Новый рассвет

День за днём тружусь,
И не знаю более благого дела.
День за днём живу,
И живу я на благо королевы.

Хоть и мал, порою говорят,
Но не в этом будет смысла боле. 
Хоть и мал, великим буду 
В своем бесчисленном и дружном строе.

Пусть идут года и будут возникать невзгоды,
Сквозь дождь, сквозь зной,
Сквозь прочие напасти непогоды,
- Я буду искалечен, слаб,
Но главное не сломлен.
Таких как я не сосчитать,
В своем бесчисленном и сильном строе.

Ничто не вечно, каждый знает с ранних лет,
Но не пугает нас кончина,
- Пугает, то что в нашем существовании смысла нет.

 
 Каждый рассвет начинался с одного и того же: вибрация почвы, трепет усиков, запах феромонов, зовущий в путь. Мы — безымянные шестерёнки великого часового механизма, где каждый шаг отмерен, каждая капля сока добыта ради Строя. Но иногда, в редкие мгновения передышки, я ловил себя на мысли: а что, если за пределами муравейника есть нечто большее, чем бесконечный цикл "найди-унеси-накорми"?   
 Гусеницы, жуки, личинки — их плоть растворялась в зобе, превращаясь в кирпичики для наших стен. Мы не убивали из жестокости. Мы совершали благородное дело, освобождая жизнь от оболочки, лишённой смысла. "Бабочка — это роскошь", — шептали феромоны, — "а питательные вещества — необходимость". Но в тот день, когда отряд наткнулся на поляну с грибами, я впервые усомнился в догмах. 

 Грибы были иными. Их мякоть пульсировала, словно живая, а споры мерцали в воздухе, как звёздная пыль. Солдаты приказали не трогать их, но я замешкался. Лезвие моих жвал вонзилось в упругую ножку, и мир вздрогнул. Горечь сменилась сладостью, а в голове вспыхнули видения: паутина из золотых нитей, опутывающая муравейник, и я — узел в этой сети, связующее звено между землей и небом. 
 Отряд бежал, сбрасывая добычу, но я остался. Мое тело стало чужим — лапки замедлялись, словно погружаясь в мед, а антенны ловили шепот, которого раньше не слышали. "Неси", — нашёптывал гриб, — "неси споры домой". Я повиновался, не понимая, что уже стал курьером иной воли. 

 Муравейник встретил меня молчанием. Соратники пятились, чуя перемену, но их страх лишь подстегнул меня. Я карабкался вверх, к вершине купола, сквозь галереи, где личинки пищали в темноте. "Предатель!", — визжали феромоны, но я был глух к ним. Грибная сущность внутри требовала роста, расцвета, жертвы. 
 На вершине, под слепящим солнцем, моё брюшко лопнуло, выпустив облако спор. Боль была сладкой, как нектар. Нити мицелия прорастали сквозь хитин, вплетаясь в глину стен, а мой разум растворялся в колонии гриба. Я видел, как солдаты, посланные уничтожить меня, замирали, коснувшись золотой пыльцы. Их ярость сменилась благоговением — они начали строить новые тоннели, ведомые моим шепотом. 

 Теперь муравейник дышал иначе. Пчелы, жуки, даже пауки приходили, опьяненные спорами, становясь частью симбиоза. Королева, некогда неприступная в глубине, теперь покоилась в коконе из гиф, её яйца сияли янтарным светом. Мы больше не добытчики — мы садовники, выращивающие грибные сады, а их корни тянутся к самому ядру земли. 
 Иногда, в тишине между ударами сердца муравейника, я слышу голоса сородичей, поглощённый мицелием. Они не умерли — они стали больше, чем Строй. Мы — гриб, мы — муравьи, мы — бессмертный организм, где каждая смерть есть начало новой нити в вечной сети. 

 И когда звёзды зажигаются над полем, где когда-то рос роковой гриб, я знаю: мы готовы пленить и их свет.