Сектантки

Тем временем смуглый молодой человек по имени Евлампий, племянник Скуластого, валялся на кожаном диване, раскинув руки и глядя в потолок. В окне показалась чья-то чёрная голова и спряталась. Евлампий лежал без движения, и, казалось, спал с открытыми глазами. В окне показалась вторая чёрная голова и спряталась. Евлампий продолжал лежать. Показалась третья голова и спряталась. Тогда Евлампий засвистел какой-то мотив.
В комнату вошёл пёс Аккордеон и спросил сиплым голосом:
- Братан, семок нет? А если найду?
В окне показалась четвёртая чёрная голова и спряталась. Евлампий продолжал свистеть, не меняя позы. Аккордеон слегка куснул Евлампия за руку и спросил:
- А «Гоп-стоп» можешь?
- Могу, - сказал Евлампий, повернувшись к Аккордеону и погладив его умную морду, - я теперь много чего могу…
- А кто это там всё прячется?! – вдруг завизжала под окнами пианистка Кугельшрайбен, - а ну выходи!
В окне показалась пятая голова и спряталась. Евлампий снова откинул голову и смотрел беззвучно в потолок, наслаждаясь своим могуществом. Аккордеон сидел на стуле и играл на гитаре песни розового дерева. Да-да! Песни лысого, усатого, розового дерева…
- Видишь, милый пёс, - проговорил Евлампий, - теперь и ты что-то можешь. Не всё ж тебе лохов разводить.
Но Аккордеон его не слышал, он продолжал играть блатные песни.
В окне показалась шестая голова и спряталась. Евлампий вытащил из кармана гранату и кинул в окно. Чей-то голос закричал на одном из наречий марсианского   плоскогорья, и снова всё стало тихо.
Люстре надоело висеть просто так, и она стала развлекаться сама с собой: включать и выключать свет. Когда она включала, то произносила слово  «акробат», когда выключала – произносила слово «вертолёт». Часа три было слышно «акробат-вертолёт-акробат-вертолёт». Потом псу Аккордеону надоели эти игры и он, отложив гитару, вырубил люстру ударом хук справа.
- И так будет с каждым, - прокомментировал Евлампий, - кто покусится на песни моего пса.
В вечереющем окне показалась седьмая голова и спряталась.
- Ну вот, -  сказал Евлампий, поднимаясь с дивана, - осень пришла, пора вставать.
- Да, пора, - сказал ему в тон пёс, и оба пошли к двери. В дверях выросла фигура Кугельшрайбен. Она продавала живые носки: когда их надевали, они кричали «Слава КПСС!», а когда снимали, говорили: «За нашу и вашу свободу!». Увидев Евлампия с Аккордеоном на поводке, продавщица живых носков расхохоталась и растаяла вместе с товаром. В окне показалась восьмая голова и спряталась, когда человек и собака выходили из подъезда. В небе кружились белые стрижи с оливковыми ветвями в клювах.
Аккордеон посмотрел в небо и спросил:
- О! А где ж голуби?
- Нет более голубей, - вздохнула сидящая тут же на лавочке бабушка Завалинка, - усе у дальния краи полятели, да… Не хочем тута вот тусить, грят, не тусовщики мы… А стрижам-та пофиг…
На берегу реки Кудрявой, куда пришли Евлампий с Аккордеоном, пахло мокрыми женскими волосами и водорослями. Возле берега, распевая матерные частушки, резвились пьяные русалки. Аккордеон, увидев их, гавкнул и похабные девки, испугавшись, нырнули в воду.
Стояла ночь подобием агата. Куда-то шла красавица Агата. Её догнал на велосипеде профессор Почечуев в соломенной шляпе и ущипнул за руку.
- Агатка, гы-гы, пойдём, а?
- Куды? – не поняла Агата.
- Ко мне домой! Раков ловить будем!
- Каких ещё раков? – не поняла Агата.
- А с во-от та-аким но-осом!  -  сказал Почечуев и вдруг захрюкал. У дороги стояли Евлампий с Аккордеоном. Почечуев, увидев человека и пса, резво крутанул педали и скрылся за поворотом. Агата пожала плечами и пошла домой, писать роман про раков, которые съели профессора Почечуева. Евлампий и Аккордеон догнали Агату. Та улыбнулась им как старым друзьям, и они пошли вместе в соседнюю деревню Светлое Будущее. Светлое Будущее было ещё во тьме. Солнце здесь вставало на час позже, чем в Тёмном Прошлом, родной деревне Евлампия. В ближайшем доме жила ведьма Бунтариха. Она славилась сволочным нравом и никому не давала проходу, требуя с каждого денег. Вобщем, деревенский рэкет.
Парень с девушкой и собакой подходили к пределам деревни, когда заметили накачанную фигуру бабки Бунтарихи. Та их и сама заметила, подошла вразвалочку и, сося сигарету, прогнусавила:
- Гони бабло, а то в табло!
- Ты на кого наезжаешь, старая? – рявкнул на бабку Аккордеон, - совсем страх потеряла? Видишь – путники мы, так ты нас сперва обогрей, накорми, в баньке выпари, спать уложи, тогда и бабло требуй!
- Wow! - взвыла бабка Бунтариха, - не признала я вас, касатики мои! Идите, идите себе лесом, лесом идите, там и выйдете куды спожелаете! – с этими словами она побежала задом в избу, становясь похожей на пианистку Кугельшрайбен.
А Евлампий с Агатой и верным псом Аккордеоном вошли в Светлое Будущее.
Светало. Сторож склада боеприпасов Дром Кнутославцев чифирил, когда наши путники постучались к нему в сторожку.
- Здорово, Дром, - сказал, входя, Евлампий, – куры у тебя доены?
- Здорово, Евлампий, - отвечал Дром, вставая из-за стола, - куры не доены, коровы не считаны, яйца не крадены, колобки не куплены, смыслы не смазаны…
При этих словах он достал открытую банку земляничного варенья, друзья сели и остограммились чифирём. Опосля чифиря стали смотреть телевизор. Шла передача «Кто кому что и куда», про коррупцию. Возле ведущей сидели два коррупционера – чиновник Ёлкин и чиновник Палкин. Ёлкин взял взятку в размере 300 тысяч рублей, а Палкин в размере 500 тысяч баксов. И теперь звучал вопрос: Насколько сильно они боятся того, что их посадят. Ёлкин не очень боялся, а Палкин так просто трясся и говорил о правах человека. Ну, у нас всегда те, кто много наворовал, говорят о правах человека. 

