Нелюбовь

     Прикосновением пальца к изображению самолётика, Римма ставит телефон на ночь на авиа-режим, это привычка уже последнего года, казалось, все тревожные события позади, можно позволить себе отключиться от внешнего вторжения в её время сна. А их стало много, этих вторжений, она подписана на несколько чатов, информация и эмоции с которых сыплются круглые сутки, отключившись от них, женщина обеспечивала себе спокойный ночной отдых.
    Также спокойно для неё прошла и эта ночь, но очень тревожной она стала для её дочери Анны. Не сумев дозвониться до матери, всю тяжесть случившегося ей пришлось взять на себя. Телефонный звонок раздался только утром, когда Римма сняла блокировку на экране высветилось «Аня», в сердце кольнуло: «Так рано? Что–то здесь не то», по телу холодком прошлась тревога.
     - Мама, - произнесла дочь и замолчала, Римма почувствовала, как она пытается выговорить слово, но оно будто застревает в горле, спазмы мешают что-либо из себя выдавить.
     - Ну говори, что случилось, не молчи, - произнесла мать, уже готовая ко всему, что угодно.
     - Папа умер…, - сдавленно выдохнула дочь и тут же последовал всхлип, слышно было, как там, на другом конце связи, она пытается его задавить, не дать волю эмоциям, но это получается с трудом.
Боль, смешанная с чувством вины, полоснула Римму по сердцу, все её существо заныло и застонало: «Если бы не я, он бы мог жить, да и вообще, он мог бы жить просто потому, что он не так уж и стар. Ну, почему, уходят все близкие мне люди?». Свой отчаянный вопрос она посылала тому, кто всё знает, но почему –то раз за разом ставит её в критические ситуации. Уже знакомый ангельский голос, наполненный сочувствием и любовью, зазвучал в голове: «Дорогая моя, ты проходишь свой путь, он только твой, личный, он вот такой, необычно сложный, потери, это самый сложный путь, но он и становится обретением, поэтому возьми себя в руки и иди дальше, упорно иди, не сгибая головы, тебе больше ничего не остаётся».

     Аня зашла к отцу уже поздним вечером, возвращаясь с тренировки, он не отвечал на звонки, пришлось вызывать полицию, МЧС и вскрывать дверь. Он лежал лицом вниз в коридоре, уже совершенно белый, а это значит, что смерть наступила не сегодня…
       Когда Римма приехала, его тело уже увезли, дочка, осунувшаяся после страшной для неё ночи, машинально переставляла вещи, пытаясь навести в комнате порядок, потом попросила мать остаться, чтобы дождаться мастеров для ремонта дверного замка. Римма стала осматривать однокомнатную квартирку, в которой проживал её бывший муж: удобная мебель, порядок в шкафах, всё по полочкам, на видном месте фотографии дочек, в альбоме их общие свадебные фото, которые после развода он считал своей собственностью… В сердце защемило, боль смешалась с жалостью, чувством вины и невозможностью что-либо изменить…


     Они познакомились в очень трудный для неё период, Римма только что пережила крах личных отношений, разочарование в человеке, который оказался просто проходимцем. Разуверившись в себе (как можно было позволить себе так обмануться?), не сохранив ребёнка, она неожиданно для себя самой взяла отпуск зимой и направилась на горнолыжную турбазу в Приэльбрусье. Никогда не стоявшая на горных лыжах, она сама себе сказала: «Ну и пусть, слечу с горы в никуда, и все мои страдания прекратятся». Вот с таким настроением она поехала в горы, скорее, без всякого настроения, но в круговерти новых знакомств и ощущений, все печали ушли куда-то на задний план, они присутствовали, очень часто о себе напоминали, но не доминировали. Борец, оптимист и творец по натуре, она не могла позволить себе скатиться в тотальное отчаяние, к тому же какое-то внутреннее чутьё ей подсказывало, что предстоящий год станет переломным в её жизни.
      И всё же, очень опасная ситуация случилась, (сама же прописала сценарий!), летя на скорости с горы, Римма наткнулась на свою же палку. Сильный удар пришёлся как раз в солнечное сплетение, у девушки перехватило дыхание, на какой-то миг она потеряла сознание. Горнолыжники склонились над ней, пытаясь оказать помощь, она пришла в себя, понимая, что жива, дышать может, но с некоторым затруднением, виновато улыбнулась встревоженному инструктору. Экипировка, куртка, не дали палке проникнуть во внутренние органы и травмировать их, это был только удар, сильный удар под дых. Ангел очень постарался, чтобы не случилось более страшное, она летела на дерево, и это была единственная возможность её остановить: «Девочка, - шепнул он, - тебе рано к нам, всё только начинается».  К тому времени, мыслей насчёт «улететь в никуда», у неё уже не было, где-то внутри искорка жизни теплилась и давала шанс раздуть из неё пламя, даже при весьма плачевных последствиях своих ошибок. К тому же, компания складывалась очень весёлая, это отодвигало все её горести куда-то в сторону.
