Ганс Зайац

Вот однажды на крыльцо своего дома вышел некто Ганс Зайац, чтобы произвести чесательные движения  тестикуллеров. Засунув руку в карман, он вынул оттуда большой круглый предмет, в коем узнал тестикуллер Главы города Пфальц-на-Шпрее, Йозефа Страусса.
— Странно, — сказал сам себе Ганс Зайац, — откуда у меня тестикуллер уважаемого герра Страусса? И где тогда мой тестикуллер? Ведь без тестикуллеров у меня не будет никакого счастья в личной жизни!
И герр Зайац стал искать свои тестикуллеры под крыльцом, где и обрёл их. После чего отправился к герру Страуссу, неся ему его тестикуллер, сказав жене, будто пошёл за пивом, в бар «Доннерветтер».
Надеясь на долгое пребывание мужа в баре, Амалия Зайац позвала студиозуса Михеля Вольфа, который стал её целовать и ласкать.
Йозефа Страусса не оказалось дома и герр Ганс передал слуге Главы свёрток с тестикуллером для хозяина, и, передумав заходить в бар «Доннерветтер», отправился домой.
Войдя в прихожую, Ганс услышал непонятные звуки, доносящиеся из комнаты, и, схватив лежащий тут же топор, подкрался к двери. Заглянув в замочную скважину, Зайац узрел, как негодный студиозус Михель Вольф ласкает его жену. Тогда герр Зайац ворвался в комнату и нанёс удары топором сначала по изменщице жене, потом по её любовнику. И когда они упали на пол, Ганс, умывая руки под краном, решил-таки пойти за пивом в бар «Доннерветтер».
Идя вдоль по штрассе, Зайац раскланивался со знакомыми. Некоторые спрашивали, как здоровье его жены, на что он отвечал, что ей уже лучше.
Тем временем Амалия и Михель промывали свои страшные раны, чтобы пойти на кладбище и там лечь в одну могилу. Их отговаривали: мол, куда, на ночь глядя, ещё дикие вивисекторы поймают, на органы разберут, но Амалия не слушала их. Они вдвоём со студиозусом, одевшись в саваны, ждали катафалк.
Вскоре позвонили в дверь и мужчина средних лет вошёл и сказал, слегка заикаясь:
— Позвольте преставиться. Я ваш друг-г, Рихард Саргг. Меня прислали за двумя мертвецами: герром студиозусом Михелем Вольфом и фрау домработницей Амалией Зайац. Могу я видеть таковых?
— Натюрлих, я-я! — отозвалась Амалия, сложив губки бантиком,  — Я — Амалия, а вот это Михель. Нас обоих зарубил топором мой муж, Ганс Зайац. Вы отвезёте нас на кладбище?
— О, да! Я отвезу вас на кладбище! — воскликнул Рихард Саргг, обнимая посиневший труп Амалии, делая с ней круг вальса по комнате.
И вот оба трупа в сопровождении старины Рихарда вышли на улицу, легли в приготовленные гробы и Саргг хлестнул, любя, своих чёрных, клыкастых лошадей. Те взревели и помчались к месту последнего покоя.
Ганс Зайац подходил к дому и видел, как его жена с любовником ложатся в катафалк.
— Ауфвидерзейн, майн либен… — прошептали его губы.
— Мы ещё встретимся, муж мой! — подумала в ответ Амалия Зайац, — я тебя запомнила!
— Ну, я тебя тоже никогда не забуду… — усмехнулся Ганс, нежно лаская обойму с серебряными пулями.
Тем временем, к дому Зайаца подходил Почётный бюргер города Пфальц-на-Шпрее.
— Добрый день, герр Зайац, — сказал, входя доктор Йозеф Страусс, — мне передали ваш свёрток с моим тестикуллером и теперь я хотел бы знать, где второй? Он, видите ли, был золотым и мне очень дорог… И ещё: Скажите, будь ласка, куда вы отправили трупы вашей жены и её любовника? 
— Здравствуйте, герр Страусс, — поздоровался Ганс Зайац, — я отвечу вам на все ваши вопросы, только сядьте и давайте выпьем шнапсу, по–нашему, по-немецки…
Оба герра сели за обеденный стол и тяпнули по рюмахе шнапсу.
