Черной Вараки?
; Чего? ; не понял Полунин.
; Я говорю, что скала там из черного камня, ее Черной Варакой зовут, а чуть ниже в Ба-ранчу речка Журавлик впадает, и вокруг берег каменистый?
; Точно! ; согласился Толик. ; Мы еще не могли на него сразу выбраться! Значит, это не ручей был, а речка?
; Ну да!.. Значит, вы там и нашли эту флягу? Полуня кивнул.
Чибиряев задумался.
; Это я их старый дурак с панталыку сбил! ; наконец, заговорил старик. ; Мой-то Игорь вовремя одумался, а Яков – отец твой – видно так и не оставил этой затеи.
; Думаете, моего отца нет в живых?
; Не знаю я этого! Все мы из земли пришли, все в землю и уйдем!
; Да из какой земли я пришел? – не согласился Толик. – Что я червяк что ли? Мамка меня родила! Мамашка моя! А про землю я ничего не знаю!
; Это только кажется, что не знаешь потому как не в голове это у человека, а где-то глуб-же. А про мать ты верно вспомнил. Всем известно, что мы приходим из чрева материнского, да только кто помнит, как оно выглядит!.. Вот и с землей так же!  Придешь, и вмиг вспомнишь!
Толька съёжился и потух.
Это было очень давно, сразу после революции. Я тогда был заместителем Матвея Утюпи-на в отряде особого назначения. Мы ловили всякую нечисть, которой было много в те годы. Одной из задач нашего отряда было обеспечить охрану Павла Ильина – уполномоченного Советом Народных Комиссаров. Ильин, по национальности был манси, он скупал у населения и старателей пушнину, драгоценные металлы и камни. Но на самом деле Ильин прибыл в Баранчу с какой-то другой целью, о которой мы не знали. Это очень бесило Утюпина, который считал Ильина контрой, поскольку тот был из древнего рода шаманов и верил в своих духов. Себя же Утюпин чувствовал себя полновластным представителем Советской власти и хотел знать правду. Отсюда все и пошло. Я в то время был откомандирован с эскадроном в Кушву на поимку атамана Верника. А в эти дни под Серебрянкой, где была наша перевалочная база, обоз с ценностями, подготовленный Ильиным для отправки в Москву, попал в засаду этого же самого Верника и был разграблен. Тогда я не мог понять, как такое могло произойти. Утюпин обвинил уполномоченного Ильина в преступной халатности и арестовал его. У меня еще тогда было много сомнений по поводу этого случая. Теперь я предполагаю, что нападение на обоз устроил сам Утюпин с несколькими проверенными людьми, которые оставались с ним. Ему очень хотелось устранить Ильина, и он воспользовался случаем. Цель оправдывала средства. Он был убежденным большевиком, но за все эти годы он так и не решился вернуть государ-ству драгоценности из обоза, которые хранил дома. Ему было просто не объяснить, откуда он их взял.
А у Ильина при обыске была найдена странная карта, которая усугубила его положение. Ильину пришлось выбирать одно из двух: либо быть обвиненным в сговоре с преступной бандой, либо рассказать об истинных целях его появления в Баранче. Вот тогда-то Ильин и рассказал старинную легенду, которую я уже и раньше слышал.
Когда-то давным-давно в племени баранчинских манси была родовая тайна. Будто бы да-леко в тайге стоит раздвоенная скала, которая указывает вход в священную долину духов. Долина была небольшой, поэтому нередко её называли лощиной Нур. Это было центральное капище вогулов, и молиться там мог только верховный шаман, который прежде чем войти в священное место должен был сделать глоток расплавленного золота. За многие века в священ-ной долине накопилось немало богатств, о которых начали складывать легенды. Долину прозвали Золотой. Это подстегнуло интерес всяческих авантюристов и прохиндеев. Впрочем, искали лощину и ученые люди, да только бестолку. Наконец, в восемнадцатом веке кто-то из сектантов староверов случайно нашел туда дорогу, и некоторая часть таинственных сокровищ объявилась среди раскольников, которые начали выкупать своих единоверцев из кабалы. Этим заинтересовалось начальство и церковная власть. Под предлогом искоренения ереси, начались массовые гонения на баранчинских староверов, и их предводителям пришлось бежать. Репрес-сии не обошли стороной и шаманов манси. Но тайна Золотой лощины так и осталась тайной. Верховный шаман не успел передать преемнику свои секреты, и среди вогулов не осталось никого, кто бы знал дорогу туда.
Павел Ильин, настоящая фамилия которого была Пушкин, поменял свою фамилию не только из-за любви к вождю. Дело в том, что, убегая в восемнадцатом веке от преследования церкви, наставник староверов Ефремий, фамилия которого была Ильин, оставил в Баранче у своего преемника по вере некий ключ, который мог указать путь в лощину. Ключ назывался маточка – компас то есть, и был выполнен в виде остроконечного креста с отверстием.
Толик, слушавший до этого рассказ Чибиряева с раскрытым ртом, охнул. Это не укрылось от внимания старика и он тут же спросил:
; Что и тебе приходилось об этом слышать?
; Угу! – кивнул следопыт.
; Ну так вот, ; продолжал старик, ; Оставляя у единоверца маточку, Ефремий, который у сектантов был почти что святой, просил хранить ее как великую святыню, которая когда-нибудь воскресит истинную веру и спасет всех раскольников. Тот, у кого хранилась маточка, больше ничего не знал, ему было сказано, что когда-нибудь к нему придет преемник Ефремия, человек истинной веры с фамилией Ильин. Ему то и нужно будет отдать священную релик-вию. Так и передавалась маточка из поколения в поколене в семье баранчинских староверов. Но никто за ней не приходил. Потом манси из рода шаманов откуда то узнал про это. Он сменил свою фамилию на Ильин, чтобы, представившись преемником святого, вернуть утра-ченную тайну шаманов манси. Откуда Ильин узнал кто хранит реликвию, я не знаю, но, видимо в этом ему помогли чекисты, за что потомок шаманов обещал передать все ценности Золотой лощины Советской власти. Золото его не интересовало, ему были нужны духовные ценности своих предков.
Однако здесь Ильин столкнулся с неожиданным препятствием. Когда манси пришел к староверу Евлампию, который хранил маточку, оказалось, что на реликвию есть еще один претендент тоже по фамилии Ильин. Евлампий был мужиком крепким, таежник еще тот. Заартачился, и ни в какую: знать, дескать, ничего не знаю про реликвию. Подозрительным ему показалось, что через столько лет молчания сразу два Ильина объявились. После разговора с уполномоченным в этот же день собрался кержак в тайгу и больше не вернулся. Может, в болоте утонул, а может, сам в лощину подался. Только это вряд ли! Не знал он секрета маточ-ки, и никто его не знал. Только манси один знал. А секрет был таков, что маточка эта не про-стая. Сделана она из священного камня-метеорита, который когда-то в давние времена упал в тайге. Камень этот до сих пор сплошная загадка. Была б возможность – сам бы поглядел с охотой. Он навроде магнитного железняка, который всякое железо притягивает. Только этот камень ничего не притягивает кроме себя самого. Вот и сделали шаманы маточку из этого камня в виде своего ритуального посоха, а тот напоминал остроконечный крест.  На месте падения  метеорита устроили капище, а дорогу находили при помощи талисмана: встанут на Черную Вараку, и маточка, как компас путь им указывает. Только с этой скалы и показывала дорогу маточка.