     Андрей со своей романтической бородкой выглядел загадочно, он поглядывал на Римму, склонив голову набок, немногословный, спокойный, не проявлял никакой активности. Активность проявлял инженер из Прибалтики, старше её, причём, уже строил далеко идущие планы, девушка себя в этих планах не находила, а потому серьёзно к интересу мужчины не относилась. Обхаживал её и опытный, известный своими подвигами покорения вершин альпинист, значительно старше её, он работал инструктором на турбазе. Его Римма воспринимала с уважением, слушала рассказы, рассматривала фотографии и статьи, которые он ей показывал, но тоже никак не отвечала на его чисто мужской интерес. Андрей наблюдал за этими приключениями девушки со стороны, свои симпатии не показывал, хотя какие-то знаки внимания проявлял, даже появилась совместная фотография на заснеженной горе возле горнолыжной трассы.
    Общение сложилось только на обратной дороге, когда они вместе ехали на автобусе в аэропорт. У Риммы очень устали ноги в сапогах, и её сосед добродушно предложил свои тапочки, девушка удивилась этому проявление заботы, что и стало той точкой отсчёта их общей истории. Поездка запомнилась и комичными ситуациями. Во время технической остановки подсели водители, видимо, с той же автоколонны, что и шофёр автобуса. Пока машина стояла на заправке, между ними шёл громкий разговор, в салоне темно, все пассажиры молчали, поэтому каждое слово звучало особенно отчётливо. Один из них рассказал о своих дорожных мытарствах:
     - Поехал с грузом, нужно было у нотариуса заверить подпись на накладной, приезжаю, нотариуса нет. Нашёл его, а у того палец сломан, в Грузии была большая драка, там его и покалечили, говорю ему: «Пиши». Он: «Не могу, палец болит». Заставил всё-таки его поставить подпись левой рукой, приезжаю, говорят, не его подпись, заверяй. Объясняю, не понимают, так ни с чем и уехал.
     Римма слушала разговор, переглядываясь с Андреем и смеялась, судя по лицам пассажиров, им тоже было весело от этого рассказа.

     Римма и Андрей жили в разных городах, какое-то время они переписывались, однажды он прислал ей посылку с гостинцами, потом приехал, и отношения обрели какую-то устойчивость и перспективу. Андрей вызывал у неё доверие своей бесхитростностью, сдержанностью, закрытостью, которая ею воспринималась как загадочность. Короче, что-то напридумывала себе, как всякая романтическая девушка и с надеждой ждала подтверждения своим придумкам. Писал он редко и как-то куцо, но и этих весточек она ждала, они были ей нужны, как некая опора, которой в жизни не хватало, как ниточка, взявшись за которую, она могла бы вытащить себя из бездны, в которую периодически проваливалась… Она часто теряла самообладание, нервничала, давали о себе знать незажившие раны прошлой истории отношений. Плохо спала, снилась всякая ерунда, просыпалась наэлектризованной, с тревогой в душе по поводу того, что было, и что её ждёт впереди, не могла сосредоточиться и на работе.
     Римма тележурналист, обычно увлечённая своим делом, никак не могла взяться за очередной сценарий сюжета, находила какие-то причины, отвлекалась на разговоры. Часто срывалась домой, с тайной надеждой заглядывала в почтовый ящик, ликовала, если обнаруживала белый конвертик, подписанный почерком Андрея, особенно радуясь его намерениям приехать. Этой встречи она ждала, как подтверждения, что на этот раз всё серьёзно и по-настоящему.
     Августовское солнце жарило неимоверно, Римма прохаживалась по перрону в ожидании поезда, ноги чувствовали раскалённый асфальт через тонкие подошвы босоножек.  Она по-настоящему радовалась предстоящей встрече, хотя чувствовала какой-то сбой в организме, что-то там нарушилось и пока ещё давало о себе знать лишь намёками. Андрей вышел слегка взлохмаченный, несмело ткнулся губами в её щёку, сказал, что сам бы добрался, зачем она беспокоится. Римма, склонив голову набок, слушала с улыбкой его объяснения: «Ну как же ему сказать, что я не могу ждать ни минуты, ни секунды, я хочу убедиться, что поезд действительно его привез, что это не иллюзия, а реальность».
     Дорога домой на маршрутном такси заняла около часа, обменявшись самыми главным новостями, оба замолчали, Андрей рассматривал в окно мелькающие картинки незнакомого для него города, Римма иногда поясняла, где они едут и что здесь находится. На одной из остановок, в маршрутку зашёл парень с малышом 2-3 лет, женщина, сидевшая на первом сиденье, спросила у него: «Молодой человек, на этой остановке аптека?» Тот утвердительно кивнул, и она вышла. Малыш удивленно посмотрит на мужчину и возмутился:
      - Она тебя назвала молодой человек?! Ты разве молодой человек?
      - Человек, а кто же ещё? - спросил парень.
      - Ты не молодой человек, - не согласился малыш, -  ты дядя Саша!
      Парень посадил ребёнка на освободившееся место, тот сидел удивлённый, какое-то время молчал, будто что-то взвешивал, а потом спросил:
      - Так ты человек, что ли?
     Эта жизненная картинка смела с лиц пассажиров озабоченность, появилось какое-то единение. Римма с интересом посмотрела на ребёнка, чувствуя, как в душе нарастало незнакомое ей желание взять его на руки, обнять, прижать к себе, и в то же время из глубины сердца поднялась горечь и тревога, так тщательно скрываемые от самой себя: «Смогу ли я стать матерью после того, что сотворила с собой?»