— Теперь слушайте сюда, уважаемый партайгеноссе,— начал речь Ганс Зайац. — Сегодня утром, выйдя на крыльцо, я хотел помассажировать свои тестикуллеры, но, засунув руку в карман, я обнаружил там ваш. Он был только один, тот самый, который я вам и передал. Второй тестикуллер, очевидно,  у какой-нибудь другой фрау. Не к одной же моей жене вы ходите по ночам. Теперь о том, на какое кладбище уехали мёртвые моя жена и её негодный любовник, студиозус Михель Вольф. Очевидно, это известное в нашем городе лютеранское кладбище, где собираются немецкие бомжи, растоптанные городом. То есть «Майнехаймат». Где там искать мою жену с её любовником я не знаю, да и вам, уважаемый герр, не советую, поскольку, сами понимаете, там полно нечисти. Одни клещи чего стоят. А кладбищенские собаки, этот бич местных деревень Шмутцигесдорф и Штинкендесдорф! Страшные чудовища, ростом с телёнка, они нападают на представителей любой администрации и тащат их в ад, где, впрочем, им самое место…
Потому, уважаемый герр Почётный бюргер, вам придётся поискать себе другую любовницу среди наших замужних и незамужних фрау. И смею советовать, будьте осторожны, не то Рихард Саргг и за вами может приехать…
— Мы поняли друг друга, — отвечал, пьяно улыбаясь герр Страусс. — И всё же, я одного понять не могу, как мой тестикуллер оказался в ваших штанах?
— А штаны-то на мне ваши, дорогой герр, — отвечал, внутренне хохоча, Ганс Зайац. — Вы же позавчера голым ускакали от меня огородами, когда я накрыл вас обоих с Амалией, помните? Но я штанов не отдам — это мой трофей.
— На этом и порешим, — кивнул доктор Йозеф Страусс и стал собираться домой.
 Выпроводив гостя, герр Зайац лёг и заснул после хлопотливого дня.

Когда катафалк Рихарда Саргга примчался в скорбную обитель, ему навстречу вышли Семикорытный, Трындёжъ и Пеночкин с бабушкой Жутью. Больше других радовался Пеночкин:
— Новеньких дохленьких привезли! Ура!
Иронически снисходительно посматривала на него бабушка Жуть, а Ёжъ с Мужиком сразу принялись за дело — вывели покойников из катафалка и проводили к свежевыкопанным могилам.
И тут заартачился Михель Вольф:
— Мне нельзя в землю! Мне нужна Луна! Я по ночам на неё вою!
— Друзья! — подала тут голос Амалия Зайац, — покойники могут падать в обморок?
— Вообще, это им не свойственно, — задумчиво сказал Семикорытный, — по крайней мере, я ещё ни разу такого не видел.
— Да? Ну, тогда я буду первой… — ответила фрау Зайац и рухнула на мягкую кучу земли.
— Ну и клиентура пошла… — проворчал Ёжикъ Трындёжикъ.
— Та-ак, кому это здесь нужна Луна?! — зловеще проговорил распрягший коней Рихард Саргг. — Тебе, молодой засранец? А по заднице не хочешь?! — и он щёлкнул чудовищным кнутом.
Присмиревший Михель, сверкая волчьими голодными глазами, побрёл к могиле.
— Тут, фрау, обмороками не возьмёшь, — усмехнулся Рихард, — на кладбище либо тебя пугают, либо ты пугаешь, третьего не дано!
Когда разобрались с покойниками, бабушка Жуть сказала Пеночкину:
— Ты, внучок, лучше всех нас считать умеешь, тебе и карты в руки. Сочини график выхода из могилы Михеля, а то у нас оборотней и так больше, чем полнолуний в году. Так чтоб не было между ними грызни…
— Хорошо, бабушка, — отвечал Пеночкин. — А ты обрати внимание на Амалию, у неё красивый голос, она может петь в нашем хоре.
— Прямо не кладбище, а дворец культуры какой-то… — проворчал Ёжикъ Трындёжикъ.
— А почему бы и нет? — усмехнулся Семикорытный. — Литературного объединения не хватает. Будем ждать, когда графоман Савостьян Блеватко крякнет. Нужно же кому-то этим объединением командовать…

Амалия Зайац вылезла из могилы и решила прогуляться к бабушке Жуть. Та была у себя дома, в подвале, и шила новенький чёрный саван.
