Эмо и Готы 3

ABRAXAS

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ ВАЛЬПУРГИЯ ШАХМЕДУЗОВА

Светлой памяти С. А. Д.


Реальность - это кошмар, вызванный недостатком алкоголя в крови.

Сэр Уинстон Леонард Спенсер Черчилль.

ГЛАВА 1

В ПЕТЕРБУРГЕ ДВА НЕФОРМАЛА СЪЕЛИ ШКОЛЬНИЦУ

В Петербурге перед судом предстанут два неформала, обвиняемых в убийстве школьницы и последовавшем за этим акте каннибализма. Как РБК сообщили в канцелярии суда, сегодня было сформировано жюри из 12 присяжных, которые 25 марта приступят к рассмотрению дела.
Согласно материалам следствия, 20-летние флорист Максим Главатских и неработающий Юрий Можнов в ночь на 20 января 2009 г. в одном из домов по проспекту Космонавтов утопили (в унитазе) ученицу 11-го класса, после чего расчленили тело. Употребив в пищу часть ее органов, молодые люди сложили останки в пакеты и выбросили их. Кроме того, обвиняемые похитили имущество, принадлежавшее 16-летней девушке, на общую сумму около 20 тыс. руб.
По данным Следственного комитета РФ, оба молодых человека являются членами неформальных молодежных объединений «эмо» и «готы». Свои действия они объясняли чувством голода. «Говорят, что поджарили части тела в духовке вместе с картошкой», - рассказал представитель СКП.
Добавим, что людоеды были задержаны 31 января 2009 г. Ранее они оба были судимы.
18 марта 2010 г.

Ознакомившись с этим столь типичным для нашей постперестроечной эпохи сообщением, автор этих строк мысленно перенесся на тридцать лет назад по шкале времени, в эпоху брежневского развитого социализма. Тогда Петербург существовал только на страницах произведений русской художественной литературы, которую учителя усердно вдалбливали в головы школьников. Пластиковые пакеты (даже пустые) никто никуда не выбрасывал, иногда их даже штопали (если они, не дай Бог, порвались), а в некоторых провинциальных городках Нечерноземья вокруг пакетов, положенных на асфальт или прямо на землю, даже плясала советская молодежь, собиравшаяся в свободное от работы (или от безделья) время в клубах и на танцплощадках (как некогда древние русичи вокруг идолов Перуна или Велеса – «скотьего бога» - факт исторический, прошу мне поверить). Никаких «РБК», «СКП» и «неформальных» молодежных объединений и в помине не было (во всяком случае, о них не упоминалось – за исключением, разве что, «Клуба Одиннадцатой Заповеди» с его девизом «Не ханжи» - впрочем, о нем мы расскажем несколько позже, в отдельной главе нашего правдивого повествования). Не говоря уже о том, что никакой нормальный человек, заполучив 20 тыс. рублей, и не подумал бы жрать человечину (пусть даже запеченную с картошкой) – будь он сто раз эму или нанду, или даже флорист (впрочем, такой зверь был советской флоре и фауне неведом) – вместо того, чтобы бежать в магазин за шамовкою и выпивкой (вы, привыкшие к нынешней дороговизне, и представить себе не можете, сколько в те далекие счастливые советские времена можно было накупить жратвы и бухла – или, как тогда выражались в Ленинграде – кира - на 20 тыс. рублей).
Как-то раз, проплывая по зимней Канавке (так называется одна из речек, на которых стоит Петербург), у меня слетела шляпа. Событие досадное (я с детства мечтал носить шляпу) – тем более, что рядом со мной плыл другой «морж» (любитель зимнего плавания) – сумасшедший (в чем он, однако, сам не признавался, ибо всегда считал себя самым нормальным из жителей Земли) непризнанный прогрессивной советской (а значит – вообще никакой) наукой ученый Сергей Александрович Данилко (реинкарнация Наполеона Бонапарта). Он шумно фыркал и поминутно выплевывал ледяную воду зимней Канавки. Честно говоря, к чувству глубокого сожаления, вызванному досадной утратой столь любимой мною шляпы (она тут же бесследно исчезла в разверстой пасти одного из невидимых и неведомых мне обитателей зимней – а может, также летней, осенней и даже весенней Канавки), примешалось охватившее меня внезапно чувство…нет, не глубокого удовлетворения, а неземного ужаса – я как бы предугадал грядущую цепь зловещих событий, вызванных этим незначительным, на первый взгляд, происшествием.
«Студэно!» - в очередной раз фыркнув и выплюнув пахнущую минеральными маслами воду, сказал Сергей Александрович – «а дэ твоя шляпа? Хочу одну дывчыну дужэ гарну! А дэ твой капэлюх?» (Он был довольно прикольный мужик – например, всегда говорил только восклицательными или вопросительными предложениями). Слухай! – добавил он, помолчав (мы как раз проплывали под Аничковым мостом) – вже Нэва скоро! А там и Фынский залиу! Як же мы вылэзем? Шо мусим робыты?»
«Давай назад!» - предложил я, немного подумав и предчувствуя приближение первых судорог (вода действительно была очень холодная).
И тут мы узрели плывшую навстречу нам собаку. Не поймите меня превратно. Это была живая собака, плывшая к нам не по воле волн, а своим ходом, из Финского залива. Не знаю, как она туда попала (возможно, это был судовой пес, свалившийся с проходившего мимо сухогруза или, может быть, землечерпалки). Или просто кто-то из матросов взял да и  столкнул ее за борт.
И вот здесь-то Сергей Данилко впервые на моей памяти и на моих глазах проявил свои экстрасенсорные способности. Повинуясь его неумолимому взгляду, собака взлетела в воздух и застыла над нашими головами. С ее мокрой шерсти на наши головы стекала вода.
«Ось як!» - удовлетворенно произнес Сергей Александрович, и собака, жалобно взвыв и описав в воздухе параболу, плюхнулась обратно в реку.
 Уже не помню  точно, как, мы выбрались на набережную в том  месте, где оставили нашу одежду. Стоит ли говорить, что ее там уже не было. Пришлось возвращаться домой нагишом.
Сидя в жарко натопленной кухне и согреваясь портвейном «Агдам», я спросил: «Сергей, как ты думаешь, что это было?»
Загадочно глядя в тарелку (бездарно пустую – у нас было нечего жрать, поскольку вместе со шмотками ленинградские воры украли и хранившуюся в них небольшую наличность, которой хватило бы на батон – говоря по-московски  - питерцы уже тогда говорили «булка хлеба»! - и баночку майонеза – нашу обычную закуску), Сергей Александрович молчал.
«Ты хоть понимаешь, что я имею в виду?»
«Нет, не понимаю!»
«Ну, что произошло с собакой? Откуда она взялась и почему вдруг взлетела?»