Полуня почти не дышал. Сказанное настолько потрясло его, что он не мог даже выразить удивление. Выходило, что все это время компас, при помощи которого они могли найти Золотую лощину, был у них!
Много с тех пор людей пыталось найти туда дорогу, да только все бестолку. Вот и отцу твоему, когда они с Игорем еще в школе учились, я эту сказочку и рассказал. Думал, подивятся они, да и забудут. А вышло иначе. Всю свою молодость в тайге провели, все сокровища пыта-лись найти. Мой даже геологом от этого дела стал, а твоему отцу, видимо, образование не понадобилось – решил на авось проскочить. Видно и его завел в трясину огненный пес.
; Какой пес? ; еще не придя в себя, поинтересовался Толик
; Огненный! У шаманов манси были особые собаки. Рыжие и молчаливые, лаять они не умели, и охота была не про них. Священные были собаки! Ильин тот рассказывал, что эти  псы испокон века охраняют вход в лощину, а заодно и человека, который туда путь знает. Будто бы маточку они у него чуют, и потому охраняют. Да и то только того, у кого помыслы чистые. Посторонних же людей, кто к лощине приблизится, по тайге кружат, да в болото уводят. Сказки вроде все. Да только я сам этих собак в тайге встречал. Не то волк, не то лиса. Цвет рыжий, как у лисы, а размером и повадками больше на волка смахивают. Человека не боятся, хотя на ружейный выстрел не подпускают. Слышал также, что и в поселок они тоже загляды-вают, и на Лисьем острове мышей промышляют. Собаки баранчинские их не трогают, боятся даже. Мой Резвон на что уж натаскан, ему и медведь нипочем, а при виде огненной собаки дорогу уступает, хотя даже по виду сильней ее. Чудно;!..
Старик на минуту задумался, а затем спросил:
; Вы с матерью по поводу фляжки в милицию заявлять будете?
; А зачем? Отец, может быть, совсем в другом месте, а фляжку мог просто потерять.
; И то верно! Милиция потерянными фляжками заниматься не станет. Антон немного подумал. – Милиция не будет, а мы не побрезгуем! К Черной Вараке можно еще раз сходить. Давно я там не был…
Толик молча кивнул головой.
 
; Так вот где собака была зарыта! – заключил Карманов, когда Полуня закончил свой рас-сказ. А мы себе головы ломали, что это за странный крест, который белогвардеец таскал вместе с собой! Да только он не знал, как этой маточкой пользоваться, иначе давно бы нашел долину. Да и мы, всю Баранчу перерыли в поисках непонятной маточки, а этот крест и был маточкой!
           ; А я сразу вам говорил! – не моргнув глазом, вставил Гришка. – Помнишь Ершик, я еще тебе на заимке сказал о том, что крест этот непростой!
Вовка этого не помнил, но машинально кивнул. Мысли его после услышанного были да-леко. – Пещеру найдем, пиджак себе куплю новый, ; подумал он, ; ремень офицерский, чтобы все завидовали и лекарство для матери. Нет, сначала лекарство. А потом все остальное! Самое лучшее куплю, заграничное! И сахара, и масла сливочного! Целый килограмм куплю, пусть мать себе на хлеб каждый день мажет. Говорят, что полезное оно.
            ; Надо завтра же выходить! – суетился Санин. Никому не скажем, забьем на школу и двинем.!
             ; Ну да! – засомневался Пушок. А на другой день вся баранчинская милиция пойдет нас искать с собаками!
              ; И родители с ремнем! – добавил Мишка.
              ; Тогда надо сейчас идти! – не унимался Гришка. – Прямо сейчас двинем, и  без оста-новок! Пока нас хватятся, мы уже золото грузить будем!..
   Но ребята не поддержали его напора.
– Дождемся воскресенья и двинем.
Расходились молча. У каждого в голове были свои соображения, но всех объединяла одна мысль – довести дело до конца. До победного конца!

Глава двадцать третья.
Последний поход.

Раньше всех сегодня встал Савка. Наспех собрал котомку и вышел из избы. Еще небо над Костаревской горкой не затеплилось, а он уже Кузьку оседлал и торопливой рысью верхом направился вверх по Баранче. Нужда его гнала, лихая нужда, что зовется алчностью. Подслу-шал он последний разговор ребят. Теперь-то точно успеет! Когда еще эта неуемная ребятня соберется в новый поход, а Савка ждать не будет! Савка и так очень долго ждал. Всю жизнь ждал этого момента! И вот надо же, когда уже совсем было отчаялся – удача улыбнулась ему. Он поежился, и будто ненароком прижал к себе драгоценный крест, который всю жизнь носил с собой. Вот оказывается в чем дело. Крест этот был компасом, и стоило только подвесить его на нить, он тотчас покажет в сторону священной лощины. Эх, если бы знать раньше! Намного раньше! Как бы по-другому сложилась его жизнь! Крест этот ему чуть ли не с рождения до-стался, и если бы только он знал его тайну!.. Его дед, Емельян Щука, еще в раннем детстве завещал ему крест этот, а к нему наказ такой: счастье твое, дескать, Савка в этом кресте кроет-ся, потому что нутром чую, сто;ишь ты его, в отличие от отца своего непутевого. Крест этот нам предком нашим оставлен, прадедом Тимофеем Щукой, а ему сам Господь его видать послал! Есть на Баранче-реке долина малая. Золотая навроде как, и если повезет тебе, и Богу будет угодно, откроет этот крест дорогу туда. Найдешь золото, отмоли грехи наши, от седьмого колена, от самого корня щукинского!.. И вот с тех самых пор и ищет Воропаев свое счастье!
;  Но, Кузька, но милай! Давай доходяга, последний обход по реке-Барачинушке делаем! Чувствую, накоробеим  скоро столько, что не унести тебе будет! Верь мне, скотинка, все так и будет!.. На пенсию тебя отправлю, лучшим ячменем кормить стану! Да что ячменем – пшени-цей отборной с хмелем!.. Представив себе это, Воропаев хихикнул. ; Сдохнешь ты от такой еды через три дня. Ничего вы, скотины в сытой жизни не понимаете! Сено сухое жрать гото-вы, а от хлеба печенного ноги протянете!
За спиной Савки, прямо над Костаревской горкой заалела узкая полоска. – Ну, вот и сол-нышко взошло! – обрадовался старик, ; теперь веселее будет! Едва заметная тропинка виляла вдоль берега Баранчи, и Кузька, словно поддавшись настроению своего хозяина, резво проди-рался сквозь упругие ветки кустарника, все дальше и дальше от своей теплой конюшни. Подъ-ехав к мосту через Баранчу, старик чуть слышно свистнул, и сразу же откуда-то из темноты возникла одинокая тень и застыла рядом с лошадью.
; Ну, что принес? – спросил Воропаев.
; У-у!.. ; невнятно промычала тень, и в бок Савки ткнулся упругий сверток из мешкови-ны. Всадник подхватил его и, перебросив через луку седла, тронулся дальше.
; Но, Кузька, давай резвее!
Тень, ухватившись за ременное стремя, молча двинулась следом.
Над Баранчой светало. Оранжевое солнце, запутавшееся в косматом ельнике Синей горы, походило на огненную собаку манси, звавшую не то за сокровищами, не то за Ахтасин-Ур!
Человек, державшийся за стремя, не отставал, по всему чувствовалось, что ему были при-вычны такие путешествия.