     Неделя с Андреем пролетела как миг, они даже дошли до ЗАГСА, в прямом смысле слова, но день оказался неурочным, заявления не принимали. Единственное, что вызывало беспокойство Риммы, её состояние, низ живота тянуло, по телу пробегал озноб, она страшилась этого, как угрозы своему счастью. Она боялась, что наступает время расплаты, жестокой, страшной, заслуженной, это погружало её в переживания, с самоистязанием, беспросветной тьмой вокруг, душевной болью, пронизывающей всю сущность.
     Уже через два дня, она оказалась на больничной койке, лежала, тупо уставившись в потолок, когда наворачивались слёзы, утыкалась лицом в подушку. Их первому с Андреем ребёнку было не суждено появиться на свет…, и она понимала, почему.
     Очередного приезда своего жениха Римма ждала с ещё большим волнением и тоской, боль от потери, раскаяние, грызли душу, она ждала завтрашнего дня и боялась его. Вера, что всё в жизни будет благополучно скукожилась, девушка страшилась, что нечто встанет и на пути к ней любимого человека, уверенность в себя улетучилась, поглотило отчаяние: «Жестоко меня хлестнула жизнь, наотмашь, так, что искры из глаз», - говорила она самой себе, - так тебе и надо».

     Дела и заботы нагромождались, уже давно пора было готовиться к свадьбе, но Римма ни за что не могла взяться, откладывала эти, казалось, приятные хлопоты. Мать с удивлением смотрела на дочь, погружённую в детективы и никакими уверениями не могла её оторвать от них.
     Привычная поездка в электричке заставила на какой-то момент отвлечься от своих горьких мыслей, напротив сидели два парня (в шапках) и старательно что-то переписывали в общие тетрадки, судя по всему, учащиеся училища или техникума. Один, не поднимая головы, сказал второму: «Займи место». Тот никак не отреагировал, тогда первый, со словами:
   -  Шапку надо положить, - схватил с головы соседа головной убор и бросил его на противоположное пустое сиденье. Второй тут же схватил с головы друга его шапку и со словами:
    - Свою можешь положить? –  швырнул её рядом.
Две шапки, как гарант того, что кто-то здесь должен появиться, занимали сиденье возле Риммы. Через какое-то время, один из парней захлопнул тетрадь, второй последовал его примеру, оба забрали шапки и надели их:
        - Поработали, теперь можно и отдохнуть, - изрёк один и толкнул соседа, – а теперь позови Наташку.
        - Сам позови, - огрызнулся напарник.
      Римма любит наблюдать за жизненными картинками, они как мозаика складываются в её голове в истории, иногда забавные, иногда поучительные, но в любом случае интересные.
     Своё внутренне недовольство и состояние заторможенности не получалось спрятать и от коллег, как только она вошла в редакцию, тут же наткнулась на вопрос:
      - Что с тобой?
   Это лишь усилило её раздражение, ей хотелось переместиться куда-нибудь во времени и пространстве, где никто не будет её трогать, хотя она прекрасно понимала, что никакое убежище не спасёт. У неё не было сил переносить эту внутреннюю войну, она устала от самой себя, душевная боль усиливалась без поддержки того, кто в скором времени должен стать её мужем, ей не хватало его тепла, заботы и понимания, ей казалось, что она и сама уже ничего не чувствовала к Андрею. «Тогда зачем это всё?» - спрашивала она себя и не знала, что на это ответить. Жизнь ей казалась непрочной, неустроенной, бессмысленной, будто всё висит на волоске, вот сейчас рванёшь эту нить, и всё разлетится в прах.
     Её вечный спутник Ангел шептал: «Ты очень много проблем создаёшь сама себе, твои мысли уводят туда, что уже давно прошло, или чего ещё нет. Да, конечно, поводов для переживаний много, чтобы поддаться их влиянию, но на то ты и мыслящий человек, чтобы понимать, в какое русло своё мышление направлять. Пока не получается, чтобы всё шло на созидание, пока разрушаешь своими мыслями свой покой, много сил посылаешь туда, куда не надо бы, тебе предстоит очень много поработать над тем, чтобы побороть эту привычку к пережёвыванию уже пережёванного, ты тратишь лишнюю энергию, отправляешь её в никуда, береги и энергию, и силы».

     Свадьба прошла как в тумане, и, видимо, не только у неё одной, друг жениха, фотографирующий событие, когда менял плёнку, снова зарядил уже отснятую.  Таким образом, свадебные фотографии получились весьма оригинальными, на каждом кадре совместились два разных момента двух свадебных дней. Своё новое состояние молодожёнам было сложно понять, оказавшись рядом, каждый чего-то ждал от другого, не осознавая собственной ответственности за отношения.
     Медовый месяц решили провести там, где и встретились, в Приэльбрусье. Это было ошибкой, туда, где тебе было хорошо возвращать не стоило, Римма значительно позже поймёт, что она человек новых дорог, так устроено её восприятие мира, оно нацелено на новые впечатления.
     Новоиспечённую жену не покидало состояние полусна, время теряло конкретность, путались не только дни недели, но и время суток, она пребывала непонятно где, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Ей казалось, что она бессмысленно передвигается, совершенно не осознавая, куда жизнь её несёт «Я должна проснуться, вернуться на землю, в реальность, но, чтобы это сделать, нужно что-то переломить внутри, а на это нет сил» - говорила она себе.