«А вот это большая загадка!» - ответил Данилко. «Я сам еще не знаю до конца! А расскажу-ка я тебе одну быличку! Как-то раз поехал я в Пушкин, ну, в Царское Село! Взял там лодку, покатался по озеру! Припозднился я в Царском Селе, на лодочке катаясь, видел там маленького Пушкина на скамеечке! Еле успел на последний поезд! И попал – не поверишь – с Финляндского вокзала да на Васильевский остров! Угодил – ты прикинь - в такой притон, в какой-то коммуналке! Такие рожи, что упаси Боже! Уж не помню, как я выбрался из этой коммуналки! А на Васильевском – такие трущобы! И не видно ни зги!  Вдруг вижу – тачка! Кричу: «Тачка, стой!» Шеф говорит: «Поехали!» Я ему: «А мы проскочим?  Поздно  ведь, уж мосты развели!» А он мне: «Херня, успеем!» И что ты думаешь – успел! Прикинь - проехали по разведенному мосту!»
«А при чем тут собака?» - спросил я, тщетно пытаясь осмыслить сказанное.
«Да ни при чем!» - отвечал Сергей. – «Однако же, проехали по разведённому мосту!»

* * *

Надо ли объяснять уважаемому читателю, что все описанные выше события привиделись мне (а может, и не мне) в очередном алкогольном кошмаре. Я очнулся на полу в московской квартире Сергея Александровича Данилко. В окне тупо и угрожающе торчала Останкинская башня. А на том же полу, что и я, сидел сам Данилко, угрюмо глядя на чугунную статуэтку Наполеона. Наполеон смотрел на него с таким же точно выражением, по-видимому, прикидывая, сколько народу предстоит замочить в ближайшие дни. И что меня всегда умиляло – он же был совсем не злой человек. И весельчак, каких мало. И глаза у него были добрые-добрые! Эта мысль невольно вызвала у меня ассоциацию с таинственной собакой, только что привидевшейся мне в кошмаре. Ведь она тоже вела себя довольно абсурдно. Примерно, как Наполеон в Москве. А может, и в Лейпциге. Я поспешил поделиться с Сергеем Александровичем своими соображениями на этот счет.
«За это надо выпить!», - воскликнул Данилко. - «У нас еще есть почти полный пузырь!».
«А чем будем закусывать?» - поинтересовался я.
«Кровью!», - отрезал Сергей Александрович.
Не знаю уж почему, но здесь мне пришли в голову «эмо» и «готы» из будущего. И как я только мог догадаться об их грядущем появлении? По-видимому, это был сигнал из ноосферы. Но об этом мы в то время даже не подозревали.
«А где мы раздобудем кровь?» - спросил я будущего планетарного диктатора.
«Мий дядьку у Полтавщыне кабанчика колоу, тай мэни трошки руды и прислау!» - с этими словами он извлек из-под кровати канистру, в которой плескалось что-то темное.
Не стану описывать последовавший за этим акт зоофилического вампиризма, дабы не смущать утончённого читателя-эстета эпохи постмодерна. Скажу только: було дуже  смачно, и горилка пийшла як по маслу.
В балконную дверь стучалась чупакабра или какое-то другое украинское чудовище (мы его, впрочем, так и не впустили).
«Так вот, о собаке!» - сказал Данилко, поглаживая пах, – «Собака тебе привиделась не спроста! Такой эксперимент я действительно проводил в Питере три месяца тому назад!».
«И что же, собака летала?» - спросил я, глупо захихикав.
Боже, как я об этом пожалел – ибо в следующее мгновение прилип задницей к потолку!
«Теперь ты видишь мою силу!» - сказал Сергей Александрович и щелкнул миниатюрным тумблером на квадратной коробочке серого металла, лежавшей у ног статуэтки Буонапарте (которую я, признаться, сразу и не заметил – коробочку, а не статуэтку, тупицы!).
С громким воплем я спикировал на пол. Падение, к моему удивлению, получилось не резким, а довольно плавным.
«Убедился?» - спросил Данилко.
«Что это было?» - спросил я испуганно.
«Это – лишь часть моего сверхоружия! Так сказать, побочный продукт главного агрегата!».
«А что же тогда такое главный агрегат? И где он находится?»
«Вот этого ты никогда не узнаешь! А если и узнаешь, то все равно не поймешь! А если и поймешь, тебе все равно никто не поверит! А если кто и поверит, то уж ему-то не поверит никто! Так что я ничем не рискую! А потому скажу тебе, что с помощью данного агрегата я намереваюсь править миром! И весь тут сказ!»
Сказать, что я был удивлен – значило бы, ничего не сказать.
«Ни хрена себе, Ты – и вдруг…миром? Тоже мне, Наполеон выискался…»
Данилко ничего не ответил, но угрожающе взялся за тумблер.
«Ну и чего?» - спросил я.
«А то, что, стоит мне нажать на эту кнопку – и ты повиснешь на верхушке Останкинской башни! Вот чего!»
«Нет-нет, не надо!» - испугался я – «Давай лучше выпьем еще».
В окно по-прежнему ломилась чупакабра.
«Все! Ты меня достала!» сказал Данилко. «Добром прошу – канай отсюда!»
На свою беду, украинская чупакабра очень плохо понимала по-русски.
Данилко повернул какое-то таинственное колесико.
«Смотри!» - сказал он – «Сейчас я перенастрою аппарат с тебя на чупакабру!».
На приборе голубоватым светом загорелся небольшой экранчик.
«Это место силы!» - пояснил Данилко.
Я кивнул с важным видом (хотя не понял ровным счетом ничего – наверно, сказывались последствия опьянения – впрочем, если говорить честно, я в точных науках и трезвый ни бум-бум)…
В следующий момент чупакабра, грязно выругавшись на рiдной мове, закружилась в воздухе, стремительно удаляясь от нашего окна.
«Что ты с ней сделал?» - спросил я – «Это же редчайшее животное!»
«Да ничего особенного с ней не произойдет!» - успокоил меня Сергей. - «Полетает часок вокруг башни, пугнет до полусмерти пару дикторш – может, хоть Лапин окончательно свихнется!».