Савка на ходу развернул грязную мешковину, которую передал ему спутник и достал от-туда самодельный, тщательно смазанный карабин. Привычно передернув затвор оружия, он одобрительно кивнул.
; Доброе оружие! Это было не охотничье ружье, а нарезной карабин основного боевого  калибра 7,62. С таким оружием врага и за полкилометра подстрелить можно!
; Доброе оружие! – повторил Савка, – теперь оно нам как нельзя кстати! А помнишь, как на Лисьем острове мы схрон устроили?
; Угу! – кивнул собеседник.
; Сколько там оружие да припасов осталось! А все вода проклятая! Кто знал, что за столько лет вода в пруду поднимется и схоронит наш тайник!  Много лет я на Лисий ходил, все думал, вот-вот вода схлынет, но даже в самые сухие годы место тайное так и остается под водой… Саватий сунул карабин в седельную сумку и развернул плечи.
– Ну вот и нет больше деда Савки – Саватий Воропаев в Баранчу вернулся, есаул Верник за своим наследством пожаловал… Так ведь, Мора? Мора обнажил свои гнилые зубы, и при-вычно закивал головой.
; Ну и плут ты, Пашка! Столько лет Баранчу дурачил, простачком прикидывался, юроди-вым, глухонемым!.. Ха-ха! Хотя немой-то вроде всамделишный, или тоже прикидываешься?..
; Не-е!.. ; замотал головой бездомный, показывая пальцами на свой рот.
; Да помню я, помню! – отмахнулся Воропаев. Здорово мы тогда с тобой обмишулились! Таких ребят в тайге положили, что Сидор, что Наум ; лихие парни были, вернее собак. С ними и в преисподнюю идти не страшно было бы! А пришлось пристрелить. Потому что тайна – она толпы не любит. Она с глазу на глаз только открывается! И ты лихой офицер был тогда, не побоялся тогда металла плавленого глотнуть! Не побоялся! Я тебя и пощадил тогда из-за этого, не пристрелил. Хотя поспешил ты с золотом-то, рано хлебнул! Мы еще и скалу не нашли, а ты решил всех опередить, и поутру одному уйти в золотую долину!
Мора замычал и, брызгая слюной, что-то отчаянно доказывал!
– Да ладно, ладно тебе, знаю я твои клятвы! Если б не я, валяться бы тебе в тайге с дыря-вым по самые сапоги горлом! И как только умудрился за ночь сплавить его, золото! А может, и не золото это вовсе было, а? Может, обмануть судьбу хотел, да свинец расплавил? Мора снова дернулся, было видно, что очень задевают его слова Воропаева! Ох, как задевают!.. – Вот и я говорю, пристрелить тебя тогда надобно было, чтоб не мучился, да не хотелось греха на душу брать, думал, а вдруг выживет дворянин тверской, Павел Ильин.
Воропаев лукавил. Это было в то далекое время, когда отряд атамана Верника был разбит. Четверо уцелевших, плутали по тайге в поисках расколотой скалы, которая открывала путь в золотую долину. Однажды атаману показалось, что они нашли ее! Скала, которую они  отыс-кали, имела две вершины. Хладнокровно, одного за другим пристрелил тогда атаман двоих своих соратников, чтобы не делиться с ними, чтобы сохранить свою тайну от алчных глаз! Но сколько не искали они с Павлом входа в долину, так и не нашли его. Вот тогда-то вспомнил есаул про заклятие и пустился на хитрость! Убедил Ильина выполнить древний завет и выпить глоток золота.  Дескать, только тогда откроется долина для пришельцев. Знал Верник, что не заставить Ильина сделать это силой! Не так слаб был его подельник, чтобы испугаться. Си-лушка в нем через край била, и с оружием он управлялся, дай бог каждому! Верник невольно покосился на самодельный  карабин, лежащий у него на коленях. – Павел сладил! Да, в оружии он толк знает! У самого такой же, только короче где-нибудь за пазухой спрятан. Сразу не увидишь, но лучше не шутить!
Тогда Воропаев хитростью его взял. Я, мол, и рад бы тебя взять, но не пускают тебя во-гульские духи! У меня-то талисман есть заветный, а тебе, если хочешь попасть в долину, надо испить глоток расплавленного золота! Так и убедил! Только сам от хитрости своей потерял бдительность. Спозаранку его подельник один захотел уйти! Сам собрался все сокровища получить. Утром проснулся есаул, а Ильин рычит и по траве катается! Застряло в горле его золото, никак выплюнуть не может! Понял Верник, что ошибся он. Да и как не ошибиться-то! Будь он посмекалистее, неужто не додумался бы, что предок его, варнак Щука без всякого глотания ходил в лощину, а значит, и он также может! Только как найти дорогу туда?..
Вернулся тогда есаул один из тайги. В Баранчу идти не решился, надумал за кордон ки-тайский уйти, да не удержался, залез в чужой амбар, чтобы с голоду не пропасть, да там и попался. Изворотливый был Саватий, он еще в бытность свою атаманскую распустил слух, что фамилия у него Ильин, чтобы в случае провала свалить все на кого-нибудь из братьев, с кото-рыми за эти годы немало дел провернул. Братья фамилию не скрывали, а он осторожнее был, хитрее. Но тогда эта байка не пригодилась. Про делишки Ильиных чека была наслышана, так что пришлось сочинять другую легенду. Никто в Баранче его не знал, ни в лицо ни по фами-лии. Они с братьями Ильиными в банде свидетелей не оставляли. Прикинулся обозным из армии Колчака. Не поверили, и на всякий случай дали двадцать пять лет тюрьмы. Освободился только после войны. Но в Баранчу не поехал, боялся, хотя все мысли о ней были, вернее о золоте, что найти не успел! Только после хрущевской оттепели решился. И на тебе! Павел Ильин, которого до сих пор мертвым считал – жив-живехонек! Немой, правда, стал, но былой хватки не потерял: золото многие годы стережет! Сам его не нашел, но никого даже близко в те места не пускает! Так с Полуниным старшим вышло, нашел он свой конец возле каменистой речки Журавлик по дороге в золотую долину. Баранчинский бездомный, тайну берег не хуже огненного пса вогульского. Встреча с Ильиным старшим не обрадовала Воропаева и не огор-чила! Понимал, что вместе им будет легче выполнить давно задуманное. Но годы шли, а тайна золотой долины так и оставалась тайной. И вот он случай, который переменил все!
; Ничего, скоро разбогатеем! – ободрил старик напарника. – Только зачем тебе золото? Ты же привык спать под лодками! Хе-хе!.. Мора, скрипнув зубами, молча продолжал трусить, держась за стремя… – Да знаю, знаю, что брату твоему по гроб жизни обязан, что спас меня Николай от смерти верной. Да только где он твой братец-то? Куда он тогда, в восемнадцатом делся? Может, сам все сокровища нашел, да и дал деру?
; Не-е!.. – снова замотал головой Мора.
; Знаю, что нет! Нет его в живых – нутром чую! Хитрил Верник.
Не чувствовал он, а точно знал он от ребят, что Николай Ильин покоится где-то в подва-ле. Но зачем ему немого дразнить! Меньше знает – лучше спит!
 ; А раз братца твоего нет, значит теперь ты наследник его?
; Да-а! – отчаянно кивал головой спутник.
; Да, то да!.. Да только не родной ты ему братец-то ведь верно? А только единоутробный, мать у вас одна, а отцы разные! И Ильиным ты нарекся, чтобы в наследниках остаться! Так ведь?