     Две «медовые» недели, ленивые и расслабленные, даже без лыж, молодожёны посвятили друг другу. Они отгородились от всех и от всего, наверное, это было необходимо, чтобы притереться, присмотреться, вглядеться. При близком рассмотрении, ореол загадочного и романтического героя с мужа быстро спал, раздражали его привычки, неаккуратность, да и чувств пылких Римма в себе не обнаруживала. Какие-то слова мужа, порой бестактные, как уколы, больно задевали её самолюбие, она обижалась, уходила в себя, замуровывалась в панцирь, пряталась в норку и смотрела оттуда букой. Её молодой муж больше молчал и много курил, её это раздражало, она понимала, что курит он потому, что нет общих тем для разговора, и сигаретным дымом закрывается и от себя, и от неё. Это же так удобно, когда сказать нечего, и делать нечего, деловито закурить, и вид респектабельный, и вроде бы, при деле. Возможно, это привычка, а со временем и необходимость, но Римма увидела в этом только – «не о чём» и «неохота», и в душе стала накапливаться горечь. Она вдыхала дым, через который смотрела на мир, а всё её нутро кричало: «Не принимаю!» Но странным образом случались моменты и совсем другого настроения, когда Римма улавливала в Андрее нечто, ей близкое и дорогое, с обожанием смотрела на мужа и мысленно восклицала: «Как в этом огромном мире мы смогли найти друг друга ?!».
       Мир сам стучался в её сознание событиями и впечатлениями, и она начинала прислушиваться и присматриваться к нему. Возвращались в аэропорт молодожёны снова на автобусе, уже через 10 минут езды весь проход в салоне был забит «левыми» пассажирами, это местные жители, в основном старухи. Ехать им недолго, но всё равно, в том, что они стоят, а молодые сидят, была какая-то несправедливость. Парень, сидящий ближе к двери, не выдержал и уступил место одной из них, через некоторое время бабка вышла, на её место устроился дюжий мужик. Парень мужественно стоял, но, наконец, не выдержал и попросил мужика встать с его места. Тот начал отстаивать свои права:
      - Я только что сел, устал.
       Парень возразил:
      - Но я же не вам уступал место, вы же не бабушка? Простоите.

     Какое-то время молодожёны жили на два города, молодая женщина не торопилась переезжать к мужу, ей нужно было завершить дела на телестудии, где она работала редактором, ну и настроиться на окончательный переезд в незнакомый город. То, что дочь уезжает навсегда, вдруг осознала и мать, внутри неё боролись страх отпустить её, и радость, что судьба дочери складывается, парень хороший, спокойный, положительный, даже за собой носки стирает, что особенно её умилило. Но свыкнуться с мыслью, что это неотвратимо и случится уже совсем скоро, ей сложно, в квартире повис дух предстоящего расставания, он витал в воздухе, в разговорах, во взгляде матери и дочери, и даже, кажется, лежал дымчатым налётом на всех вещах. Ночью мать не сомкнула глаз, донимали мысли, в которых больше беспокойства: «А хватит ли у них денег на самостоятельную жизнь, как примут дочь новые родственники, ведь жить придётся в одной квартире с родителями и семьёй сестры, а что будет с работой?» Ей казалось, что именно это главное, но на самом деле, она боялась себе признаться, что её дом без дочери опустеет.
     После медового месяца, опять разделённая расстоянием, Римма забыла о всех негативных впечатлениях о своём молодом супруге, снова возвратилась его романтичность и загадочность. Он, как обычно, письмами о себе не баловал, и в душу снова закрались сомнения, опять началось самобичевание, охватило состояние безвыходности. Тогда Римма начинала себя убеждать, что счастье улыбается далеко не всем, что бывает в тысячу раз хуже, виновата-то сама, вот и расхлёбывай. Порой ей казалось, что от одиночества она сходит с ума, она порывалась звонить Андрею, хваталась за листок бумаги, выплёскивала свою боль, рвала недописанные страницы, мысленно, с ужасающей жёсткостью, твердила: «Так тебе и надо, пусть забудет, пусть уйдёт. Пусть делает больно, хочу этого больно».  Успокоившись, бросалась в дело, чтобы назло, и вопреки всему, не умирать, а жить: «Раз лишена одного, возьму в другом, я не хочу, я боюсь быть несчастной, я не могу позволить себе скатиться в бездну отчаяния».
   
     Римма с трудом поднималась от электрички по крутому склону, на улице моросил дождь, тропинка крутая и скользкая, юбка узкая, она шла и ойкала. Вдруг почувствовала, кто-то поддерживает сзади под руки и голос:
    - Вась, подай руку девушке.
    Впереди поднималось нечто среднее, между мужиком и парнем (невысокий рост, длинное, неуклюжее пальто).  Это нечто, не оборачиваясь, ответило:
    - Не под мою фамилию писана.
     - Да, - подтвердила мысленно Римма, - не под твою, слава Богу -  ну и что? Что же это за мир, такой враждебный друг к другу? 
     На телевидении обычные нестыковки, машина задерживалась, Римма нервничала, но оператора на съёмку поставили очень творческого и ответственно, сюжет получился интересный. Съёмочная группа работала слаженно, вызвала доверие у семьи героя. А герой, о-го-го какой, бесстрашный человек, полный кавалер трёх орденов Славы - Сергей Васильевич Терёхин. Записав интервью с ним, Римма доверительно общалась с женой, Марией Петровной. Та рассказала интересный случай из жизни, у её снохи сын Женька родился семимесячным на корабле в Чёрном море, был слабеньким, раза три умирал, да ещё на голове не то миома, не то нарост какой. Врачи не брались её убирать, боялись, мать снохи, когда умирала, сказала, что три зори нужно приносить ребёнка к покойнице, водить её рукой по этому месту и шептать молитву. Самое удивительное, что нарост действительно исчез!