Современному читателю, возможно, придется специально объяснять, что такое Лапин и зачем он был нужен. Так вот, Лапин был самым упертым охранителем устоев развитого социалистического общества – в рассуждении радио и телевидения (если только современному читателю, погрязшему в гламуре и Интернете, понятно, что такое социализм, рассуждение, радио и телевидение)! Но я надеюсь, объяснять, что такое чупакабра, современному читателю незачем! Так вот: вышеочерченный Лапин и был наиглавнейшей чупакаброй советского Государственного комитета по телевидению и радиовещанию (приснопамятного Гостелерадио СССР). В смысле, кровь сосал из кого только мог и как хотел…
Как мы узнали впоследствии, по Москве поползли пугающие слухи, что в вечер того рокового дня, когда я впервые увидел прибор Данилко (прошу понять меня правильно – я имею в виду его техническое изобретение, а не природный детородный орган, который мне и прежде многократно приходилось наблюдать в самых неожиданных ситуациях!), в окно одной из студий Останкинского телецентра полтора часа стучалось ужасающее порождение иных миров, тщетно пытавшееся установить контакт с земными братьями и сестрами по разуму на межпланетном языке Великого Галактического Братства (странным образом, весьма напоминавшем украинську рiдну мову). У одной дикторши, якобы, случился выкидыш. Один маститый журналист-международник - внезапно обмочился прямо посреди аналитической программы… О судьбе товарища Лапина в данной связи нам – увы! – ничего не известно (впрочем, не исключено, что он вульгарно обосрался – конечно, от присущей ему лютой злобы, а не от страха, ибо не боялся ничего)…
«Ну, допустим, с помощью прибора ты можешь перемещать в пространстве чупакабру», - расслабленно заметил я (перед этим мы выпили еще по стакану). «Но как же с его помощью можно управлять миром?»
«Перемещение в пространстве чупакабры, петербуржской собаки или тебя, как я уже говорил, есть лишь побочный эффект сверхоружия!» - пояснил Данилко. «Главное его предназначение – манипулировать сознанием людей, зверей, вообще – одушевленных тварей! Хотя меня, если честно, интересуют, в основном, девушки, отнести которых к числу одушевленных тварей весьма затруднительно!».
«А без аппарата их разве нельзя поиметь?» - поинтересовался я.
Ответ был краток: «Можно, но, признаться, надоела возня!»
«Тогда, может, с помощью аппарата велим им явиться сюда и потрахаемся?»
«К сожалению, аппарат пока что действует только на сто метров! Мы, конечно, можем выписать всех кошёлок в радиусе ста метров! Но, во-первых, у меня, сам знаешь, квартира очень небольшая, а, во-вторых, притащится так много страшных, что мало не покажется!»
«Тогда что же нам делать? Кстати, кир на исходе!»
Сергей Александрович стал очень серьезным.
«Не смей поганить наш московский говор этими питерскими извращёнными словечками! Не кир, а бухло!»
Признаться, вошедшее ныне в столь широкое употребление словечко «бухло» я тогда впервые услышал из уст пана Данилко (возможно, он и был его изобретателем)…
«Ин будь по-твоему, бухло! Где ж мы его возьмем?»
«А пойдем в винную лавку!»
«Куды-куды?» (во мне проснулся мой старомосковский предок).
«Да в «Гастроном», куда же еще?»
«А бабки?»
Вместо ответа Данилко многозначительно потряс аппаратом (опять же прошу уважаемых читателей понять меня правильно – он не «качнул бэном» и не «мотнул хреном», а реально, конкретно помахал перед моим носом той серебристой коробочкой, при помощи которой только что отправил чупакабру в облёт Останкинской башни).
Я счёл за лучшее больше лишних вопросов не задавать и посмотреть, куда влечёт нас рок событий.
Наскоро одевшись, мы вышли на улицу.
Неподалеку от берлоги диктатора находился «Гастроном» с винным отделом самого наигнуснейшего свойства. Современному читателю следует знать, что «Гастроном» - в советском понимании этого слова – представлял собой ряд полупустых стеклянных ящиков, в которых из всех съестных припасов, известных человечеству, можно было обнаружить исключительно ржавую рыбу и засохшие плавленые сырки «Дружба», о которых по сей день проливают горючие слезы недорезанные совки и прочая красная сволочь (а вкупе с ними - продажные журналисты и кинорежиссеры, отродясь ничего не жравшие, кроме черной икры из цековских пайков и красной икры – из пайков обкомовских). ЦеКа, к Вашему сведению, в переводе с хохляцкого означает «это ка» (так, по крайней мере, считал Данилко). По-древнеегипетски Ка означает «двойник души», а вот по-русски – черт знает что означает – вероятно, место, где раздавали черную икру тем, кто наилучшим образом лизал задницу Генеральному Секретарю и его верным холуям. Вы все поняли? Продолжим, волчья сыть! 
Кроме ржавой рыбы и плавленых сырков, в «Гастрономе» имелся бакалейный отдел (где торговали пшеном, сушками – не суши, дорогие современные читатели, а именно сушками! – и хлебом – надеюсь, вы еще помните, что такое хлеб, уроды зажравшиеся, порождения чипсов, бигмаков, багетов, бейгелов, круассанов и круассранов!), не говоря уже – и это самое главное! – о винном отделе, ради которого мы туда, собственно, и приперлись. Вина в нем, правда, не было (как, впрочем, и денег у нас), зато водяры – хоть залейся. И это было то единственное, чем мог похвастаться развитой (или развитый, хрен его знает!) социализм. Потом начались перестройка, гласность, ускорение (СПИД) – и даже это, последнее, тоже гавкнуло – сами знаете, чем…  В результате тем же самым гавкнул и весь грёбанный совок, но об этом мы сейчас распространяться не будем (уж слишком оно страшно и противно!), а лучше вернемся в наш «Гастроном».
Там собиралась вся окрестная сволочь (естественно, мы с Данилко себя в ее ряды не зачисляли, что совершенно справедливо,  принимая во внимание наш невероятный интеллект и прочие достоинства, а также экстрасенсорные способности Сергея Александровича – которые в полной мере проявились впоследствии). «Гастрономическая» сволочь состояла преимущественно из лимиты (так в Советском Союзе именовали «гастарбайтеров» - если какой-нибудь кретин воображает или впаривает вам, уважаемые читатели, тюлю, будто проблемы трудовой миграции - суть порождение нынешнего дикого российского капитализма и «банды Ельцина», то плюньте ему смело в харю – «брэше, сучий москаль», як говаривал незабвенный пасичник Рудый Панько, а за ним – и пан Данилко), а также вконец оскотевших окрестных алконавтов. Впрочем, уточним: лимита рекрутировалась преимущественно из тех, кого сегодня именуют «замкадышами» - истинно-русских людей, обитавших в средней полосе Нечерноземья, люто ненавидимых москвичами (и отвечавших им взаимностью), в то время как «гастарбайтеры» суть (ссуть, ссруть и бблютть) – азеры, хачи, даги, таджи, махалы, гуры, эмиры и прочие понаехавшие тут черножопые граждане стран ближнего зарубежья.
Надо вам сказать, что помимо откровенной сволочи, в тот «Гастроном» заглядывала и сволочь латентная, например, некоторые дикторы из Останкина, коих имена мы здесь не разглашаем, из чувства врожденной скромности, и журналисты-международники, фамилии которых вы и без нас прекрасно знаете. Добавим сюда также синеглазок (вы только не подумайте, что речь идет о персонажах русского и украинского фольклора; синеглазки суть пьяныя бабы с синякамЫ пiд глазьми) и, мягко говоря, дешевых и грязных бл@дей – да-да, не побоимся этого слова, тем более, что ноне у нас демократия и каждый дебил может, в принципе, брехать, чего захочет.    