Под мерное воркование двух чиновников парень с девушкой и собакой и задремали. А Дром Кнутославцев пошёл рыть метро.  Дрому было уже под пятьдесят. Ещё на заре московской юности он задался вопросом: А почему бы не прорыть метро от Кнутославля до самых до окраин, скажем, до Идиотска?   
И, поселившись в глуши, он устроился на склад боеприпасов – чтобы тырить их, - и стал рыть в близлежащем лесу нору, которая должна была стать началом новой ветки Кнутославского метрополитена. Зачем ему были боеприпасы? Ну, во-первых Дром был пацифист, а во вторых – с их помощью прокладывать траншеи легче. 
Теперь же он взял лопату и пошёл рыть свою маленькую ветку метрополитена.
У каждого есть ветка своего метрополитена, который он роет всю жизнь. Роет сквозь года, сквозь встречи и расставания, сквозь творчество, сны и даже сквозь лежание на диване.
Ну а Дром с лопатою шёл местностью горбатою. Как обычно, Кнутославцев встречал на пути к норе разных людей. Проходил мимо него ничего не видя местный спившийся поэт-диссидент Курвощах. Был он маленький, с палочкой, с бутылочкой в кармане. Шёл и прикладывался к бутылочке. Посмотрел на него Дром, покачал головой и, затянувшись, дальше пошёл. Пробегала мимо него школота да босота провинциальная. Глядел Дром на них критически и шёл себе дальше.
И вошёл Дром Кнутославцев в бор сосновый, нашёл свою нору, уже трёхкилометровую, так что не нора, а целая галерея, и спустился вниз, рыть её.
Роет он роет, размышляет о жизни, курит, чифирь из фляжки прихлёбывает.
И услышал он голос, как бы  из подземелья:
- Эй, а рыть дальше нельзя!
- А ты кто? – стал озираться Дром.
- Писец я. Причём полный. Будешь дальше рыть – обвал сделаю!
- А ну покажись! – рассердился Дром.
- А не боишься?
- Нет!
- Ну, тогда – смотри!
И увидел Дром гнома, светящегося голубым светом.
-  Ну и что ты можешь мне сделать? – скептически спрашивает Кнутославцев, опершись на лопату.
- Это не я тебе сделаю, дурачок,  это ты сам себе сделаешь. Впереди – Ока. Ещё несколько раз копнёшь,  и тебя затопит.
-  А и вправду? –  ухмыльнулся  Дром, - где ж теперь копать?
-  Нигде не копай! – велел Писец. Выбирайся-ка ты, мужик,  отсюда и иди домой, там твои гости тебя заждались.