     Работа и общение с людьми очень вдохновляли Римму, погружаясь в чужие судьбы, познавая таким образом жизнь, она забывала о всех своих горестях. После съёмки с коллегами направились в кафе, стакан, который ей подала официантка, оказался деформированным, будто сплюснутым с боков.  Беря его за вмятины, и с наслаждением отпивая горячий кофе, она произнесла:    
    - Люблю всякие ненормальности!
    Режиссёр Виктория подхватила:
    - А что же ты мужа такого нормального выбрала – и высокого, и красивого?
   Эти слова прозвучали, как невольный комплимент ей и её избраннику.
   По дороге домой Римма заехала в ателье на примерку, мама уговорила её сшить новое зимнее пальто, по срокам к отъезду дошить его не успевали.
  - В пятницу я у вас заберу его в любом состоянии, а вы сделаете пересчёт и возвратите мне часть стоимости пошива, - как-то очень спокойно произнесла заказчица. В ответ на это она получила гневную тираду…
    Пока выясняла отношения в ателье, на улице начался дождь, осенний, нудный, с хлёсткими порывами ветра, бьющими наотмашь, бросающими листья, заставляющими втягивать голову в плечи. Римма умудрилась промочить ноги, ей стало зябко, неуютно и грустно. Дома ждал неожиданный сюрприз - письмо от Андрея, он просил особо не задерживаться, сообщил, что комната для их совместного пребывания готова. «Боже, как я буду жить в этом муравейнике?» – крутилось в её мозгах. Римма понимала, что хочет оттянуть момент отъезда, и повод для этого нашёлся. Уже на следующий день она почувствовала все простудные проявления: насморк, кашель, ломоту в суставах, повышенную температуру и отложила поездку.
   
               
     Город, в который, наконец, Римма переехала, пришёлся ей по душе, компактный, уютный, с обилием зелени, единственный недостаток - отсутствие телевизионной студии. Для неё, осваивающей телевизионную журналистику, это было большим минусом, пришлось ориентироваться на печатные средства массовой информации. Женщина методично обошла все редакции газет и поняла, что здесь её никто не ждёт, в более серьёзных изданиях интересовались, является ли она членом партии, ничего не обещали, предлагали лишь сотрудничество в качестве внештатного автора. Она взялась за дело неуверенно, с боязнью перед самим материалом и результатом, телевизионная специфика очень отличается от газетной, если на экране человек сам говорит, то на газетных страницах, ты отвечаешь за каждое написанное слово. Первая же героиня - следователь, оказалась совершенно телегеничной, разговорчивой, общительной. «Эх, сейчас бы камеру!» - сокрушённо вздыхала Римма. Записи ответов во время диалога делать неудобно, диктофона у неё не было, она боялась что-то упустить или забыть. Не просто давалось и построение материала, появилось чувство неполноценности, однако, она не сдавалась, понимала, что нужно набивать руку, учить себя мыслить логически, точно брать факты.  Уже отдав статью редактору, Римма не переставала мысленно править её, с тревогой ждала оценки, процесс ожидания затягивался, женщина снова начинала копаться в своей собственной боли, возвращалось ощущение, что она несчастная и обделённая. Она не могла стряхнуть с себя это наваждение, оно постоянно давило, лишало покоя. Не занятое другими делами время, снова и снова обращало её в прошлое, она задавалась вопросами: «Почему в человеке рождается злость, зачем мы рано становимся умными и информированными, совсем не в том, что помогает жить, а что разрушает её? Почему не смогла помочь и понять меня мама? Почему она заставила меня сделать то, что я не хотела, и о чём очень жалею? Почему я ей уступила?» Эти мысли уводили её от работы, получив следующее задание, она вдруг поняла, что у неё нет ни желания, ни интереса, будто она провалилась в небытие, время остановилось, ощущение ужасающей безвыходности встало перед ней как невидимое стекло, в которое она упёрлась лбом, нет сил разбить, и какое-то тупое упрямство не даёт возможности повернуть назад. Она что-то делала, читала, куда-то ходила, как во сне. Малейшее непонимание и невнимательность Андрея воспринимала как последнюю грань, не сдерживалась, отвечала резкостью, закрывалась, мешало и усложняло жизнь неумение идти на компромисс. Римма чувствовала себя сильней, спокойней и уверенней, когда оставалась одна, а потому убегала, пряталась в это желаемое одиночество, часто находила его в библиотеке. Как раз перед замужеством она поступила на заочное отделение журфака столичного вуза, поэтому с наслаждением погружалась в тексты, частенько проводила в библиотеке целый день. Ради разнообразия эмоций, и для того, чтобы почувствовать, что в мире не одна, освободить голову от бесконечного переосмысливания и домысливания, заходила на какие-то встречи или лекции. Таким образом забрела в клуб пчеловодов, пристроилась на самом крайнем сиденье и стала наблюдать за людьми. Входили пожилые, старые, старенькие – все со своими болячками, с грузом жизни и опыта, многие из них тоже искали спасения на таких встречах, все разные и одинаковые одновременно. Входила старость, принося запах времени и залежалых в сундуках вещей, разговоры велись исключительно о болячках, кто что и как лечил, что слышал или читал, пробовал или делал. Это зрелище болью сжало её существо, она увидела в этом беспомощность, убогость, и поняла, что, возможно, сама станет такой же.
