Деревенские мелочи

Жила в деревне баба гундосая.
 Ох, деревня - матушка! За неимением событий, всё обо всех замечает, всё вымеряет, всему имечко привяжет, не отклеишь. Тот у неё Мудря, тот Кудря, Перебряк, Пересдох, а эту звали между собой Гундя. И не знала долго баба, что она Гундя, лет до сорока пяти. Да как-то подслушала на гулянке, как товарки о ней говорят: «Нюра-Гундя, Матвеева жена, сказала». Узнала бабонька, что она Гундя – света белого не взвидела. Дома закрылась и даже ставни захлопнула. Сама с собой разговаривает, сама себя слушает: «А и правда гундю».
Приходит к ней соседка, она и спрашивает:
– Мань, ты знала, что меня Гундя зовут.
Маня обидеть не хочет и расстраивать не хочет, так лояльно и говорит:
– Да не все и не часто. На чужой роток не накинешь платок. Ты чего, расстроилась из-за этого?
– Расстроилась. Ещё как расстроилась!
– А чо мне не сказала? – спрашивает дальше подруга.
– Что хорошего бы сказала, а это тебе зачем?
– Да вот зачем. Ведь я хожу, разговариваю. А говорю-то я много! А надо мной, оказывается, все смеются!- говорит Нюра и плачет.
– Да никто не смеётся. Сёмку вон в глаза Гуней зовут, а он только смеётся. Вчера директор увидел его и говорит: «Гуня, подойди ко мне». Тот подошёл, и ничего.
– А почему это он Гуня, а я Гундя.
– Чтобы не пу… -хотела сказать « не путать» и осеклась.
Нюра на  неё такими обиженными глазами посмотрела.–Да ну тебя, Нюр. Я пошла.
– Нет. Ты ещё вот что скажи, что будет, если мой Матвей узнает?
– Да ну тебя! А то он не знает. Он же мужик. На мелочи – ноль внимания. Это же просто наши деревенские мелочи. Брось, не плач из-за пустяков.
      Ушла соседка. А Нюра опять принялась проверять свою гундосость. Очередной «тест» подтвердил, что гундосость есть. Но если нос зажать, то, вроде как, и нет.
        Муж с работы пришёл, а она с мокрыми от слёз глазами, красная, сидит и хлюпает в темноте, при закрытых ставнях. Обеспокоился, конечно, спрашивает встревоженно:
– С дочкой что случилось?
– Нет, со мной.
– Ну, скажи, – просит.
– Не скажу.
Уговаривал, уговаривал, ничего не получается. Уснул. А утром только проснулся, слышит, она всхлипывает, руками в мокрую подушку вцепилась, плечи от плача трясутся, а звука нет, одни вздохи.
– Не спала что ли?
– Не-а, - говорит.
– Да что с тобой? На работе забот полон рот, а тут ты со своей депрессией!
Ушёл и даже дверью в сердцах хлопнул.
Вечером пришёл. Молчит Нюра. Сама управляется, а сама молчит. А лицо зарёванное, смотреть жалко. Молчит, а слёзы непроизвольно по щекам катятся. Сдержать их она не может.
 Прожили так с месяц. Никуда бабонька не ходит, никого не видит. Кому надо, все уже видели её депрессию. А она всё думает, откуда она, эта гундосость взялась? То ли мамка в детстве не досмотрела, насморк не лечила, то ли нос так устроен. Как - то, когда корову в стадо отправила, задержалась во дворе. А две бабы - соседки посредине улицы остановились и разговаривают. Это был в деревне тот момент, когда вдруг всё затихнет, ветра нет, животные и  птицы молчат, а голоса так далеко и внятно разносятся. Слышит она опять разговор о себе:
– Вчера по телефону с сестрой из Черемшанки словом перекинулись. А она и спрашивает: Как там Нюра – Гундя живёт? А я её что-то давно не вижу.
Взвилась Нюра, забежала в избу, на диван упала, таково ревёт, будто покойника оплакивает. Её и в соседней деревне так зовут! А муж ещё на работу не уходил, закричал в сердцах:
– До каких пор это будет продолжаться? Хоть в петлю от этой Несмеяны не лезь!
Его тоже понять можно. Надоело ему всё.
Она замолкла, сидит, а слезищи самопроизвольно так и льются.
Вот когда он ушёл, она и говорит вслух сама себе:
– Зачем тебе, Матвеюшка, в петлю лезть. Я сама полезу.
 Как решила, так и сделала. Сил на переживание ей  не хватило. В сарае всё и устроила.
Петлю посредине на толстое бревно привязала. Встала на край закрома, под зерно предназначенного, голову в петлю сунула и спрыгнула.
 Люди добрые! Да разве можно так запросто себя жизни лишать?! Поди, опомнилась в последний момент, поди, крикнуть хотела: «Мотя!», да уж поздно.
  Долго Матвея потом следователь с участковым допрашивали, и так, и эдак крутили. Но ни побоев не было, ни скандалов никто у них не слышал. А что плакала от этих деревенских мелочей, так это ерунда.
 Подружка  Маня о причине тоже промолчала: как можно человека унизить, как можно раскрыть после смерти- то, чем он сам не мог ни с кем поделиться. Затихла деревня перед лицом этой страшной, немыслимой, не обоснованной здравым человеческим смыслом смерти. И осталась она   жить  дальше в неведении. А если бы узнала, сколько бы народу жило с чувством вины и позднего раскаянья!