Зайац робко поскреблась и проползла в приоткрытую дверь.
— Что это вы, милочка? — Недовольно сморщилась Жуть. — Вам не лежится в гробу? Может, черви слишком зубастые?
— Нет, Ваше Страхолюдство — отвечала Амалия, черви нормальные, только соскучилась я, в яме лёжучи, мысли меня стали одолевать всякие…
— Мысли? С вашим пэтэушным образованием? Не смешите. Лучше сразу выкладывайте, чего хотели.
— Да вот, повидаться с Гансом, муженьком-душегубцем, хотела. Можно ли?
— А чего ж? Можно! — позволила бабушка Жуть. — Когда вас выпустить и кого в провожатые дать?
— А дайте мне в спутницы бабу Дусю. Поедем мы с ней, будто две старьевщицы за тряпками в город. Да и к Гансу зайдём, посмотрим на окаянного.
Вывела тут бабушка Жуть из закутка барашка Грындындын, кликнула старую обезьяну бабу Дусю, та и пришла. Обрадовались две кошёлки, Амалия и Дуся, поцеловались…
Поцеловались, я сказал! Вот так! Теперь дружно сели на барана и — поехали!
     Ехали на барашке Грындындын мёртвая Амалия Зайац и призрачная баба Дуся: Грындындын! Грындындын! Грындындын!
Вдруг им навстречу Бородатый Динозавр Кх… вместе с диплодоками показался.
— Тээкс, куда путь держим? — поинтересовались они.
— Дык куда… В город, едрить его удод… — отвечала Амалия.
— Нонеча дороги платные, — подмигнул Бородатый Динозавр, — бабло давайте, один обол за каждую!
— Ты, милок, чешуйки свои золотые поскреби, — говорит ему Амалия, — будет тебе и бабло…
— Ах ты ж курва! Лярва! Пся крев! — зарычал Бородатый Динозавр.
— Смотрю вот я на тебя, — говорит Динозавру баба Дуся, — и думаю: Динозавр ты, али козёл?
— Ты кого козлом назвала?! — рявкнул тут один из диплодоков.
Тут баба Дуся хлебнула рому из фляжки, что всегда носила в кармане и прокукарекала петухом:
— Ку-ка-ре-ку!
Моментально Бородатый Динозавр и диплодоки растворились в воздухе, а две кошёлки на барашке Грындындын поехали дальше:
— Грындындын! Грындындын! Грындындын!

Впереди показалась фигура идущего синего быка, на нём, покачиваясь, сидел мудрец Бре-Цзы, а рядышком лежали три его труда:
«Алая змея», «Цели? На!» и «Воз рождения». Увидев двух кошёлок, едущих на баране, Бре-Цзы спустился с быка, помогая себе бровями, подошёл к бабам и сладко каждую обнял и поцеловал.
Те узнали мудреца:
— Здравствуйте, наш дорогой Ли Бре-Цзы!
— Здравствуйте, товарищи женщины!
—Прокати нас, Бре-Цзы на быке!
—А чего ж! Поехали!
Вот сели бабы на быка рядом с Бре-Цзы и барашка Грындындын с собой посадили. Едут все вчетвером, речь Бре-Цзы слушают:

— Я расскажу вам, бабоньки, о том, что есть Гыбырыдыстын и что есть Нытсыдырыбыг.
Гыбырыдыстын это… — и Бре-Цзы погрузился в молчание. И женщины погрузились в молчание. И тогда вдруг заговорил барашек Грындындын:
— Я животное, конечно, довольно упрямое, тупое, скотина мелкая, в общем. Конечно, я не знаю, что такое Гыбырыдыстын, и заговорил лишь потому, что люди наконец-то заткнулись. Но скажу то, что считаю нужным. Слово Гыбырыдыстын ничего не значит, то есть, значит лишь самоё себя, те самые буквы, которыми написано. И этим оно прекрасно. Хорошо всё, что имеет имя. Интересно то, что не имеет имени. Но поистине свободно не имеющее ничего, кроме имени, потому что является проявлением чистой свободы. Любая абстракция есть Гыбырыдыстын. Любая ненужность есть Гыбырыдыстын. Но что такое тогда Нытсыдырыбыг? Это то, что противоположно Гыбырыдыстыну. Я закончил. 