Рожи сволочи были на редкость отвратительные и даже внушали ужас своею опухлостью и синюшностью, свороченными носами, оттопыренными (порою – оторванными) ушами, выбитыми зубами и неистребимым зловонием, источаемым не только смрадными пастями сволочи, но и её годами нестиранным рубищем. Люди, менее закаленные, чем мы с Данилко, могли бы запросто лишиться чувств в таком-то обществе. Но это так, к слову. Сволочь стояла в очереди, что не мешало ей устраивать давку, толчею и мордобой у самого прилавка.
«Ладно!», сказал я – «Водяру нам, конечно, дадут даром, благодаря твоему сверхоружию. Но как быть с этой гребанной очередью?»
«А почему ты думаешь, что я не смогу разогнать ее при помощи того же сверхоружия?» - удивился Данилко.
«Но ведь оно, как я понял, действует только на разумные существа, вроде собак, чупакабр или, скажем, меня. Поэтому велика вероятность того, что мысленному приказу подчинится даже продавщица. Но эта сволочь…»
«А вот сейчас увидишь!» - рявкнул Данилко. «Увидишь, как это гнусное быдло покорится моей стальной воле!»
К моему невыразимому ужасу, сволочь услышала последнюю сентенцию диктатора и, как ни странно, все прекрасно поняла. С угрожающим ворчанием к нам повернулось с десяток чудовищных харь.
Я, конечно, человек раскованный, но не решусь воспроизвести то, что они нам сказали.
«Ты действительно думаешь, что сверхоружие сработает, и что нам не пора отсюдова линять?» - поинтересовался я дрожащим голосом.
Преисполненный важности и величия, диктатор ответствовал:
«Вот этим-то Наполеон и отличался от Нея, Мюрата, Даву, Богарнэ и даже Талейрана, со всей его ебучей толерантностью! В отличие от этих недоумков, император никогда бы не задал такого тупого вопроса!»
Стремительно выхватив из кармана коробочку, пан Данилко крутанул колесико и командирским голосом заорал:
«А ну, пошли все в жопу!»
К моему несказанному изумлению, сволочь мгновенно построилась в колонну по одному, и головной с жадным подобострастием приник к заднице диктатора, явно собравшись проникнуть в оную. Как видно, сволочь была не способна к абстрактному мышлению, поняв приказ полководца слишком буквально.
«Да не ко мне, кретины, а к Лапину! Шагом марш!»
Не ломая строй, сволочь зашагала в направлении Останкина. Скоро замыкающий скрылся во тьме.
«Ось як!» - заключил довольный Данилко. «Теперь бухло!»
«И сколько будем брать?»
«А сколько унесем!»
«А нельзя телепортировать сразу весь складской запас прямо к тебе?»
«Ты забыл про радиус сто метров, дефективный! И вообще – весь запас у хату не влызе! И дэ же нам тоды бухаты?» 
«Действительно, придется тащить. Глашенька, выдай нам, пожалуйста, пяточек пузырей».
«А деньги?» - неожиданно спросила продавщица.
Поняв, что что-то пошло не так, Данилко лихорадочно закрутил колесико своего аппарата (прошу опять-таки не понимать меня превратно).
«Да-да, давай и деньги тоже! Пригодятся!» - великодушно заявил он, увидев, что машинка, наконец, подействовала.
«Пожалуй, лучше возьмем целый ящик» - сообразил я, все больше входя во вкус.
«Да кто ж его потащит, он тяжелый!»
«А Глашенька на что? Бабища здоровенная, жрет от пуза, харчей много! К тому же долее оставаться в «Гастрономе» ей уже никак нельзя. Как пить дать, под суд отдадут за растрату. Ей теперь одна дорога – с нами, до конца!»
«Что ж! К  тому же для своих пятидесяти шести она неплохо сохранилась! Я бы на ней подергался! А ты?»
«Конечно, мы же трахаться хотим, или как?»
«Хотим!», отвечал Данилко  после серьезного раздумья.
«Тогда какая разница, с кем?»
Глаша слушала нас с совершенно невозмутимым выражением лица.
 «С чего ты, кстати, взял, что ей ровно пятьдесят шесть? Вдруг ей пятьдесят семь или пятьдесят четыре?»
Ответ меня обескуражил:
«Я знаю много такого, чего тебе и не снилось! Так что лучше не спрашивай!»
Загрузив Глашеньку водярой, мы велели ей идти вперед. А сами, раскупорив один из пузырей, не торопясь, двинулись следом. На закуску мы безвозмездно прихватили десяток плавленых сырков и два пакета сушек. От ржавой рыбы Данилко брезгливо отказался.
«Ужинать будем в «Пекине»!» - заявил он, как отрезал.
«Если только доползем», подумал я, но вслух это высказать побоялся.
Прихлебывая из бутылки и подгоняя Глашеньку (теперь уже она повиновалась и обычным  вербальным командам), мы приблизились к берлоге диктатора.
В подъезде почивал (а может, и покоился) в луже мочи пьяный мужик (показавшийся мне странно знакомым). Я отнес это за счет некоего дежа вю (перевод, надеюсь, излишен). Но если зря надеюсь, то поясню, мои невежественные читатели: дежа вю – это как раз тот случай, когда в вашем подъезде спит пьяный мужик, кажущийся вам странно знакомым. Перешагнув через мое бесчувственное дежа вю, Глаша начала подниматься по лестнице, сопя, как сом, под тяжестью ящика с девятнадцатью бутылками водки (ведь один-то пузырь мы уже раскурочили).
«Замечательно здоровая баба!», одобрительно заметил Данилко. «Я бы на ней подергался!»
«Ты это уже говорил!» - заметил я.
«Разве? Значит, у меня циклокемия!»
«Цикло…что?» - не понял я.
«Зациклился я, в смысле!» - огрызнулся Данилко.
Наконец мы добрались до последнего, пятого, этажа и вошли в квартиру планетарного диктатора.
Там мы стали выпивать по-настоящему, закусывая сушками и плавленым сыром.
«А кстати, что это за мужик лежит в подъезде?» - вдруг спросил Данилко. «Он показался мне странно знакомым! Уж не Лапин ли это?»
«Да нет!» - отвечал я, подумав. «Это местное дежа вю… Хотя у него, конечно, п@здища ох@енная…» и тут же осёкся, придя в изумление от своих непроизвольно вырвавшихся последних слов, которые, как будто бы, кто-то сказал вместо меня.
Данилко некоторое время молча тупо смотрел мне в лицо, пока из его разинутого рта не выпал недогрызенный обломок сушки.
«Ты что?» - спросил он наконец. «У мужика? п@здища? Как прикажешь это понимать? Никак, шутки шутить со мной вздумал?»