И пошёл Дром в дом. А там его сосед Дерюгин поджидает. В руке пузырь самогона, говорит:
- Дромушка, я тут тебя поджидаю… Выпить не с кем…
— Отстань! — говорит Дром, — не хочу я бухать с тобой!
—Ах так! — закричал пронзительно сосед Дерюгин и убежал в комнату. Заперся там и было слышно, как он рыдает. Потом затих. Раздался крик и оборвался где-то внизу.
Чуя недоброе, Кнутославцев сбежал вниз и увидел своего соседа лежащего на асфальте с разбитой головой. Рядом стоял соседов призрак и грозил Дрому кулаком.
—Ахти! Упал! Расшибси! — заверещала какая-то бабка, Дром признал в ней тётку поэта-диссидента Курвощаха, старую Перечницыну. Она несла таз с мокрым бельём и выронила его на асфальт. Тут же подхватила и побежала делиться новостями с племянником.

На следующий день Дром встретился с Курвощах.
- А ведь это ты Дерюгина столкнул, я знаю! – погрозил пальчиком тот, - вот донесу на тебя в полицию!
- Не сталкивал я его! – отвечал Дром, - всё уже проверено! Дерюгин сам выбросился!
- Нальёшь стакан – не донесу! – стал издеваться Курвощах.
- Да чтоб у тебя язык отсох! – пожелал Дром и врезал Курвощаху складной клюшкой по голове.
Тот онемел, изумился этому, испугался и побежал домой, знаками старой Перечницыной жаловаться.
- Так енто тя Дром заколдовал?! – воскликнула старая Перечницына, эмоционально всплёскивая руками, - ай, бедненькай! Как же ты теперь будешь Идиотским Бабским Литературным Объединением (ИБЛО) руководить?! Придётся замену табе искать…

На следующий день Курвощах остался дома, бухать, а старая Перечницына пришла в ИБЛО.
- Девочки, - сказала она таким же старым кошёлкам, - Курвощах занемог, у него куриная немота, так кукарекать, как прежде, он уже не может, поскольку допился, касатик. Придётся вам выбирать нового руководителя, - сказала и отправилась к Дрому, просить, чтоб заклятие снял.
Дром ходил из угла в угол после чифиря с циклой и читал наизусть стихи. Все, какие знал. Периодически в окно Дрома стучался призрак погибшего Дерюгина и просил открыть. Жалостливый Дром крепился и не открывал. Но тут постучали в дверь. Дром вспомнил альтернативно мыслящую женщину лёгкого поведения и подошёл к двери.
- Что надо?
- Дром, это я, старая Перечницына, - раздалось из-за двери, - открой, поговорить надо!
- Ты там одна?
- Нет, со мной Курвощах.
- Ну, вот с ним и поговори!
- Ты ж его заколдовал, падлюка! Открой дверь, я сказала! Расколдуй моего племянника!
- Ты сдурела? Какой я тебе колдун?!
Тут проснулся очередной сосед Дрома, таджик Забег Алабаев.
- Здорово, Курвощах! Есть папироса?
- Здорово, - раздался сиплый голос Курвощаха, - папирос нет.
- Жаль, брат, очень жаль…
- Брат ты мне… - вздохнул Курвощах.
- Да он у тебя разговаривает! – услышал этот диалог Дром, - а ну пошли отсюда! – Дром выскочил из комнаты с веником в руке и выгнал тётку с племянником.
- Что ж ты падло не разговаривал! – накинулась старая Перечницына на Курвощаха.
- Да я бухой был, лыка не вязал! А теперь вот протрезвел! А будешь ругаться – это станет твоим последним мяу, поняла, тётя! – рявкнул на старую Перечницыну Курвощах и быстрее зашагал.