      С большого полотна на всех смотрели писатели, от Радищева до Маяковского, седая старушка спросила Римму, знает ли она литературу, и показала на чернявого с усами писателя, кто он? Женщина с интересом стала всматриваться в лицо, и не нашлась, что ответить: «Не знаю», - произнесла она чувством неловкости.


    – Антонина Дмитриевна?  Это Римма, я погорячилась, уехала, не попрощавшись, извините.
    - Ничего. Ну, как у тебя, всё нормально?
    -  Всё нормально. До свидания.
    Автомат проглотил только одну монетку, так короток был разговор, очередь облегчённо вздохнула, телефонная кабинка освободилась быстро. Римма представила, как там, на другом конце связи у зеркала (аппарат стоит на низкой тумбочке) перед телефоном на коленках сидит свекровь: «Наверно, она облегчённо вздохнула, услышав моё «нормально», скорей всего, она подумала про наши с Андреем отношения». Римма не стала ничего ему объяснять, пусть, что хочет, то и думает, она не может больше жить в своём виртуальном мире, а потому нашла предлог и поехала в родительский дом, не поставив в известность новых родственников. Андрей к поезду приехал, хотя она его совсем не ждала, отношения отчуждённости уже явно давали о себе знать, женщина чувствовала себя несчастной с этим человеком, хотя понимала, что во многом виновата сама. Она постоянно получала от него уколы, вроде иголочка маленькая, тоненькая, незаметная, а всё равно было больно. Женщина боялась, что её откровения, попытки найти в нём защиту, лишь усилят боль, инстинктивно защищалась, уходила от этого в себя и закрывалась. Она поняла, что в себе свою боль носить значительно легче, чем выворачиваться наизнанку, а потом получать удары извне. Выворачивалась наизнанку она в своих дневниках, если бы не эти тетрадки, просто свихнулась бы. Ей хотелось написать рассказ о чём-то серьёзном, о мечущейся душе, о вечном выборе между личным счастьем и призванием, но приступить к этой работе никак не могла.  Римма понимала, что застряла в очередном кризисе, разочаровалась в личном, и не умеет найти применение своим способностям: «Будто стою над пропастью на канате, и вот - вот свалюсь».

    Желанного спокойствия Римма не нашла и в родительском доме, здесь жизнь уже складывалась без учёта её интересов, теперь она лишь гостья. Машка, в круговерти своих личных событий, встреч, мало интересовалась, что на душе у её старшей сестры. В квартире царил бардак, по всем комнатам раскиданы вещи, Римму, привыкшую к порядку, это раздражало, но она понимала, что её статус в этом доме уже совсем другой. С подругой Оксаной тоже тёплых отношений не получилось, та была погружена в свои семейные заботы, не желая травмировать себя лишний раз, Римма стала избегать встреч.
    На бывшей работе, где осталось заявление о приёме в Союз журналистов, тоже всё складывалось не в её пользу, Римму уже не считали своей, а потому отказали в приёме в творческий Союз. Это больно ударило по её самолюбию, на собрании у неё ещё хватило сил спрятать свои эмоции, но оказавшись в редакции, сначала залилась слезами, потом стиснула зубы и затолкнула обиду глубоко внутрь.  Ей было больно от равнодушия и несправедливости, за три года работы она достаточно серьёзно проявила себя как журналист и надеялась, что что это будет как-то оценено… Это ещё сильнее усугубило психическое состояние Риммы, она не понимала, для чего живёт, никому не нужный флюс на теле земли, это приблизило её к грани небытия, но, чтобы переступить черту, нужна была особая степень отчаяния и… отсутствие страха. К этой грани она не приблизилась, но поняла, что от себя никуда не убежишь и стала собираться в обратную дорогу.               

     На верхней полке нового, блестящего вагончика, под ритмичные покачивания поезда, она снова размышляла о своей жизни, в сотый раз прокручивая одни и те же события, что лишало её и спокойствия, и сна. Под утро в купе подсели две рязанские бабы, они завалились на свободные полки и сразу заснули здоровым деревенским сном. Судя по устоявшемуся запаху хлева, обе работали доярками. Незадолго до Москвы, они проснулись и начали бесконечные разговоры про своих мужей, которые «у них полжизни отняли», про деревенскую пьянь, беспросветность жизни на селе.  Сначала, сквозь чтение Радищева в сознание Риммы прорывались лишь какие-то фразы и даже сюжеты, а потом она поняла, что уже не улавливает смысл читаемого и невольно слушает их. Деревенская жизнь предстала перед ней во всей своей безжалостной наготе. «Боже, как живут люди!» - невольно воскликнула она, и поняла, что её «интеллигентские страдания» по сравнению с ними, сущая ерунда.

     В пока ещё чужой квартире, Римма чувствовала себя совершенно не защищённой, с родственниками установить отношения не получилось, да она и не старалась. Когда Андрея не было дома, она просто забивалась в отведённую им комнатку и погружалась в книги, хозяйничать на малюсенькой кухне сразу трём хозяйкам невозможно, а потому она старалась как можно меньше появляться в общественном пространстве квартиры. Наконец-то взялась за «Илиаду» Гомера, на которую никак не могла настроиться, вошла в ритм произведения и с удовольствием окунулась в её глубины. В этот момент входная дверь ударилась об стенку, похоже, свекровь пришла, было слышно, как она, раздвигая кастрюли, выкладывала в холодильник продукты, потом присела на табуретку, шаркая ногами стала ходить по комнате. Через какое-то время заглянула к Римме, показала ей газету не первой свежести, видимо, у кого-то из соседей попросила. Невестка посмотрела на эту газету с неприязнью, ей не нравилась её же статья, но она спрятала своё недовольство. Чуть позднее, перечитав свой опус, поняла, что с учётом правок редактора, получилось совсем неплохо.