Павел Ильин вскинул, было, голову, но Верник не дал ему возразить.
–  Это мне перешло от отца благословение и талисман заветный, а ему от деда и так до самого нашего прародителя – Тимофея Щуки, который нашел Золотую лощину, да разбогател.  Саватий никогда и никому не показывал свой талисман, хотя говорил о нем часто, так что Море оставалось только догадываться о чем идет речь. …
; Правда все богатство его прахом пошло, да и сам он, говорят, скорочасно помер. Но все равно завещал он потомкам своим место то найти, да и отмолить его душу грешную. Вот я и дал себе слово, что выполню наказ предка моего, оттого и назвался Верником – посланцем то есть! А вы с братом к богатству тому отношения не имеете! Вы про него в книжках вычитали, да от людей выведали! И что вам дали ваши книжки? Полвека как немой ты братец! А все потому что в книжки верил? Начитался у Будищева про глоток расплавленного золота и остался без языка! У меня вот тоже была книжка-та! Мне ее сам Будищев подарил, да только проку в ней мало, легенды одни, а мне факты надобны! А вам с вашей верой Будищеву золото так и не открылось! Карта ваша, которую вы где-то добыли, до сих пор не разгадана!… Не в карте дело-то, а совсем в другом… Воропаев прикусил язык. Не хотелось ему говорить, что дело в остроконечном кресте, который болтался у него на шее. Ильин ему был нужен, чтобы найти дорогу наверняка. Мора за долгие годы изучил окрестную тайгу вдоль и поперек и в случае необходимости мог ходить по ней и ночью, и в непогоду. Только он знал, где находится Черная Варака, которая теперь так нужна была Саватию.
Ильин удивленно посмотрел на Верника.
Что ты смотришь? Сомневаешься?.. А зря! Что по этой карте можно найти? Да ничего! Если бы можно было, давно бы кто-нибудь да нашел! Скольких следопытов она с толку сбила! Даже чека не могло ничего по ней распознать, а в чека люди работать умели.
Саватий помолчал, потом оживленно повернулся к трусившему рядом Море и с усмеш-кой спросил: Ну что, Павлушко, правильно идем? Не промахнемся с Варакой-то?
; Не-е! – снова промычал Мора. Ему было непонятно, зачем Вернику понадобилась оди-нокая черная скала, в которой кроме  темного цвета камня не было ничего примечательного.
Вскоре совсем рассвело, и странная пара, продолжала двигаться вверх по течению Баран-чи. При свете дня она выглядела еще более нелепой!
Эх, Баранча, Баранча, кто тебя вымерял? Река с перекатами. Где мальки, как капли сереб-ряные и каждая дороже золота.  Кто узнал скорость твоего течения, кто оценил  вкус твоей  воды?..  Если и найдется такой, то имя ему Бог!  А кто пытался это сделать безуспешно – пусть проживет столько, сколько прожил он, Саватий Воропаев – то есть всю жизнь свою от начала  и до краешка!..
; Старый ты стал! – после некоторого молчания вновь заговорил Верник. И жалостли-вый!.. Мора с непониманием посмотрел на него. – Зачем пацана в лесу живым оставил? Дума-ешь, не видел он тебя? Павел отчаянно закивал головой. – Может, и не увидел, но как знать, без памяти он был, потому и не помнит! А ну, как память вернется, что тогда делать будешь? В тайге жить станешь? Назад в Баранчу тебе хода не станет! Воропаев снова лукавил. Ему нужно было загнать в тупик этого жалкого с виду человека, заставить его поверит в то, что только Воропаев сейчас его надежда и опора. А уж дальше видно будет, как поступить с немым, когда надобность в нем отпадет!..  Он ласково похлопал лошадь по мокрой шее. – В нашем деле жалость – штука излишняя! Через нее только беда одна, да еще  сопли!.. Хе-хе! А нам с тобой и без них слякотно!.. Я ведь вот Утюпина не пощадил! Как только узнал, что мальцы могут у него что-нибудь раньше меня вызнать, так и наведался к нему. У меня с ним много общих тайн-то было, хе-хе, только он не знал кто я! А когда узнал, поздно было! И рука не дрогнула, когда понял, что не выходит у нас разговора с ним. Думал к старости образумился чекист, расскажет, куда дел ценности из обоза, которые под Серебрянкой взял. Сам взял, а свалил на Верника. На мне ведь до сих пор этот грех лежит перед Советской властью!.. Хе-хе! Хотя согрешил-то Утюпин! Но не захотел старик делиться,  духу не хватило покаяться, так что пусть теперь перед Господом ответ дает! Жаль только, не знал я, что у него платина в голбце схоро-нена! Мне и в голову не могло прийти, что он столько лет сокровище греет! Саватий чертых-нулся! – Эка жалость! А тебе, Павлушенька, спасибо в пояс самый! Силен твой грибной гости-нец! Не зря тайга тебе дом родной! Немой выжидательно смотрел на Воропаева.
– А вот ты и с Шабурихой маху дал!  Столько лет ее охаживал, убогим прикидывался, но разве открыла она тебе тайны своего отца? Мора молчал. – Вот то–то и оно! А может, признала она тебя, потому и  затаилась?
– Не-е! отчаянно замотал головой Мора.
– Ну да, коли признала – властям бы сдала тебя! Хитра старая! Ох, хитра! А ведь тайгу, как и ты, вдоль и поперек знает!
К концу дня кавалькада приблизилась к Черной Вараке.
         Солнце зажарило реку. Хищное – оно схватило её в объятья и бросило не раскаленный противень черной скалы. Баранча кипела и таяла, и старая сосна,  наклонившись, качала курчавой головой в тщетной надежде коснуться кончиками веток нестерпимо яркой поверхно-сти. Воздух сиял от света и радости, и только  кукушка где-то в стороне, тщетно отсчитывала капли, которые она мечтала выпить из божественно прекрасной реки.
 Ну, вот и славненько! – почти пропел Саватий. ; Кажись успели! Сейчас оглядимся, да и решим, как нам дальше двигаться.
 Воропаеву не терпелось поскорее опробовать маточку.
; Ты давай костерок сооруди! Да не дыми только! Чайку вскипяти, а я сейчас на скалу подымусь да огляжусь маненько! Глядишь, свежим ветром и надует что-нибудь в головушку!
 Он ослабил подпругу и  изрядно уставший мерин, привычно захрустел сочной травой. Тропинки на скалу не было. Склон был достаточно крутой, и непривычный к скалолазанью Саватий долго карабкался по нему, надсадно дыша и кашляя. Вершина и впрямь встретила его свежим ветерком. Низкорослые чахлые сосны на неровной террасе о чем-то перешептывались, демонстративно не замечая незваного гостя. Взбодренный Воропаев нетерпеливо достал из-за пазухи заветный крест. Руки его дрожали, грудь вздымалась, а по морщинистой шее стекал противный липкий пот. Маточка на сыромятном ремешке долго не могла успокоиться. В дрожащих руках Верника, она то вращалась волчком, то качалась маятником, вызывая в груди Саватия глухое недовольство. Наконец старик совладал с собой. Крест дрогнул в последний раз, как будто наткнулся на препятствие и, на мгновение остановившись, вдруг осознанно повернулся и замер упрямо и неподвижно! Савка, не веря своим глазам, покачал крестик. Потом еще и еще раз. Маточка упорно возвращалась на юго-запад, куда не мог показывать ни один компас.