«Какие шутки!» - возмутился я. «Давай телепортируем его сюда – и сам увидишь!»
«А давай!»
К тому времени мы уже принялись за новый пузырь (Глашеньку же пока отправили, на всякий случай, мыться) – поэтому не стоит удивляться нашим эксцентрическим и несколько странным поступкам, а главное – мыслям.
Одним нажатием кнопки обоссанный мужик был доставлен в квартиру. Вонь от него распространялась прямо-таки тошнотворная – как от бигфута, саксвача, йети или алмасты. Поэтому мы решили сперва и его малость отмыть, что и было поручено Глашеньке (поскольку самим прикасаться к нему было слишком противно). Конечно, Глашеньке пришлось после этого мыться по новой. Пока она мылась по новой, мужик, не приходя в сознание, опять обоссался (а вдобавок еще и обосрался). Я уже и не рад был, что подал Данилко злополучную идею телепортации зассанца и засранца (тем более, что взгляд диктатора, устремленный на меня, становился все более сумрачным и гневным). Как бы там ни было, Глашенька телепортанца худо-бедно отмыла, и мы приступили к обследованию особенностей его анатомии. Не буду вдаваться в подробности, но п@здища оказалась и впрямь ох@енная, как у эскадронной кобылы. По-видимому, этот мужик (успевший в ходе обследования заблевать весь пол, стены и даже потолок) был прародителем нынешних элитных транссексуалов. 
«Ладно, хрен с ним!» - зевнул Данилко. «Допросим засранца, когда вин проспытся».
В этот момент из ванной в очередной раз вышла Глашенька.
«До чего ж здоровенная баба!» - оживился Данилко и похотливо добавил: «Я бы на ней подергался! Где-то я ее видел!»
Теперь до меня, наконец, дошло, что такое циклокемия.
«Ну, так подергайся, пока ее опять не обоссали!»
«Добре!» - сказал Данилко, снимая штаны. Тут я – в который уже раз – увидел его природный, а не рукотворный прибор. А диктатор добавил: «Да, кстати, купы х@й! Всего тры карбoванца!»
«Так вин же не стоить!»
«Тю! Колы б вин стояв, йому бы и цены нэ було!»
Обменявшись этими остротами, от которых Гоголь несколько раз перевернулся в гробу, мы принялись за дело.
Я засветил канделябр и держал его, покуда планетарный диктатор, весь потный,  вдохновенно дергался на Глашеньке. Стеарин со свечей капал на сверкающую задницу властелину Вселенной, но он был так увлечен процессом копуляции (надо полагать, от слова Коппола), что только жалобно повизгивал, виляя хвостом. Внезапно я осознал, что передо мной – та самая ленинградская собака из моего давешнего бреда. В ужасе я хлебнул прямо из бутылки, не выпуская канделябра из трясущейся руки. От выпитого морок спал, и диктатор вернулся в свою человеческую оболочку. Правда, хвост еще некоторое время вилял, но вскоре отвалился и он.
Тогда в собаку превратилась Глашенька (так всегда бывает, когда начинается делириум тременс, или белка приходит, что вам, гламурные подонки, конечно же, понятней, поскольку вы не знаете не то что латыни, но и нашей рiдной украiнськой мовы нияк не розумиете). 
По своему обыкновенью, Глашенька пыхтела, аки сом, и я понял, что она принадлежит, скорее, к классу рыб, нежели млекопитающих, и потому никак не может быть собакой. Это открытие спасло меня от окончательного погружения в пучину белой горячки. Глашенька забила плавниками, запыхтела особенно громко и конвульсивно кончила – уже в человечьем обличье. Диктатор проделал то же самое (за исключением биенья плавниками, которых у него отродясь не водилось!). Утробно зарычав (неужто, там всё таки присутствовал пёс-?) и судорожно кончив, он сполз с отпученной продавщицы.
«Ось як!» - произнёс Сергей Александрович. – «Гарна жинка! Я бы на ней…» - Тут он вырубился, и то был первый на моей памяти случай, когда он применил не восклицательное, а какое-то иное предложенье.


ГЛАВА 2

В Челябинской области 22-летний житель Озерска  Анатолий Охабкин, который подозревается в убийстве своей 15-летней подруги на допросе признался в совершении преступления. Обезглавленное тело ученицы 9-го класса было найдено на мусорной площадке рядом со школой. Позже нашли и голову.
Преступление было совершено еще 8 декабря. По словам задержанного, девушка не хотела, чтобы он ходил в черном, посещал сатанинские сборища и увлекался оккультными ритуалами.  Когда она в очередной раз пришла к сатанисту в гости в общежитие по улице Октябрьской и стала высказывать недовольство мрачным видом комнаты возлюбленного и его темной одеждой, парень в порыве ярости накинул на шею девушки кухонное полотенце, сообщает Life.ru.
"В комнате Охабкина на стенах и на полу обнаружены пентаграммы, - рассказал Life News заместитель руководителя отдела СО по городу Озерск СК РФ Андрей Чиркин. - Сейчас устанавливается, убийство было совершено в пентаграмме или нет, также выясняется, когда были изображены эти символы - до убийства или после. Подозреваемый объясняется, что отделил голову, чтобы было легче выносить из квартиры тело. Череп он спрятал в лесу среди камней, а тело отнес на помойку".
По одной из версий, убийство носит ритуальный характер. По некоторым сведениям, убитая девушка находилась на 4-м месяце беременности. Следователи возбудили в отношении юноши уголовное дело по части 1 статьи 105 УК РФ (убийство). Подозреваемый задержан и арестован.

Уважаемый читатель вправе поинтересоваться тем, какое, на хрен, отношение имеет сатанист-заМКАДыш  двадцать первого столетия к нашему правдивому повествованию, действие которого разворачивается в ту блаженную эру застоя, в тот золотой  век невинности  и трезвости, когда пентаграмма означала только одно – единство трудящихся всех пяти континентов в борьбе за коммунизм –светлое будущее всего человечества -, а такожде напоминала каждому внебрачному внучонку Ильича  пять правил октябрят, которые Ваш покорный слуга давно забыл, хотя, если быть честным, и забывать-то было абсолютно нечего. Вообще-то, никакого, хотя, если помозговать, отношение самое прямое. В «Пекине» подавали (и наверняка все еще подают) так называемые тухлые яйца, которые, в действительности, являются яйцами серой болотной утки, вымоченные в моче желтого речного дракона, по каковой причине они так вкусны и так мерзостно воняют. Представьте же теперь себе, какое тошнотворное зловонье источала отделенная от тела голова возлюбленной упомянутого выше сатаниста, шестьсот шестьдесят шесть дней проразлагавшаяся внутри пентаграммы.Теперь вам, надеюсь, понятна глубинная мистическая связь ВСЕГО СО ВСЕМ, мои маленькие, дебильные, придурковатые косноязычные друзья с вашим клиповым инстаграмовским (а не стограммовским!) мышлением! Вернемся же с новыми силами, почерпнутыми из воспоминаний о том невозвратном (как хотелось бы надеяться) полузабытом светлом прошлом, к прерванной канве нашего правдивого повествования!