Барашку долго аплодировали и тут вдруг выступил невесть откуда взявшийся фараон Хамон Скуластый, и говорит:
— Недавно я видел сон и хотел бы, чтоб его расшифровали. Кто его правильно расшифрует, тому я подарю ментовскую дубинку, а чья расшифровка мне не зайдёт, тот получит этой дубинкой по башке. Ну что, есть смелый?
— Говори! — велел мальчик Пеночкин.
— Мне приснилось, будто  сижу я в комнате, в полнолуние. Вот из стены показалась чёрная нога. Она вылезала медленно и осторожно. Затем на её колене выросли козлиные рога. Нога увеличивалась в размере и вскоре на подходе показалась ещё одна, тоже с рогами. Следом пошла рука, которая что-то держала. Колено боднуло локоть и на пол упал глиняный сосуд в форме черепа. Он покатился по комнате, а в окне показалась смеющаяся голова негра, хотя у меня был 27 этаж. Дрожащими пальцами открыв окно, я схватил негра за ухо, не заметив, что меня самого кто-то схватил за ухо и тащит от окна. Я не отпускал ухо негра, тот истошно визжал, в унисон ему визжал и я. Неестественно изогнувшись, негр укусил меня белыми зубами за нос, я отпустил его ухо и тут же получил мощный удар в глаз. Это человек, вылезший из стены, двинул мне сапогом. Почему его голая нога оказалась в сапоге, я не понял. Мужик избивал меня ногами в сапогах, оставаясь при этом голым. Я смотрел сквозь боль на его вздувшиеся мышцы, и вдруг почувствовал, что держу нож. Снова завизжал негр и я ткнул ножом наугад вперёд. Избивавший меня гость из стены охнул и упал. Вместе с ним упал и я. Когда через десять минут я очнулся, то увидел, что держу в руках отрезанную голову негра, а голый в сапогах сидит в кресле, у него лошадиная голова с собачьей пастью, и он лает. Тут он увидел меня и поманил копытом. Я подполз к нему и вдруг, неожиданно для себя, впился зубами в его сапог, который оказался резиновым. Конеголовый отбросил меня пинком к стене и встал над головой негра, пристально глядя ей в глаза. Голова ожила, глаза завертелись, губы улыбнулись и длинные негритянские руки протянулись сквозь комнату, взяли голову и приставили к туловищу. Я, трясясь от страха, попытался пробраться к двери, но Конеголовый схватил меня за хвост и втянул обратно в комнату. Тут же подскочил негр с полицейской дубинкой и ударил меня по голове. Я отключился и увидел, как к дому спешат красные муравьи. Полчища муравьёв спешили к дому, во главе их Белый Лама и чёрным знаменем и надписью «Движение муравьёв».  Теперь разъясните мне мой сон!
— А что тут разъяснять? — пожал колючими плечами Ёжъ Трындёжъ, — на тебя было совершено покушение, под видом принуждения к участию во сне ужаса. Ты Федьку Крюкова видел?
— Нет, не видел…
— А он там был! Это ведь он материализовался из стены!  Теперь у него не только стальные лезвия на пальцах, но и козлиные рога на коленях!
— А на фига? — удивился Пеночкин.
— А это он в знак того, что его никто не поставит на колени, — усмехнулся Ёжъ, — роликов про зону насмотрелся…
— То есть, ты хочешь сказать, мои видения были наяву?!
—Да, гражданин фараон, именно наяву! — ответил Трындёж…
—Не зашло! — ответил Скуластый, и размахнулся резиновым демократизатором. Тут-то и появился перед ним Федька Крюков в собственном виде, с лезвиями на пальцах.
—Тебе потому и не зашло, что ты мусорок! — проговорил Федька и пошевелил лезвиями перед носом у фараона.
—Уйди, нечисть! — завизжал сновидец, размахивая демократизатором, как лопастью вертолёта, над головой.
—Я-то, может быть, и нечисть, только я не мусорок, и братву на бутылку не сажал! — тут он полоснул лезвиями по руке фараона и та упала на пол.
— Ну что, мусорок, понравилось? 
Однорукий Скуластый грохнулся на спину и затих. Через мгновение серая субстанция, коей была его душа, вышла из тела и, озираясь, забилась в угол. Тут же материализовался помощник бабушки Жуть, Анубис Ракукин, и увёл субстанцию в мир теней…