; Работает! ; едва выдохнул Верник. ; Работает! Он посмотрел по направлению острого луча маточки и увидел дорогу. Сверху это было и вправду что-то похожее на слегка выгнутую дорогу, которая лежала между нескольких скал. От одной до другой скалы расстояние было не более десяти миль, и заблудиться здесь, казалось, было невозможно. ; Вот она моя дорога! На всякий случай  Саватий достал компас и зафиксировал на нем направление, которое указывала маточка. В душе у него поднимался дикий восторг. Вся прожитая жизнь казалось, не стоила той радости, которую он сейчас испытывал. Это был его час. Удивленные сосенки растерянно замерли. Не привыкшие к человеческой радости, они уставились на пришельца, искренне не понимая его настроения. Места на вершине было немного, но все же достаточно для того, чтобы два человека разместились на нем, не мешая друг другу. Мора лежал за камнем и с удивлением наблюдал за действиями напарника. Он поднялся на вершину раньше Верника, в надежде узнать, что тот задумал, и теперь ни одно движение не укрылось от его глаз. Когда Воропаев достал маточку, сердце бездомного дрогнуло. Он тотчас узнал некогда виденный им у брата крестик, ради которого они и приехали в эту глушь. Крестик должен был привести их к сокровищам, но старый кержак сначала заартачился, а затем и совсем исчез в тайге вместе с заветным крестиком и своей дочерью. Им с братом стоило немалых трудов, чтобы отыскать беглецов в тайге. И снова не поверил им старик. Братья не были раскольниками, и набожный  старик быстро это понял, поэтому еще больших трудов стоило, уговорить его отдать им этот крест. Понимая, что добром от него не отстанут, старовер решил уничтожить реликвию, чтобы сохранить ее от надругательства. И тогда Николай Ильин убил упрямого кержака. Ночью, сзади, когда тот молился своему Богу, в надежде на помощь. Но не помог ему кержацкий бог. Пуля была вернее.  А вот дочь оказалась проворной. Шалаш был пуст. Потом они долго пыта-лись разгадать тайну этого креста, но не успели. Однажды ночью Николай пропал. Точно в воду канул. Причем исчез он в то время, когда они уже были в двух шагах от разгадки этой тайны. Он ушел в племя манси, в надежде узнать разгадку и канул в вечность. И вот теперь этот крест он видит в руках Воропаева. Значит, тот знает  больше, чем говорит. А главное, теперь Мора узнал тайну крестика. Это была та самая маточка, которая могла привести в золотую долину, и о которой он слышал много раз. Но ни разу не пришло ему в голову, что компасом может быть тот самый крест, который они искали с братом. А может быть, Верник и убил брата? От этой мысли бездомный вздрогнул. Маленький камешек, словно скупая слеза покатился по крутому склону…
 Когда через мгновение Мора пришел в себя, прямо у его глаз темнело отверстие  воропа-евского  карабина.
; Ну что, Морушка, выследил ты меня? Негоже так, мы же с тобой напарники! Можно сказать братья! Хе-хе! Воропаев забрал у Ильина карабин, разрядил его и продолжал. ; У людей  цели разные! Мечты могут быть одни, но цели вовсе не обязательно! Вот хочет, ска-жем, мужчина женщину. Красивую, статную! И другой ее хочет! И следующий. Вроде цель то одна, но один цветы ей носит, стихи читает! Другой деньги зарабатывает, кольца ей дарит, шали разные. А третий дождался темной ночки, выследил милую в подворотне, да напором её и взял! Вот и считай кто из них прав! Также и со счастием! Скажи мне, Павлуша, кто его не хочет? Только один всю жизнь вкалывает, второй идет на разбой, третий сидит на счастье всю жизнь бес толку, как старик Утюпин, а я вот всю жизнь ждал. Терпеливо так! Вот меня Господь и  благословил! Или еще кто… Хе-хе! Да разве ж я уступлю теперь кому счастье свое?  Бог ли, маточка мне дорогу к нему укажет, все едино, Счастье, оно счастье и есть! Савка бравировал играючи держа карабин одной рукой. ; А с тобой, Морушка, знать,  расходятся наши пути! Лежать тебе высоко будет, да ветрено! Ну, да ты сам себе счастье выбрал. Воропаев передернул затвор карабина. Братцу своему поклон от меня передай. Давно он у Господа гостит! Считай с восемнадцатого в подвале аникеевском замурован. Знать, на небесах своим стал, может и замолвит словечко за тебя грешного… Хе-хе!
Выстрел прозвучал сухо и, звеня, скатился к подножию скалы. Как будто стекло под каб-луком лопнуло. Старый мерин Кузька от неожиданности всхрапнул, и испуганно ломанулся в чащу. Пуля выбила из рук Воропаева карабин, и теперь он недоуменно смотрел на свою окро-вавленную руку и испуганно вращал глазами. Наконец, взгляд его остановился. В лоб Воропа-еву смотрело темное безразличное дуло старого нагана.
– Ме-е – мычал Мора и показывал глазами на болтавшийся на шее у Саватия крест.
Наган дрогнул. Это был тот самый револьвер, что столько лет пролежал в старом повале, и который недавно Ильин забрал у поверженного Карманова. Если бы Мора знал, чей это наган, он может быть вообще не стал бы церемониться с Савкой. Но наган хранил тайну, и раскрывать ее для Верника сейчас было не с руки. Наконец, Саватий пришел в себя. Он пони-мал, что Ильин не убил его лишь потому, что не знал всех подробностей, которые знал тот, а, значит, игра продолжается! Здоровой рукой он снял с себя остроконечный крест, и горько пожалел, что только что сам проговорился о его назначении. ; Чего же он еще не знает? ; мучительно размышлял он. Этот вопрос был для него вопросом жизни и смерти, и Воропаев решил вступить в разговор.
– Ты чего это, Морушка, с крестом делать собрался?
Бездомный его не слушал. Понимая, что Савка его обманет, он хотел сам разобраться в тайне остроконечного креста. Маточка в его руках успокоилась быстро и остановилась, указы-вая острым лучом на юго-запад. Ильин посмотрел в ту сторону и увидел выгнутую дугой дорогу, которая словно бровь женщины уходила между скал в тайгу. Ему стало все ясно. Это был путь, который они с братом искали еще много лет назад.
; Ты не найдешь туда дорогу, Павлуша! – юлил Воропаев, –  есть еще секреты, о которых ты даже не подозреваешь! Только мне они ведомы! Смерть тебя ждет, если один в долину пойдешь! А вместе мы сила, вместе мы знаешь сколько добра унесем! А я тебе по дороге о твоем братце расскажу! Знаю, ведь любил ты его! А я жалел тебя. Не хотел расстраивать, что знаю о его кончине! Его слова  заставили бездомного задуматься!
 ; У-у! – наконец, промычал он, показывая Вернику, чтобы тот спускался.
; Вот и хорошо! – обрадовался тот. ; Вот и славненько! Будущее снова вставало, словно утомленное солнце, его немощные лучи были едва ощутимыми, но все равно согревали успевшую захолодеть душу… ; Дружно не грузно, а врозь – хоть брось! – привычно начал он, начиная спускаться. И тут что-то сильно ударило его под сердце. Савка охнул и опустился на камень! Мора вопрошающе посмотрел на него! Савка молчал, боль под сердцем понималась все выше и заставляла замереть. ; Ты чего, Пулюшка? – прошелестел Савка. ; Ты чего взъ-елась-то?.. Внутри что-то лопнуло. Савка еще раз прислушался, но тело слушалось уже  не его. Оно вдруг подалось вперед и уткнулось ничком в равнодушный камень. И только обезумев-шие глаза никак не хотели смириться со случившимся и по-прежнему искали на черной ка-менной поверхности, выгнутую дорогу среди скал.