     Шкала её настроения удивительно подвижна, малюсенькое событие могло в один момент снизить его, как раз так получилось накануне. Андрей, в ответ на какие-то её слова сделал гримасу недовольства, и этого было достаточно, чтобы хорошее настроение тут же разлетелось вдребезги. «Мне нужно во что бы то ни стало найти работу, иначе я сойду с ума в этом холодном доме», - решила она, и не откладывая дело в долгий ящик, снова взялась за телефонный справочник. Обзвонив все возможные места трудоустройства, она поняла, что рассчитывать ей не на что. Период истязания по поводу несостоявшегося материнства заглушила боль от сознания собственной неполноценности как журналиста. Подлил масла в огонь друг Андрея, Вовка, который, ну очень любил пофилософствовать, он в пух и прах разгромил статью Риммы, стал задавать вопросы, на которые она не знала, что ответить, у неё появилось ощущение, будто с неё сорвали одежды, которые прикрывали то, что никто не должен видеть. Ей стало больно и стыдно, сама себе она стала казаться ограниченной, пустой, ненужной и бездарной.
     До спасительницы библиотеки всего пять остановок на трамвае, Римма убегала туда от всего: от дум своих непрекращающихся, от родственников, от безвыходности с работой. Она тупо уставилась в окно, не понимая, как жить. От тяжёлых мыслей отвлёк диалог женщин, которые стояли как раз возле её сиденья:
     - Привет! Как дела, замуж не вышла?
     - Не-е-е т.
     - А как, муж-то, бывший, не навещает?
     - Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.
     - Что так-то?
     - А как кто вспомнит его, так и является.
     - Ну, а как этот, квартирант-то?
     - Да ничего.
     - Вы с ним ещё не снюхались?
    - Нет.
    - А может уже того (шепотом), сблизились?
    - Нет. Ты заходи как-нибудь.
    - Да всё некогда. А что делать-то?
    - Как что? Кернём.
    - Как-нибудь зайду, может. Ну, пока.
    - Пока.
  «Да, уж, - подумала Римма, - не одна я такая не обласканная». Накануне у них с Андреем опять вышла размолвка. Он походя бросил в её адрес обидные слова, когда почувствовал, что перегнул палку, сказал, что не хотел и как пощёчину выдавил: «Ну, извини».  Будто одолжение сделал, а у самого тон раздражительный, лишь бы отвязалась, да ещё швырнул что-то и дверью хлопнул, и этим сделал ещё больнее.
     Римме сложно было принять его неаккуратность, нетактичность, при этом он постоянно делал замечания своему отцу, не понимая, что полная его копия. «Да, - подумала Римма, - прежде чем выходить замуж, нужно было познакомиться с отцом, это помогло бы понять, что представляет из себя избранник».
    - Что ты привязываешься к отцу, -  не выдержала она во время ужина, -  посмотри на себя.
    Сказала это в сердцах, с раздражением, хотя понимала, что не во всём права, её реплика задела мужа, между супругами снова появилось напряжение. «Господи, как же мне здесь холодно и тоскливо, везде холодно, и в постели тоже», - простонала она.
     Первый в замужестве день её рождения тоже мало чем порадовал, чтобы скрасить его, она купила себе цветы, Андрей молча при этом стоял рядом. «Ну хоть капельку внимания удели, - красноречиво говорили её глаза, - мне же так сложно в чужом доме, в чужом городе, я здесь кожей чувствую себя чужой». Вечером собрались друзья мужа, формальный повод - день рождения Риммы, но никто из присутствующих даже не вспомнил об этом, женщины - всё больше вели разговоры о детях (для Риммы тема болезненная), мужчины о чём-то своём.  От Андрея Римма уже ничего не ждала, убедившись, что он, как бумажный кораблик в весеннем половодье.  «Может, и не надо чего-то ждать, - размышляла женщина, - а самой как-то по-другому себя вести?» Но заставить себя быть другой, не получалось, Римма всё больше закрывалась, её заполняло отчаяние, в душу поселилась пустота… и боль.