Евлампий давно уже вернулся домой и теперь они с аккордеоном сидели за столом и ужинали, когда к ним постучали. Как всегда, человек и пёс не обратили на это внимания, если бы не визг соседки Кугельшрайбен:
- К кому пришли?! С какой целью?! У нас усё уплочено, а что лужа у подъезду, так то не мы, то Барак Обама! В Африку ехал и лужу наделал, да!
Евлампий открыл дверь и увидел двух бритых баб.
- Здравствуйте! – поздоровались те, - мы пришли к вам проповедовать идеи трансглюкирования! Скоро на Земле настанет Трындец и мы призываем землян покинуть Землю и переселиться на планету Йок, где правит великая богиня Нийя!
Тут Евлампий незаметно щёлкнул пальцами и баба заговорила по-другому:
- Мы представители одной из тоталитарных сект, мошенники, и пришли забрать у вас квартиру и деньги, а взамен послушайте лекцию о том, какие мы обе просветлённые,-
-Ага! – подтвердила другая, - такие просветлённые, что аж прозрачные!
- И вы нам отдадите квартиру и бабло, идёт?
Тут в разговор встрял Аккордеон.
- А ну-ка спойте манифест Трансглюкирования!
- Вау! Говорящая собачка! – умилилась одна лысая баба.
- Почему именно спеть? – изумилась другая лысая.
- Потому что лысые бабы обычно поют! – ответил за Аккордеона Евлампий.
- Тогда давайте музыку! – тряхнула лысиной одна из баб. И они запели на несуразный мотив:

Вибрация энергий вибрирует энергетически,
выбрасывая шлаки из серебряной трубы
по методу ряда русского фэн-шуя!

Евлампий и соседка Кугельшрайбен взяли в руки кастрюли, пёс начал подвывать:

И понеслась…

- Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух!

Экстрасенсорная разведка
над трансреальными элементами
катапультирует инверсионные шлаки!

- Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух!
 
Шизоидальный бред низких частот
следует перевести как семантический ряд
области тазобедренной галактики созвездия Пуруши.

Пуруши! Пуруши! Пуруши!

- Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух! Вау Вау! Вау Бух!

Вскоре сбежался весь этаж посмотреть на этот дурдом, а то и поучаствовать в нём. Выкрикивая всё, что приходит в голову, жители бесновались как могли…

Но тут в дверь настойчиво постучали. Когда Евлампий открыл, каждый увидел то, чего больше всего боялся. Пёс Аккордеон – ветеринара, сектантки  - известного борца с сектами Лиона Двойрина, Евлампий – чёрного мага, по своместительству завмага, Троскотоса, у которого он брал продукты в долг за неимением денег…
На самом деле это всего лишь была бабушка Жуть со своей свитой: мальчиком Пеночкиным, Семикорытным мужиком и Ёжиком Трындёжиком.
- Всем встать в круг! – скомандовал мальчик Пеночкин, доставая из ниоткуда здоровенную базуку, - Встать в круг и слушать мою команду! Кто здесь лысые сектантки, покажись!
Лысые певицы вышли вперёд и, виновато наклонив головы предстали перед Пеночкиным.
- Мы здесь лысые! Стреляй в нас! Встретишь Будду – убей Будду!
- Будду, говорите?, - переспросил, посмеиваясь, въезжающий на быке Бре-Цзы, - ну-ну… Из вас буддисты как из собачьего хвоста сито. Сразу видно, постсоветских интеллигенток.
Видя, что их разоблачили, дамы стянули  с себя накладные лысины и зарыдали:
- Мы больше так не будем! Дяденьки-тётеньки, мы снова в институт пойдём и перестанем лекции прогуливать, простите нас!

— Время простит, - отозвалась бабушка. А сейчас пора на кладбище, Глашенька, — тебя ведь Глашей зовут?
—Да… — растерянно протянула та, — а откуда вы нас знаете?
—Как не знать! Я ж вас обеих каждую ночь вижу на кладбище, вы там кагор пьёте, прямо на могилках с парнями сношаетесь, а потом всюду бутылки пустые валяются. Трупы неопознанные, осколки битых НЛО повсюду…
—НЛО это не мы, не мы! — заплакала другая сектантка, — это ребятишки-орказачки с рогатками балуются!
—Да! С ними и Захарка, сын Мишки Лохматова! Говорит:
—Пока из кладбища нормальную обитель теней не сделаю, не успокоюсь!
—Это лысенький такой? — усмехнулась бабушка Жуть, — ну, я его знаю. Это же он придумал пить горячую водку из ботинок…
—А мы просто смирные… Ничего никому не делаем…

—Ну что ж, вот и прекрасно, — снова улыбнулась добрая бабушка Жуть, доставая волшебную косу из складок плаща, — быть вам, крошки, кладбищенскими тенями и жить в склепе!
Взмахнула старая косой, и растаяли обе сектантки, и переселились в склеп на кладбище…
 И там, сидя средь могил, хлебнула водочки-палёночки и поведала бабушка Жуть девушкам историю из своей бурной абсурдной молодости, ещё до того, как померла и оказалась в Гиперборее…