Зал ресторана «Пекин» завораживал убогое существо советского обывателя буквально всем, воздействуя на все его чувства сразу, но пуще всего на чувство самосохранения..
Громадные деревянные (или под дерево) резные балки, ярко раскрашенные синим, чёрным, зелёным, белым и красным, довлели над психикой, внушая опасение, что потолок с изображёнными на нём драконами, водопадами и журавлями, не выдержит собственного веса и рухнет на беспомощных посетителей. Скульптуры химерических собак, размалёванных столь же причудливо и похожих скорее на небольших, но свирепых драконов, нежели на то безобидное млекопитающее, давеча левитировавшее над Зимней Канавкой, здесь и там были разбросаны по залу, напоминая беспомощным посетителям как о вечности Мироздания, так и о бренной скоротечности их (посетителей) никчёмной жизни. Тихая, ни на что не похожая музыка изливалась неведомо откуда, не давая беспомощным посетителям впасть в апатию, но странным образом усугублявшая их природную прожорливость. Наркотические ароматы источали подвешенные на золочёных цепях нефритовые курильницы и сотни дымящихся палочек, воткнутых куда только можно и нельзя (исключая разве что анальные выходы – и, разумеется, входы –  беспомощных посетителей). Среди последних также превалировала всякая сволочь. Но не совсем такая, как в останкинском гастрономе. Здесь развлекалась (в смысле, кормилась) торгово-рыночная «аристократия», директора тех же самых гастрономов, удачливые мясники, зубные техники и военные среднего звания от капитанов до подполковников. Большинство из них сопровождалось соответствующими самками. Впрочем, можно было заметить и некоторых артистов из расположенных на площади Маяковского театров (имени Моссовета, Эстрады и даже Зала им. П. И. Чайковского). Особенно странно смотрелись пьяные вдрызг ученики старших классов находящейся неподалёку спецшколы № 13 с расширенным преподаванием немецкого языка…
(Впрочем, читателю следует иметь в виду, что в «Пекине» я последний раз был лет 35 назад, и описанный антураж вполне мог стать плодом моих бесчисленных галлюцинаций, медитаций, ассоциаций и мутных фантазий, что постоянно преследуют русского писателя. Возможно, зал выглядел совершенно по-другому, но не один ли хрен? Придётся уж теперь читателю довольствоваться тем, чем я его столь щедро наделяю!)
Итак. Тухлые яйца были изумительны. Вкус мочи Жёлтого речного Дракона также превосходил ожидания самого утончённого гурмана. Покончив с третьей порцией тухлых яиц, Сергей Александрович потребовал утку по-пекински, сычуаньскую капусту  и каких-то трепангов. Я к тому времени, честно говоря, уже обожрался до такой степени, что хватало меня лишь на то, чтобы скромно закусывать минимальными кусочками некоего фирменного ассорти, громадную тарелку которого мы заказали в самом начале пиршества, и которого название моя искажённая память не сохранила.
Если вы думаете, о вульгарные попсовые пожиратели «вечерней выпечки» в «Кофейне на паях», заливающиеся с утра до ночи пивом «Вилкопоповицкий кОзел» безалкогольное, что безымянным китайским ассорти я скромно закусывал какую-нибудь подогретую китайскую же хань, то вы, как это свойственно всем без исключения завсегдатаям «Кулинарной лавки братьев Караваевых», жестоко и бездарно ошибаетесь! В тот роковой для многих вечер мы пили исключительно коньяк «Наполеон».  Так приказал грядущий диктатор, которому внезапно пришло в голову, что пить наполеоновский коньяк в китайском ресторане необычайно символично, поскольку, если бы не ряд досадных случайностей вроде Бородинской битвы и Ватерлоо, великий Император бесспорно бы завоевал Китай, а также Индию, Японию и Острова Зелёного Мыса, хотя даже Тарле и Манфред вместе взятые не смогли бы объяснить, чего он там забыл...
Но тогда логика диктатора показалась мне безупречной, и я охотно согласился с подобным выбором  бухла. Официант-китаец малость поломался, но Данилко, слегка проведя пальцем по корпусу коробочки со сверхоружием, полностью подчинил себе волю косоглазого халдея, и тот со множеством извинений и ритуальных поклонов принёс затребованное. (Правда, сегодня, после всего пережитого и по трезвому размышлению, ближе познав менталитет жителей Поднебесной, я вполне могу предположить, что тот «Наполеон» произведён был где-нибудь в провинции Сунь-***-Вчай,  но в тот момент для нас был важен принцип, а не пошлая фактология, так что мы не заметили ни разницы, ни возможного подвоха…)
Но истинным украшением нашего стола, да и всего зала, являлась несравненная Глашенька!  Сергей Александрович не пожелал с ней расставаться ни на час, и вот она оказала нам честь сопровождать нас в этой вылазке.
К нашему удивлению, Глашенька наотрез отказалась от тухлых яиц.
«Никогда», - заявила она, - «русская женщина не прикоснётся к этой китайской тухлятине!»
И это были первые слова, которые она произнесла за всё время нашего знакомства. Нас с Данилко настолько потряс тот неожиданный факт, что она вообще способна говорить, что не стали пытаться разубедить её, а в благоговейном молчании выпили очередную дозу.
Кстати, не лишне  вам знать, что перед выходом из хаты пана Данилко я тоже на ней подёргался. Баба оказалась и впрямь на удивление здоровенная, хотя такого восторга, как у него, она во мне не вызвала. Возможно, причиной тому стали капли расплавленного стеарина, постоянно падавшие на мою дёргающуюся жопу, ибо диктатор в знак особенного ко мне расположения настоял на том, чтобы собственноручно держать канделябр.
Так или иначе, но дело было сделано (Глашенька забила плавниками, я хрипло и утробно зарычал, срываясь на негромкий лай, а Властелин мира произнёс сакраментальное «Ось як!»), и мы отправились.
«Однако же нельзя ей в ресторан в таком вот виде!» - воскликнул Сергей Александрович, критическим взглядом окинув замызганный глашенькин рабочий халат и свалявшиеся после наших на ней подёргиваний рыжие космы.
«Это ещё почему?» - спросил я, - «А сверхоружие?»
«Глупец! Козе ясно, с помощью сверхоружия она запросто пройдёт хоть в Мавзолей В. И. Ленина, будучи даже абсолютно голой! Но ты забываешь о моём аристократическом воспитании! Сии его принСИпы велят, чтобы моя дама, идя со мною в ресторан, была одета соответственно моему высочайшему статусу!»