Савка лежал, как птица разметавшись на мертвом камне. Тело было легким-легким, а ру-ки налились свинцом, и не было силы, чтобы поднять их и утереть испарину. Силы не было даже на то, чтобы открыть глаза, и только умирающий мозг привычно спрашивал:
– Пулюшка, как ты там?
– Хорошо! ; отвечала пуля. ; Я теперь одна остаюсь, а тебе, видимо, идти пора!
; Да, ; согласился Савка, ; пора! – Я ведь всю жизнь иду, а теперь цель моя совсем близ-ко!..
Лежал Саватий Воропаев красиво. Никогда в жизни он не был таким подтянутым и уве-ренным в себе, и даже колючая иголка сосны, упавшая на стылое лицо, не  украла этого ощу-щения.
Мора равнодушно смотрел на замершее тело, затем перевернул его носком сапога, и, убе-дившись, что это уже мертвая плоть, небрежно столкнул его с кручи.
 Время замерло.
; Веньк! – глухо чавкнула Баранча. И жизнь потекла дальше.

Тайга щурилась маревом. Горевшая на урманах трава дымила щедро и зрелищно. Бело-снежный дым стелился по склонам, будто с каждого косогора девица на тебя глядит в фате свадебной. Да только кто же её замуж возьмет, коли пусто кругом.
Мора шел быстрым шагом, привычно вымеряя ход. Тайгу он знал хорошо, но в этих ме-стах был впервые. Два карабина за его спиной тянули плечи, а армейский рюкзак парил спину. Жарко! Два карабина охотнику никак не нужны, но Мора был с этим не согласен и продолжал нести свою ношу. Не жадность двигала им. Простой расчет, что второй карабин ему еще сослужит службу. Не зря же он его создал вот этими руками, не зря думал ночами своей немы-той головой, не зря чувствовал заплесневевшей совестью, что эти куски железа возможно последнее в его жизни добро. Где-то там за перекатом реки Баранчи остался Саватий. Долго были они вместе, шли к одной цели, слишком долго! Зачем теперь Павлу старый Верник? Пороху в нем не осталось, зато язык без костей! У Моры языка не было, когда-то давно в отчаянии попасть в заветную долину хлебнул он расплавленного золота. Язык стал жертвой той затеи, но потеря не остудила жгучего желания дойти до своей цели!.. Шел он долго. Нако-нец, найдя удобное место, Ильин остановился и на ветке наклонившейся березы соорудил самострел. Он привязал второй карабин веревкой к толстому суку, и закрепил оставшийся конец над тропой. Ровно настолько, чтобы идущий по следу путник, обязательно задел его ногой. Тогда самострел сделает последний свой выстрел и может быть спасет никчемную Морову жизнь. Хотя как может быть жизнь никчемной, если посвящена она одной цели? Если человек идет к этой цели всю свою жизнь, значит, он достоин уважения? Правда цель в тече-нии жизни не раз менялась. Сначала она была высокой и бескорыстной. Затем прагматичной и расчетливой. А теперь вот стала размытой и неопределенной. Цель ради цели. Бездушной и  бесполезной. Но вряд ли Мора думал об этих тонких материях.
Когда-то его и звали по-другому, Павел Николаевич Ильин. Из далекой Твери пришел он вместе со сводным братом своим Николаем Петровичем Ильиным на землю баранчинскую в надежде найти бесценный крест Великого княжества Тверского. Но следов креста так и не нашли. Зато узнали о сокровищах древних манси  и сразу загорелись. Но не одни они сокро-вища те искали. Еще один Ильин, комиссар красный за сокровищами охотился. Но и к нему нашли подход братья, поскольку цель у комиссара была выше, чем его убеждения. Вместе с ним и карту составили, и поход задумали, да не судьба видимо, арестовали красного Ильина, да в Екатеринбург увезли вместе с копией карты. Тут уж медлить нельзя было, карту комиссара без ключа трудно разгадать было, ну да все равно,  как бы комиссар не проговорился! При-шлось союзников других искать. Атаман Верник по округе рыскал, и у него тоже, как оказа-лось, права на эту лощину были. Сошлись братья с атаманом Верником, оказалось знакомы они. С восемнадцатого года знакомы. Общая идея их сблизила, и вроде совсем у цели были. По вогульским рассказам выходило, что путь в лощину открывается где-то в окрестностях Баран-чи, в одном из мест, отмеченных на карте. Но пропал Николай Ильин. Как в воду канул! А вместе с ним и карта, и крестик-маточка. И остались ни с чем Павел с Саватием, поскольку не вникали особо в тайны темные, поскольку больше к простой работе тяготели, да к делу ратно-му. Пятьдесят лет с тех пор прошло, Море уже за семьдесят. И вот за долгие годы не забыл Павел Ильин своей мечты, но растерял её смысла! Зачем ему так много золота, он уже не знал. Помнил только, что хорошо это очень, да еще твердо знал, что если найдет сокровища, то лодку себе купит, плоскодонную, маленькую, большая одному ему ни к чему совсем. И тогда жизнь у него другая начнется. Станет он каждое утро на пруд плавать да чебаков ловить, и никто ему поперек слова не скажет, и никто не отымет добра его. Разве это не счастье? Мудро устроен этот мир! Всю жизнь человек ищет, мечется, ждет чего-то, и только в старости начина-ет понимать, что счастье – это жить, не оглядываясь на прожитое!..
На второй день пути идти стало тревожно. То тут, то там среди серых стволов мелькали рыжие тени. Они мелькали среди деревьев, стараясь не попадаться на глаза. ; Рыжие собаки манси! – тотчас всплыло в голове. Мора не раз слышал эту легенду. О том, что эти собаки стерегут вход в золотую долину. Собак Ильин не боялся, любая плоть не устоит против его карабина, но какое-то чувство тревоги все же не покидало его. Лес  становился все реже и реже, и под ногами захлюпала вода. ; Откуда здесь взялась вода? ; недоумевал бездомный. – Дорога вроде все время в горку была. Но воды становилось все больше, и Мора понял, что началось болото. ; Все, надо возвращаться! Шастать по болотам в его планы вовсе не входило. ; Надо найти высокое дерево, а лучше холм и оглядеться. И бездомный, не раздумывая, повер-нул в сторону. Однако высоких деревьев не попадалось. Какой-то кустарник, чахлые деревца и осока, полная гнуса. Кругом было болото, которое начинало Мору раздражать. ; Стоп, без паники! ; выдохнул он. ; Тайга мне дом родной, не пропаду! А вот из болота надо выходить. И он повернул назад, чтобы понять в каком месте сбился с пути. Прошел час. Потом второй. Болото становилось все опасней. Оно противно чавкало под ногами, предупреждая, что сле-дующий шаг может быть роковым. Павел Ильин присел на кочку. Такого с ним еще не случа-лось. Он много раз бывал в сложных ситуациях, а однажды даже выжил в тайге, будучи серь-езно изувечен, и все равно нашел дорогу обратно. И сейчас выживет. Он поднял голову и неожиданно поймал чужой взгляд. Метрах в ста от него возле кривой березы стояла старуха. Глаз её не было видно, и только искривленный в усмешке рот обнажал рыхлые, будто изъ-еденные молью десны. – Шабуриха!.. – похолодел Ильин. – Значит, она все время знала, кто он? Значит, это не он, а старуха все это время вела в игре?
