Долбасы

Тем временем занималось утро. Чем же оно занималось? Да, как всегда — бредом.
На аэродром Мордора спланировал самолёт с бежавшим ниоткуда Прапорщиком. Про него так и говорили:
— Долбасы, съешь колбасы!
Да, прапорщика звали Долбасы. У Долбасы были длинные усы и власы. Он распевал гласы про сидящего на четыре полосы.

На аэродроме его уже встречали. Рота солдат собиралась отдать ему честь. Но Долбасы это было не нужно: у всех честь не отнимешь. Потому, сойдя с трапа, он показал кому надо масонский знак, на что получил в глаз — это тоже был масонский знак. С фингалом под глазом Долбасы пошёл по аэродрому и каждому встречному показывал масонский знак: третий палец правой руки. И тот отвечал тоже по-масонски: бил Долбасы по морде. С распухшей мордой Долбасы дошёл до аэровокзала, где его встретили двое провожающих. Они продали ему два букета цветов, и тот возложил их к памятнику неизвестному пассажиру. Тут подъехал кортеж, в составе трёх мотоциклистов и одного автозака.

Долбасы, как почётному гостю, заломили назад руки, надели золотые наручники и ударили демократизатором по голове, после чего тот получил просветление и на время вошёл во врата Нирваны.

Перед Долбасы предстала избушка на курьих ножках. Из неё вышел Дедок—с—локоток и предложил обмен валюты.
Долбасы достал два тугрика:
—Это всё, что у меня есть!
—Не густо, — покачал головой Дедок—с локоток, — но поправимо!

Не успел Долбасы понять, почему поправимо, как вернулся из Нирваны. Он ехал в автозаке по улице, видел толпы народа. Те бежали вслед за ним и чему-то радовались.
Вскоре Долбасы привезли в участок. Он предстал перед старостой полицаев.
—Тебя как дражнют? – спросил староста Белый Мор, расстёгивая наручники, закуривая и прищуриваясь от дыма.
—Кто дражнит, тот знает, — насупился Долбасы, — а большего я вам, полицаям, ничего не скажу! Потому что не знаю. И вообще – я хочу к маме, на ручки, домой! – вдруг сдали у Долбасы нервы и он попытался выпрыгнуть в окно.
—Тише, туя утешит! – отреагировал Вошедший Поэт, растворяясь в воздухе.
—Кто это был? — не понял Долбасы.
—Где? – не понял охранник.
—Ладно, — махнул рукой Долбасы, — разберёмся.
Тут вошёл Дмитрий Лазаревич Кедорламеор. Старшой.
—Прошу садиться, — произнёс он голосом, не терпящем возражений.
Долбасы сел. В ту же секунду вскочил и бросился на Старшого, но ударом резинового кулака был отброшен к стене.
—Не надо драться… — попросил Долбасы, — я всё скажу.
—Говори! — потребовал Кедорламеор.
—Я говорю, ты говоришь, он говорит.
—Мы говорим, вы говорите, они говорят, — согласился Кедорламеор, вынимая пистолет.
—Дяденька, я прилетел ниоткуда, только сегодня, я не знаю здешнего раскладу, падлой буду! — упал на колени Долбасы, — я даже не знаю, что мне шьют!
—А тебе уже сшили! — крикнул Кедорламеор, протягивая новенькую тюремную робу, — ты будешь сидеть в одной камере с Янеком Шапкинсоном.
—С самим Янеком?! – обрадовался Долбасы, — а долго?
—Я думаю, пожизненно.
—Но за что же?
—Было бы за что, вообще убили бы. Так что радуйся, тварь! Увести его!
Двое конвойных подхватили потерявшего сознание Долбасы, выволокли в ближайшие кусты да там и оставили до следующего утра.

Утром рано проснулся Долбасы и сразу захотел колбасы. Посмотрел вокруг себя – одно зэчьё. Столпились вокруг Долбасы, фиксами сверкают, ржут, копытом бьют…
— Кто тут у вас Акимака-ка? – спрашивает Долбасы.
—Я, — говорит один, — Акимака-ка, — а ты кто?
— А я, — отвечает Долбасы, — Акимартыш-ка.
— Давай с тобой дружить!
— Давай!
И полезли они на дерево эпсилон, разговаривать с мохнатыми эпиорнисами. А среди эпиорнисов были два друга: Ёжикъ Трындёжикъ и Семикорытный Мужик. Они сидели на ветке и хрустели бататовыми чипсами.
Да—да, снова появились два другана. Ну, после мухоморов ещё не то появляется… Например, однажды, после грибного трипа к нам — мне и мне — пришла трёхголовая тыщерица. Говорит:
— Щерица!
—Не понял?! Ты — щерица?
—Я! Щерица!
—На кого ты щеришься?
—Консерва! Моря не видала! — презрительно ответила Медуза Горкома и сплюнула сквозь передние зубы, растворяясь в воздухе.

Смеркалось. Вставало солнце. Сквозь асфальт пробивался искусственный снег. Он был сладким, как вата, и рос хреновато. Рос хрен, пущали газ. Хрен превращался в борщевик и дружил со свёклой.

Но тут показался Долбасы с батоном колбасы. Он только что приехал из заключения и раздавал налево и направо интервью, которое никто не хотел брать.
Семикорытный мужик и говорит Ёжику Трындёжику:
—Погнали брать Зимний!
—Долбасы воскресить надо.
—Мы ещё мухоморов поедим, он сам придёт.
И точно: Идёт! Кузьмич идёт! Кузьмич идёт!
—Как нам взять Зимний?! Как?!
—Батеньки! – сказал Кузьмич, —Братья и сёстры! Есть у революции начало, нет у революции конца! К вам обращаюсь я, друзья мои! Революция это вам не ишака завести, это – Уууууууууу!...