Услышав про даму и статус, я воззрился на него в недоуменном ужасе, вспомнив некоторые маразмы и мудоизмы, которые Пётр Великий в своё время выковыривал со своими дамами. Но делать было нечего, я подчинился, и мы устремились на поиски вечернего туалета для Глашеньки.
Увы… Те два магазина готового платья, которые встретились на нашем пути, своим ассортиментом произвели на диктатора самое удручающее впечатление. К тому же, в эти самые «готовые платья» наша дама просто не помещалась по причине своей похвальной здоровенности.
Повелитель планеты уже почти исчерпал свой огромный запас матерных слов, адресованных как советской текстильной промышленности, так заодно и всему советскому в целом, как вдруг нашему изумлённому взору предстало нечто, никак не коррелирующее с понятием «советский». Это чудо, как бы перенесённое в останкинские трущобы эпохи рАзвитого (или всё же – развитОго - ?) социализма из проклятого капиталистического будущего, именовалось не абы как, а «Свадебный салонЪ Мари Трюфель»!
«Добрийше!» - завопил Данилко, - «Геть! Геть!»
И, таща силком упирающуюся Глашеньку, в сознание которой даже сквозь гипнотический туман сверхоружия проник слабый луч понимания нереальности и невозможности твёрдого знака и имени владельца на вывеске советской торговой точки, диктатор вломился в салонЪ. Я, потрясённый ещё больше неё, ибо почти не подвергался гипнотизации, отказываясь что-либо понимать, на неверных ногах плёлся сзади.
В салоне было пустынно, непривычно чисто, светло, тепло, но совсем не душно: работал кондиционер (!). Невероятно! Кондиционер в ту великую эпоху являлся чем-то столь же фантастически редкостным, как, например, американская автомашина («иномарка», как с благоговением её именовали советские граждане) в загаженном московском дворе… В стеклянных шкафах красовались роскошные подвенечные платья на любой вкус. Витрины ломились от бесчисленных украшений и других подобающих к случаю законной случки (в смысле, свадьбы, пардон за каламбур) аксессуаров. Но самое удивительное – там полностью отсутствовала какая бы то ни было местная сволочь!
Мари Трюфель (или кто там шнырял по залу вместо неё) сначала уставилась на нас с выражением ужаса, омерзения и крайнего презрения. По-видимому, её напрягли наши небритые рожи и поношенная одежда, не говоря уже о феноменальном халатике Глашеньки.
«К нам только по предварительной записи, товарищи…», - взвизгнула она, загораживая своим телом нам путь, подобно безумному самоубийце Александру Матросову, который, имея связку гранат, предпочёл не бросать её в амбразуру германского дзота, а лично на оную амбразуру прыгнуть.
«Цыц, жаба!», - рявкнул Данилко, крутанув заветное колёсико, и креатура Мари Трюфель (или же она сама собственной персоной) изогнулась в глубочайшем реверансе.
«Бон суар, дорогие товарищи! Что угодно господам брачующимся?»
«Одеть её по высшему разряду! И чтобы платье серое и с блёстками! До пола, и без рюшечек, и с голой спиной, ну и чёрное кружевное бельё, разумеется! От кутюр, ёб твою мать! И бошку ей помойте! Да, зараз и её всю тоже!»
Креатура щёлкнула пальцами и мгновенно три прислужницы, выросшие словно из-под земли, увлекли Глашеньку за ширмы, откуда скоро послышалось её знакомое пыхтенье. Похоже, процесс примерки кружевного белья в сознанье нашей дамы мало чем отличался от процесса коп(п-?)уляции…
Но нам было не до того, ибо в соседнем зале Данилко обнаружил богатый выбор шмотья для женихов и свидетелей.
«А не приборохлиться ль нам до кучи?» - спросил он неизвестно кого, сверля взглядом Мари Трюфель, и неожиданно добавил: «Я бы на ней подёргался!»
«Что ты, что ты!» - вскричал я испуганно. – «Как можно? Мы же третьи сутки нормально не жрали… Давай сначала поужинаем, как намеревались, а позже вернёмся сюда и подёргаемся…»
«Цэ добре! Нэхай, подёргаемся опосля! Пишли яку-никаку обновочку спрауляти!»
Сергей Александрович выбрал серую жилетку, классический чёрный смокинг и бабочку, но наотрез отказался расставаться с любимыми джинсами «Lee», застиранными до белизны и залатанными в 25-ти местах.
«Я ж их в Медведкове на барахолке за бешеные башли оторвал!» - пояснил он, употребив, к моему удивлению, этот типично ленинградский термин для обозначения понятия «бабло».
Но я только пожал плечами, ибо давно привык к неординарному мышлению моего гениального друга и его экстравагантным поступкам. К тому же, мне тоже пришло в голову несколько выпендриться, коли уж представляется такая возможность. Поэтому, вспомнив любимую псевдоодесскую песенку, я велел подать мне «клифт французский от Диора, вязаный картуз». Клифт от Диора нашёлся быстро, но с вязаным картузом произошла досадная заминка. Пришлось прибегнуть к помощи сверхоружия, и местные мастерицы стремительно связали мне отличный шерстяной картуз, в котором не стыдно было бы пофармазонить на Дерибасовской угол Ришельевской году этак в 1913-м…
Пока мы примеряли новый клифт, приготовления Глашеньки к законной случке завершились, и она, обновлённая, предстала нашим восхищённым взорам.
«Я бы на ней подёргался…» - только и смог мечтательно протянуть Данилко, второй раз на моей памяти употребив предложение, в конце которого не предполагался вопросительный или восклицательный знак. Воистину, с голой спиной и витиеватой высокой причёской, с жемчужным колье и в серых под цвет платья шёлковых перчатках до локтей, оставлявших обнажёнными её впечатляющие бицепсы  и трицепсы, она казалась здоровенной, как никогда прежде. 
Мы покинули СалонЪ Мари Трюфель, так и не узнав, откуда он взялся в эпоху развитого социализма (обещаю потом вполне изъяснить читателю этот феномен), и только отдалившись от него метров на 200 поняли, что, переодеваясь, совершенно упустили из виду такую немаловажную деталь туалета, как обувь… Сергей Александрович имел на ногах свои всегдашние стоптанные польские мокасины из кожзаменителя, я – видавшие виды и даже отчасти продранные кеды, а когда Глашенька, перепрыгивая через очередную лужу или канаву, приподнимала подол своего подвенечного платья, миру представали красные резиновые сапоги, в которых она совсем недавно орудовала за прилавком гастронома.
Это открытие сперва шокировало нас, но не сильно и не надолго:
«Тю-у, нэ вертаться ж нам у той салон ради яких-то чоботиу!» - подвёл диктатор итог этому недоразумению.
«Та-а, ий ну ж яё х бису!» - в тон ему отвечал я, используя свои более чем скудные знания певучей мовы Великого Кобзаря, сиречь батьки Тараса. – «Пийдэмо як мы есть, чи шо?»