Старуха беззвучно смеялась, и прыгающие щеки напрочь скрывали узкие щелки ее глаз. Рука Моры неловко потянулась за наганом. Курок щелкнул. Но у кривой березы мелькнула лишь рыжая тень, похожая на сухую горбушку хлеба. Тайга перелистнула еще одну страницу своей бесконечной книги.

Солнце подожгло Деляночную гору. Оно застенчиво лизнуло лысую макушку старого тополя, затем затеплилась крона сосны, и пошло-поехало! Не прошло и пяти минут, как полы-хала вся гора. Лучи солнца пронизывали лесные склоны, будто согреть все хотели, подбодрить что ли! – Не стынь, старушка, не дрейфь, горушка, вместе мы сдюжим!.. И Деляночная верила.
 Утро у ребят началось засветло.
; Долой винтовки! Даешь листовки!..
Вовка скакал козлом  и сыпал прошлогодней листвой на головы спящих друзей! ; Вста-вай, вставай! ; фальцетом верещал он! ; Поднимайся следопытский народ!..  А то все клады без нас выроют!.
 Заночевавшие в лесу ребята нехотя поднимались. Вчера они дошли до Черной Вараки, определили азимут и решили не спешить! Плутать впотьмах в тайге, даже если известно направление – дело гиблое. Только опытный таежник может так бродить, а опытными ребята назвать себя никак не могли.
Лес да кедровник, кедровник да лес! Кто не ходил по тайге – тому все едино! А посвя-щенный знает – где кедрач растет – другого леса быть не может! Кедр растет медленно, но если уж нашел место под солнцем, никому его не отдаст, Все окрестные деревья соседства с ним не выдерживают, и лишь свой молодняк пестует он и лелеет, будто смену себе растит. Собрались быстро. Чай в Толькином котелке отдавал гарью и прелой древесиной, но что такое для таеж-ника чай? Это напиток для согрева и поднятия сил. А уж, какой он на вкус – дело второе. Черствые бутерброды с первой редиской и зеленым луком завершили трапезу. Выстроившись в колонну,  ватага резво двинулась к заветной цели. Первым шел Полуня. С детства привык-ший к дальним переходам, он шел споро, остальные едва поспевали за ним, но возражать не пытались. Уж очень всем хотелось достичь заветной цели. До цели, казалось, было недалеко, и хорошее настроение не покидало друзей.
; Эй, кикимора! – балагурил Вовка, вылезай из болота, я на тебя позырить хочу!..  Эхо хохотало, бубукало, но на Вовкин вопрос ответа не давало…;  Эй, бубучило! ; снова голосил Вовка, – выходи на свет, я тебя пощекотать хочу.
; Да хватит тебе орать, Ерш! Еще беду накличешь!
Но Ершиком овладел азарт, и он только отмахивался.
Солнце было ласковым, а море лазоревым! Оно дышало и плескалось насколько хватал глаз, и его голубые карамельные волны любовно поглаживали каждый бугорок, каждый взгорочек… Кто сказал, что на Урале моря нет? Выйди летом на любую горушку, окинь взгля-дом тайгу, и оно так заштормит, так заплещет, что и бывалого моряка с палубы сбросит!
Компания ребят уверенно шла по маршруту указанному маточкой. Ноша в этот раз была не тяжелой, а планы куда определеннее!
; Туда нужно идти! Туда! ; весело  указывал Вовка Ершов, уже шагавший впереди всех. Предвкушая удачу, он радовался как никогда, и его лучившиеся глаза кричали от восторга. Санин завидовал другу. Ерш был в ударе, и угнаться за ним было невозможно, поэтому Гриш-ка плелся сзади, всякий раз корча мерзкую рожу, когда очередная Вовкина шутка оборачива-лась взрывом хохота. Погода была замечательная, и ребятам казалось, что они почти у цели.
; Ну и батя у тебя был! – в который раз восхищенно гудел Пушок.
Полуня смущенно сопел, но сомнениями своими делиться не хотел. А чего ими делиться, раз ребята радуются, значит и у него все хорошо! Но сомнения у него были! Да еще какие! Если бы все было так просто, отец сам нашел бы эту лощину. Но ведь не смог! Или нашел и теперь скрывается? А может убили его?.. Из кармана Толькиной куртки торчала рукоять поджига, и он наверняка знал, что ему бояться нечего.
В темной кроне сосны металась белочка. Почуяла чужаков и засуетилась.
; Не боись, векша! – орал Вовка, ; мы тебя не тронем, только шкурку твою заберем! На память!..
Лес становился все гуще. Валежник лежал повсюду. Огромные ветви упавших деревьев мешали идти, ребятам постоянно приходилось прорубать дорогу, отчего путь казался утоми-тельным.  Было видно, что люди сюда давно не захаживали. А может быть и вообще никогда.
; Да где дорога-то? ; в который раз вопрошал Гришка. ; Если здесь люди ходили, должна быть дорога какая-нибудь, или на худой конец тропа?
; Какая тропа? ; отмахивался Толик. ; Если и ходили здесь люди, то лет пятьдесят назад. А то и все сто. Разве за это время сохранится тропа?
; Конечно, сохранится! – не унимался Гриня. – Если есть тропа, то по ней звери потом ходят. Не по бурелому же они шастают.
; Дурак ты, Гринька! ; Звери по человеческой тропе никогда не ходят, они за версту ее обойдут, чтобы с человеком не встретиться.
Но Санин уже насупился. Дураком он себя не считал, а возразить ему было нечего.
Прошло шесть часов пути.  Уставшая ватага едва тащила ноги. Но признаваться в этом никто не хотел. Больше всех уставшей выглядела Вера. Заметив это, Шурка схитрил:
– У меня портянки сбились, давайте сядем, переобуемся?   
; И то верно, давайте привал сделаем, тут же подхватили все.
Прогретый на солнце мох тепло принял ребят. Холодная отварная картошка с черным хлебом и соленым огурцом казалась заморским лакомством. Гришка закурил папироску. Идти никуда не хотелось, но путь предстоял нелегкий.
; А может, зря мы Чибиряева не взяли? ; спросил вдруг Клепиков. ; Он тайгу лучше нас знает. Да и сам предлагал, так ведь, Толик?
; Угу, ; кивнул головой Полуня, но энтузиазма у него Витькино предложение не вызва-ло. ; Может и знает, только в этих местах давно не был, сам в этом признался.
Карманов был тверд.
; Если брать его с собой, нужно было бы все ему рассказать. Но самое главное, еще не факт, что он бы согласился идти искать золотую лощину. Сомнения у него были на этот счет крепкие. А если бы сам не пошел, то и нас бы не пустил. Да еще родителям все бы рассказал. Разве мы можем это допустить? Ребята согласно кивали головой.
; Теперь нам можно все рассказать, если только найдем лощину. Полуня поправил ремень  с самодельной кобурой. ; Только если найдем золото, нас поймут и простят. А так или засме-ют, или не поверят.
;  Ну, все ребята, пошли дальше. Еще часа три и будем устраиваться на ночлег. Чувствую, что сегодня не дойдем до цели. Дальше уже шли без веселья. То ли подустали за время похода, то ли обстановка не располагала. Лес нахмурился. Он стал еще более густым и негостеприим-ным. Нередко ребятам приходилось обходить целые поля бурелома, но с помощью компасов они всегда возвращались обратно на заданный маршрут.