И все обрадовались, стали бить одну ладонь о другую, кричать, свистеть и издавать прочие звуки.
Ну, Ёжикъ и Мужик видят — они здесь лишние. Взяли и снова исчезли. А мы, вдвоём со мной и мной, пошли сидеть по домам.
Тем временем Долбасы залез на трибуну своего Тадж-Нахала и произнёс пламенную речь.
— Что такое кондитерская сласть? В чем заключается сущность этой новой сласти, которой не хотят или не могут понять ещё в большинстве магазинов? Сущность её, привлекающая к себе покупателей каждого магазина все больше и больше, состоит в том, что прежде производством управляли так или иначе рогатые или купи-туристы, а теперь в первый раз управляют производством, притом в стрессовом состоянии, как раз те кассы, которых купи-туризм развлекал. Даже в самой демоно-кретиническом, даже в самом разводном бублике, пока остаётся холопство капитула, пока свинья остаётся в честной луже, производством всегда управляет небольшое нетрадиционное меньшинство, взятое на девять десятых из носатых или из рогатых!

Снова все захлопали и заулюлюкали, а Долбасы поклонился, сорвал овации и никому не отдал. У него просили поделиться овациями, а он не хотел. Вот ведь какой.

В город входил отряд свинопетухов. Спереди это были свиньи, имели свиные головы и ноги, но во всём остальном — типичные петухи. И даже кукарекали по—особенному:
—Хрю—ка—хрю—ку!!! — прокричал свинопетух, взлетая на забор и хлопая метровыми крыльями.

Долбасы сошёл с трибуны Тадж-Нахала, хотел лечь вовнутрь наркофага, а там уже он лежит. Место занято. Долбасы лежит на месте Долбасы.
—Не понял! – сказал вождь, — С каких пор я мешаю самому себе?
—А кто ты такой – рявкнул лежачий Долбасы на Долбасы стоячего, — чтобы лежать на месте Долбасы?! Сотни Долбасы претендовали на право полежать в Тадж-Нахале и только я один выиграл, что непонятно?!
Тут стоячий Долбасы вынул бафомёт и расстрелял стеклянную коробку наркофага. Тогда Долбасы лежачий вынул мобильник и позвонил Медузе Горкома:
—Петропалыч, наших бьют!
Медуза Горкома хлопнула щупальцами и тут же организовалась агитбригада за трёхлетку в десять лет.
Их было семеро, у каждого в руке по ананасу и в другой руке по ножу. Одетые в одинаковую зелёную форму, они сидели на лавочке в парке и ели ананасы. Над ними торчал лозунг:

«СЪЕДИМ КАЖДЫЙ ПО АНАНАСУ
В ЧЕСТЬ ТРЁХЛЕТКИ В ДЕСЯТЬ ЛЕТ!»

Прохожие их хвалили, подбадривали, рябчиков и шампанское предлагали, но семеро смелых не обращали внимания на злопыхателей, они героически уплетали каждый свой ананас.
Съев ананасы, они стали есть бананы. Героически доставали из ушей и жевали.

Тем временем из Тадж-Нахала Долбасы вышел Долбасы. В его руке был бафомёт. Он выстрелил в воздух холостыми и тем привлёк внимания стоящих в очередь купи—туристов. Те сгрудились вокруг него, Долбасы подозвал пролетающий в небе сапог и взобрался на него.
—Братва! Я покидаю вас, патлатым буду! Заодно забираю с собой другого Долбасы, а то он оставит вас без колбасы!
И оба Долбасы исчезли из поля зрения, потом из поля обоняния и осязания… От него остался один лишь идиотский смех, но и тот таял… Таял… Таял… И растаял. А в Тадж-Нахале сидели Ёжикъ Трындёжикъ и Семикорытный мужик. Они играли в карты. Третьим по счёту был Индюк. Он прилётел из Индии и его звали Манамана Кутупуту. И вот они сидели втроём в пустом стеклянном наркофаге и играли в карты. Мимо них проходил народ и смотрел на это. Перформанс назывался «Долбасы в Заливном».

И кто проигрывал, то бежал за бутылкой. Так все трое сидели и квасили. Ёжикъ Трындёжикъ в малиновом свитере, колючки сквозь ткань, мужик по фамилии Семикорытный и индюк Манамана Кутупуту. Иногда Кутупуту вскакивал и прыгал на одном месте, выкрикивая:

Бизнесвумен! Бизнесвумен!
Вумен—вумен! Бизнес—бизнес!
Гарри Трумэн! Гарри Трумэн!
Трумэн—Трумэн! Гарри—Гарри!

Тогда Семикорытный начинал бить в бубен, а Трындёжикъ травил анекдоты за жизнь.  Казалось, погружаться в иномирье безумия далее некуда, но тут в стенки постучали. Соседи пришли с работы и легли спать. Все вместе. Со всех сторон. И тогда на Трындёжика и Семикорытного стали наступать их сны. Слева появился Лысый Попрыгунчик. Он нападал на Ёжика, кололся об его иглы, отскакивал и снова нападал. Ему на помощь пришёл Кучерявый Очкарик. Очкарик выстроил демоническую армию и двинул их на врага. После того, как Ёжикъ с помощью НДВ (народной дубины войны) отогнал лярв, Кучерявый выстроил их и аннигилировал каждую шестую за трусость. Тогда те смелее пошли на приступ. И опять Ёжикъ их отогнал В общем, сам же Кучерявый Очкарик всех своих лярв и аннигилировал.