О силе подсознания, или почему я не боюсь врачей

Одна из моих по-видимому уникальных особенностей, заключается в отношении к врачам. Чаще всего люди, о детях не приходится говорить, не любят или, как минимум, боятся врачей. Их пугают медицинские кабинеты, а больницы вызывают если не ужас, то, по меньшей мере, ощутимый дискомфорт. Они стремятся побыстрее оказаться “на воле”, то есть вне зоны досягаемости медперсонала. Поход к врачу для них превращается в наказание и муку; процедуры, если они предстоят, в неминуемые пытки, а госпитализация повергает в ужас и так далее.  Но у меня всё по-другому. Визит к врачу  для меня всегда событие радостное, а персонал, начиная с регистратуры и кончая операционной, представляется милейшими, наиприятнейшими людьми, в чьем обществе хочется не только провести время, но и задержаться подольше. Я предвкушаю визиты, процедуры и операции, ожидая с нетерпением заветного дня.  Я с улыбкой вхожу в медицинский кабинет. От дантиста до проктолога все вызывают во мне теплые чувства и я с энтузиазмом жму чистую розовую мясистую руки врача своей костлявой ладонью столичного интеллигента. В моей жизни были серьезные испытания связанные с тяжелыми операциями под общим или местным обезболиванием, но я никогда не испытывал страха перед ними и даже напротив: бросался в них как бросается опытный пловец в высокую мутную, несущую клочья бурых водорослей волну под оглушающий рев прибоя. А как я люблю анестезиологов… О, как я люблю анестезиологов! Они словно привратники у входа во временный рай, поблескивая очками над голубыми масками, и обращаясь ко мне с милым напутствием и просьбой считать до сколько успею, в своих голубых же или зеленых операционных “скрабах”, вызывают ассоциацию с ангелами небесными. Голоса у них тоже профессиональные: обволакивающие, убаюкивающие, отработанные бархатные голоса. Женский персонал в наше время не очень-то отличается от медиков-мужчин. Это не накрахмаленные белоснежки-сестрички из моего прошлого, которые щеголяли короткими юбочками и крахмальными же белыми колпачками, что делало их удивительно женственными и элегантными. В теперешней форме типа unisex они часто мало чем отличаются от медбратьев и врачей, но тем не менее стремятся к этому и как правило им это удается, делая их чуточку более привлекательными. Не стюардессы, конечно, но посмотреть бывает приятно. Ладно, как говорится “ближе к телу”, то есть ближе к сути. Почему все их боятся, а я нет. Но я их никогда не боялся. Даже в раннем детстве белые халаты меня приободряли, а не наоборот. Так в чем же дело? Это не гены - мой брат боится, нервничает перед визитами и процедурами. Думаю ответ заключается в  опыте моего раннего детства. Первые медики, с которыми меня сводила жизнь, было мои родители, бабушка, их друзья и сотрудники. Если кто из родителей приводил меня в больницу, тут же налетали со всех сторон красивые и ласковые “тети”. Реже появлялись “дяди”. Все они в белом, все доброжелательно рассуждающие о том на кого я похож: на маму или на папу - родители работали в одной больнице. И еще я приходил к бабушке. Она работала в “охмадете”. Это тоже была больница.  Почему она звалась “охмадетом” мне не объяснили, и это странное слово застряло в моей голове на многие годы.  Догадался я о его происхождении и значении  спустя десятки лет. На самом деле это было сокращение из тех, которые любили в СССР. Подобно ВХУТЕМАСу и ОСАВИАХИМу, это заведение называлось по началам нескольких слов.  На самом деле это был ОХМАТДЕТ - охрана  материнства (и) детства. Как бы там ни было моя бабушка была там врачом-ординатором и принимали меня там так же как в больнице, где работали родители.
Итак, я не боялся служителей Эскулапа и даже с радостью посещал соответствующие заведения.  Все казалось бы просто: “условный рефлекс"или, точнее, детские ассоциации. Вопрос, тем не менее остается: а как насчёт боли, неудобств, сидения в очередях и, уже во взрослом возрасте, неприязненное, безразличное и нередко просто недоброжелательное отношение в советских поликлиниках и больницах, куда я попадал в течение своей жизни, живя уже в другом городе и не имея больше дела с симпатичными коллегами моих родителей? Противоречие это кажущееся и возникает оно только при поверхностном подходе - стоит вернуться на твёрдую почву психоанализа и оно развеивается как сигаретный дым на Купчинском ветру.
В этом кажущемся парадоксе заключено и его разрешение: детские впечатления “впечатаны” навсегда и не могут быть вытеснены никакими другими, пришедшими в будущем. Сила их неосознаваемого  воздействия никогда не ослабевает. Они определяют всю палитру наших ощущений, оставаясь неизменными фильтрами и пребразователями всего, что с нами происходит. Рассудок не имеет над ними власти, а осознание их доступно только  тем немногим,  кто намеренно ставят перед собой такую задачу, прибегая для ее разрешения к глубоким размышлениям или некоторым восточным практикам. Но у кого сегодня на это есть время и кого это вообще волнует? Современный человек западной культуры это “всадник без головы”. Он лишен способности разбираться в своих переживаниях и тем более, в глубоких мотивах других людей. Он утратил себя и оторван от своего окружения, от мира в котором он живет.  Это, впрочем, уже другая тема.