 Вскоре тайга все же поредела, и следопыты вышли к небольшому ручью, который не-слышно стекал с пологой лесной горушки. Находка была приятной, и ребята с удовольствием умылись и напились прохладной воды.
; А я вдруг вспомнил, ; встрепенулся Шурка, ; про огненных псов манси, которые охра-няют вход в долину. Что-то мы их не встретили. Может быть, и путь наш не в ту сторону лежит?
; Доро;гой, думаю, мы идем правильной! А псы – это выдумки. Легенды народов севера.
; Ну да, легенды! ; возразил Толик.  ; Чибиряев врать не станет, он сам этих собак не раз в тайге встречал.
Встрял Санин.
; А и по легенде псы показываются лишь тем, кого они в болото заманивают, а тех, у ко-го маточка в руках охраняют.
; Не всех. ;Ершов приподнялся на локте. ; Старуха, помнишь, говорила, что с нечистыми  помыслами и маточка не поможет. А у нас помыслы чистые. Мы ведь не все золото себе возьмем. Мы же только то, что нам по закону полагается, а остальное пусть государство тратит. Может быть, нам школу новую в Баранче поострят, а может новый клуб. Старый-то совсем скособочился. 
; Ну что, ребята двигаем? Карманов решительно встал. ; Нам к ночи нужно еще вон до той горы дойти, под нею и заночуем.
 Далее шли бодро. Близость их заветной цели порождала в головах мальчишек самые про-тиворечивые, но радужные чувства. Вовка по-прежнему бодро трусил первым, поминутно балагуря и кривляясь. Давай, мужики, шевели ногами! А то не успеем у вечеру до горушки дойти, а мне чая с листом смородиновым так захотелось! Далее шли Санин и Полунин. Колон-ну замыкали Карманов и Боброва. Все складывалось хорошо. Наконец-то, удача повернулась к ребятам лицом. В этом были уверены все без исключения. 
Выстрел раздался внезапно и сухо. Как будто ветка хрустнула. Ершов качнулся, и недо-уменно повел головой. Вся команда схватилась за оружие, выискивая затаившегося врага. Но вокруг никого не было. Заряженный самострел сработал безукоризненно. Целя в грудь, Мора немного не рассчитал. Ершик был маленький, и пуля промахнулась. Грудь Вовки была невре-димой, но по тонкой шее предательски потекла резвая струйка крови. Огненно-жаркая, она скользнула за ворот старенькой рубахи и все текла и текла, будто уютнее ей было под рубахой Вовкиной, чем в теле его!
Ершик растерянно посмотрел на дымящийся ствол и попытался ладонью закрыть рану.
Герои сразу не умирают! Вот и Вовка не хотел умирать. Его удивленный взгляд переме-щался по лицам друзей и о чем-то безмолвно спрашивал. Тайги уже не было, и моря тоже! И травы, и кузнечиков, и этого неба проклятого, которое даже слезы не обронило… Было недо-умение и ужас.
Обратно бежали быстро. Так быстро, будто успеть хотели время обратно вернуть. Санька Карманов держал Вовкину руку и растерянно уговаривал:
; Ну, ты чё, Ершик… ты давай терпи, не сдавайся! Мы ведь мужики вроде… Вот сейчас до Баранчи добежим, а там Масалай! Он же знаешь, какой доктор? Ты ведь про него сам гово-рил! Он тебя вмиг на ноги поставит! Вовка, лежал на плечах Пушка и в такт шагам согласно встряхивал головой. На последние Сашкины слова он слегка улыбнулся, потому что точно знал, что Масалай ; врач зубной. Но ему все равно было приятно. ; Ты дотерпи только! ; продолжал Санька. – Не умирай! По его пыльным щекам струились слезы, и он поспешно стирал их грязными ладошками. Слезы были скупыми, но Сашке казалось, что вся река Баран-ча  разверзлась, и сейчас подхватит их всех и понесет до самого поселка. Рядом, едва сдержи-вая рыдания, бежала Вера.
; А хочешь, мы тебе пиджак новый купим? – видя, что Карманов вытирает слезы, вклю-чился Гришка. Но устыдившись этой мысли, неожиданно закончил: – Да я тебе свой отдам!. Он же у меня только купленный… А на подсобном сейчас знаешь какой закат? И коровы с пасева домой идут, помнишь Вовка какой у них запах? Обалденный! Они же молоком пахнут! Топленым! Сметаной считай! Помнишь, Вовка? Ты же всегда хотел работать на подсобном. Голова Ерша колыхалась, не то сомневаясь, не то вспоминая чего-то! ; А мы тебе кнут спле-тем, знаешь какой?.. Пушок у нас мастер, скажи Шурка? У Пушкова вырвался всхлип, и до этого сдерживаемые слезы, не стесняясь, хлынули на рубаху, на руки, на уже остывающую Вовкину голову…
Сокровища, да клады, и кто их только не искал! Сколько жизней они погубили! Но ни-кому из искавших никогда не приходила мысль, что жизнь человека намного ценнее, чем все клады на земле.  Она бесценна...
Не тужи, Баранча, не нужно тебе этих слез! Живи да радуйся! И пусть птицы поют над Синей горой, и пусть плавает рыба в пруду. Пусть будет все как всегда. И лишь когда, нако-нец, появится алтарь на твоей земле. Настоящий алтарь, вместо загубленного, поставь перед ним маленькую свечку за Вовку Ершова, и за всех, кто в этой жизни, что-то напрасно искал!..
Вековой кедр  в клубном саду думать не умел, корни его давно подгнили, а хвоя осыпа-лась. Однажды в полдень он уснул, а поздно ночью тяжело упал на подстилку из кудрявого папоротника. На другой день заводские конюхи Тимофей и Кирюха распилили старый ствол на бревна и отвезли их в поселковую баню, и уже к вечеру Баранча задышала смолянистым дымком старого кедрача. Жизнь продолжалась.               

Ах, Баранча, Баранча! Через тридевять земель в пространстве и во времени в мыслях сво-их я все чаще и чаще возвращаюсь в твои гостеприимные объятья. Я прихожу к тебе, когда ты еще спишь, накинув во сне зыбкое одеяло предрассветной дымки. И только сонный Актай ворочается на перекатах, да жаворонок в вышине звенит над ромашковыми полями, над уго-рами, над частой россыпью деревянных изб.
; Тихо-о! ; дышит мне в ухо полусонный ветер.
; Тихо-о! ; вторит ему прибрежный ивняк.
С пруда, из-за Лисьего острова тянет свежестью. Мелкая кружевная рябь, подобно склад-кам на платье невесты грациозно струится от самой плотины, заботливо покачивая привязан-ные к берегу разноцветные лодки, словно стаю диковинных загостившихся птиц.
Очнувшись от сна, старый завод вздыхает многотонными прессами. Ему привычней  гро-хот, но он тоже любит тишину.
Рабочий день начинается, и в воздухе стоит знакомый запах машинного масла, свежего хлеба и цветущей черемухи. Что может быть лучше этих бесценных запахов моего детства?
; Привет, Баранча! ; кричу я, как когда-то в детстве, пытаясь услышать хоть что-нибудь в ответ.
; Баранча! ..ранча! ..анча-а-а! ; отвечает мне эхо времени, потому что у родины нет своего голоса, и она может говорить только устами своих детей.