Данилко странно посмотрел на меня, как мне показалось без особого одобрения, но промолвил:
«Та-а, ий, добре! Пийдэмо!»
В таком-то прикиде мы и ввалились в «Пекин», и ни який там зверыне нэ було дилу до наших карпэткиу  та ий чоботиу… 
«Но всё ж таки, это что было такое?» - спросил я после очередной дозы «Наполеона».
«А шо? Ты это об чём?» - переспросил Данилко, обсасывая трепанга.
«Да, про этот салон. Как он там оказался? Как такое возможно вообще? Не знаешь?»
«Ха! Разумеется, знаю! Для меня в этом мире тайн нет!»
«Значит, это какой-то неведомый мне эффект сверхоружия?»
«Ничуть не бывало! На такое не способно даже сверхоружие! Сие – Лапина детель!»
Я воззрился на диктатора, аки баран на новые ворота. У меня отвисла челюсть и отвалилась жопа (фигурально ясный перец, а не так, как вы подумали и как бы вам хотелось, извращенцы несчастные…) Он же продолжал:
«Пока ты там возился со своим дурацким картузом, я времени бездарно не терял, и телепатически просканировал мозг примитивной самки, выдающей себя за Мари Трюфель! Я узнал всё!»
Далее, чтобы избежать бесконечного множества восклицательных знаков, я осмелюсь изложить жуткую суть открытия диктатора посредством косвенной речи.
Итак. Просканировав примитивный мозг продавщицы подвенечных платьев, Сергей Александрович выяснил страшную правду. Оказывается, Лапин, подобно большинству высших советских сановников, мочится кипятком! Не в том смысле, мои примитивные, понимающие всё только в лоб, друзья из 20-х годов 21-го века, неспособные к абстрактному мышлению, что мочой высших советских сановников можно заваривать чай или растворимый кофе… Нет! Они мочатся (или, говоря на практически забытом вами русском языке, ССУТ) кипятком от западного, сиречь капиталистического образа жизни, от ихнего общества потребления и изобилия презренных материальных благ, которое на людях ханжески предают анафеме, и саму мысль о котором тщатся искоренить в, задрюченных, запуганных и загаженных мозгах простых и незамысловатых советских обывателей (т. н. «людей» или «двуногой плесени» по меткому выражению Сергея Александровича)… Латентно (то есть, в глубочайшей тайне) они организуют для себя оазисы этого самого «общества потребления», в которых отрываются по полной, вкушая запретные для «плесени» плоды заокеанского разврата и западно-европейского благосостояния.
Таким-то вот оазисом и был «Свадебный салонЪ Мари Трюфель», устроенный Лапиным для своей сверхзасекреченной любовницы, которую зовут, конечно, не Мари и уж никак не Трюфель, а попросту Маруся Конопилькина. А звучный псевдоним «а ля франсэ» она себе придумала сама, понеже трюфеля безмерно обожает.
Конечно же, все подступы к Салону, расположившемуся в самом сердце останкинских пятиэтажек и прочих трущоб с их гастрономами, магазинами готового платья и бесчисленной местной сволочью, тщательно охраняются ментами и гэбэшниками в штатском, дабы сволочь о нём не пронюхала и не помешала тайным утехам Лапина, который, будучи примерным советским семьянином, каждую свою новую внебрачную случку обставляет, как всамделишную советскую же свадьбу с фатой, невестой и её подругой, свидетелем жениха и маршем Мендельсона.
То загадочное, на первый взгляд, обстоятельство, что мы беспрепятственно проникли через все ментовские и кэгэбэшные кордоны, объясняется просто: орлиным оком полководца-экстрасенса узрев (или прозрев) сквозь толщу зданий означенный «СалонЪ», диктатор шестым чувством и третьим глазом издалека просёк поляну (или оценил, сиречь прочухал, ситуацию) и, на всякий случай,  использовал полезнейшее свойство сверхоружия, благодаря которому все представители силовых структур (и только они!) незамедлительно погружаются в глубочайший гипнотический сон. Вот почему ни одного мента или гэбиста мы на своём пути не встретили. 
К сожалению, Данилко не удалось узнать, чем завершаются бесчисленные «свадьбы» Лапина и его товарищей по партии, которым он по дружбе или из карьерных соображений также устраивает подобные «бракосочетания». Скорее всего оргиями в духе Нерона или даже маркиза Де Сада, но утверждать не берусь, поскольку картуз мой был довязан, и мы спешно покинули салон Маруси Конопилькиной, если уж называть вещи своими именами.
«Занятно… Поучительно…» - проговорил я, покусывая вездесущее тухлое яйцо, в обязательном порядке присутствовавшее в составе Ассорти. – «Конечно, я всегда догадывался, что наши высшие сановники ни в чём, да и ни в ком себе не отказывают. С их-то бабками я вёл бы себя точно также… Но свадебный салон… Какой цинизм… Какое извращенье…»
«Когда я покорю эту ничтожную планету, тогда все и узнают, что есть такое настоящий гедонизм!», - вскричал диктатор, - «А прямо вот сейчас хочу оваций! Аплодисментов! Поклонения толпы! Эй, прекратите это нудное мяуканье!»
Мгновенно умолкли нежные звуки бамбуковых флейт и певучих лютней. Диктатор одним прыжком вскочил на небольшое возвышение у стены, служившее, по-видимому, чем-то вроде эстрады, но никогда дотоле не использовавшееся, и зычно заорал:
«Гармошку мне!»
Гармошку принесли незамедлительно, хотя и непонятно, откуда бы ей взяться в этом ресторане. Гармонист Данилко оказался самый посредственный, но три «блатных» аккорда (тонику, доминанту и субдоминанту) он брал почти не сбиваясь. Надо же! Я и не подозревал, что он столь всесторонне образован…
«Древния римския частушки» - провозгласил диктатор и рванул мехи.
Пел он, скорее всего, не лучше, чем играл, но сказать с уверенностью затрудняюсь, так как Сергей Александрович перед выходом на сцену что-то сделал с заветной коробочкой, благодаря чему все присутствующие прониклись восхищением перед его вокальным мастерством и виртуозным владением инструментом. Я, как и прочая сволочь, попал под излучение сверхоружия, и потому восторженно визжал вместе со всеми. Тогда-то я впервые познал блаженство от сознания единения с толпой, утраты своего «Я», растворяющегося в коллективном бессознательном безумствующего стада.
Как же я потом блевал, когда воспоминания об этом «блаженстве» меня накрывали волною жесточайшего стыда… Но это было потом. Пока же…
«Как у Клавдия Нерона
На х@ю сидит ворона.
Все мы императоры:
Пошёл к ибени матери!»
Неслось с «эстрады», и зал подхватывал нестройно и неистово:
«Все мы императоры:
Пошёл к ибени матери!»