     Отвлек от мрачных дум маленький просвет с работой, её взяли внештатником на радио. «Ну хоть так», - вздохнула она и принялась активно осваивать новое для себя звучащее слово. Быстро поняла, что по сравнению с телевидением, здесь намного проще, главное, сориентироваться в обстановке и записать всё, что нужно, остальное – дело техники. Она погрузилась с головой в работу и забыла на время о своих страданиях. Вот с таким, вполне нормальным настроением, она отправилась на весеннюю сессию в университет.  Начала очень бойко, вдохновляло всё: предметы, преподаватели, сокурсники, само старинное здание, где начинали свой путь в журналистику многие корифеи. Но уже после первого экзамена все её мысли переключились с науки на здоровье, организм давал тревожные сигналы, снова пришли симптомы, которые она уже очень хорошо знала: кто-то снова поселился в ней, но не очень настроен был там оставаться. Врач университетской больницы подтвердил её опасения и выписал препарат, который должен был помочь сохранить беременность. Римма полностью сосредоточилась на том, чтобы, сберечь эту крошечную жизнь, которая зародилась в ней. Узнав о её положении, руководство радио спешно избавилось от ненадёжного работника. Лишившись этой точки опоры, Римма снова погрузилась в одиночество, будто выжженная степь снова окутала её своим мрачным покрывалом. Андрей о всех тонкостях переживаний Риммы не догадывался, у него не находилось слов поддержки, а наоборот, какими-то неосторожными репликами он делал ей ещё больнее, подчёркивая её никчёмность. «Почему же так труден мой путь в журналистику, почему всякий раз, когда я приближаюсь к своей мечте, шлагбаум опускается? Я как отшельник, чужак, не принимают меня в свою касту журналисты, - сокрушалась она. -  Может, кроме желания писать, нужно ещё что-то, чего во мне нет, наглости и уверенности?» Римма начала новый круг поисков работы, но никакого шанса хоть как-то зацепиться не нашла, сначала она впала в уныние, а потом решила, что будет заниматься учёбой и вынашиванием своего детёныша.
    Через месяц, по чьей-то подсказке, обратилась в заводскую редакцию радио, о своём положение умолчала, чтобы получить хоть какую-то работу. С любопытством погрузилась в новую среду, поняла необходимость серьёзной работы со своим речевым аппаратом, резала слух картавая «р», слишком скупа интонация, слабоват голос. В какой-то момент даже появилось ощущение полноты жизни и радость, но она испугалась этого состояния, боясь, что как только расслабится, снова произойдёт какая-нибудь неприятность.
 На новой работе случались и весьма курьёзные ситуации, первый раз оказавшись на заседании руководства научного института, по неопытности Римма устроилась среди начальства. Пикантность ситуации заключалась в том, что на работу она додумалась наложить на болячку компресс с мазью Вишневского, которая предательски благоухала, а в тесном кругу и на фоне строгих костюмов, это запах был весьма ощутимым. В состоянии неловкости и внутреннего напряжения, она едва досидел до финала этого спектакля.
    Свою тайну Римма берегла, пока о её положении никто не догадывался, она изо всех сил старалась выдержать испытательный срок, но получилось это плохо, с угрозой выкидыша она снова попала в больницу.
 Дочка появилась на свет январским утром, с точёным личиком, махонькая и очень складненькая, врач, принимающая роды, отметила: «Девочка с сильным характером». Из-за опасения, что потуги скажутся на зрение матери, у который была высокая степень близорукости, медики использовали щипцы, Римма доверилась специалистам и очень об этом потом пожалела.
    Анечка часто плакала, иногда часами, Римма весь день и ночь крутилась вокруг своей малютки, делала массаж, носила на руках, пытаясь успокоить, кормила, меняла пелёнки, записывая все нюансы её первого года жизни в тетрадку, ревностно оберегала от чужих влияний, но в перенаселённой квартире трудно было уберечься от инфекции. С высокой температурой, судорогами, дочка попала в больницу, оказавшись одна в четырёх стенах, рядом с пустой кроваткой, невостребованными игрушками, без привычных хлопот, Римма не находила себе места, взять себя в руки заставило биение сердца новой жизни, зарождающейся в её теле.
    
     Малышок, который поселился в Римме, вел себя спокойно, не порождал переживаний и волнений, появился на свет в первый день лета очень быстро, видимо для того, чтобы врачи не успели придумать своих методов родовспоможения. В противовес Анечке, Жанна вела себя спокойно, будто созерцала мир, в который пришла, не беспокоила родителей и ночью. Римма с головой погрузилась в бесконечные заботы, дни бежали, как кадры в немом кино, в семье сохранялись напряжённые отношения со свекровью, раздражение в отношениях с мужем, давила теснота в квартире. Женщина понимала, что превращается в сварливую, вечно чем-то недовольную толстую бабу, противную самой себе. Без старшей дочки, которую забрала к себе на время родов бабушка, в доме царила тишь, благодать и прядок, такое ощущение, что тише стало даже во дворе. Но на сердце у Риммы тишины и спокойствия не было, она решила со своим маленьким сокровищем отправиться в дальнюю дорогу, чтобы и старшая дочь была под её присмотром. Муж и его родители смотрели на неё, как на сумасшедшую, но остановить её было невозможно, она купила билеты на самолёт и отправилась в первое в жизни крохи путешествие на воздушном судне. Уже перед самой поездкой узнала, что и дочь, и бабушка, в больнице… Анечка попала в реанимацию с отёком Квинке, так опасно на что-то среагировал её организм. Отлучённая от матери, она пережила очень тяжёлый стресс, когда, наконец, её выписали из больницы и она оказалась в квартире, в каком-то безумном ритме стала бегать кругами по комнате. Её невозможно было остановить, было такое ощущение, будто она убегает от своих страхов, которые переполняли её и рвались наружу. Дочку долго пришлось выхаживать, давали о себе знать нервозность, тревожность, несдержанность. Жизнь Риммы, теперь уже с двумя крохами, варилась в напряжённом ритме одних и тех же забот, накормить, напоить, вылечить, почитать, рассказать сказку, которую Римма, порой засыпая, сочиняла на ходу. Иногда наступали моменты, когда казалось, никаких сил уже нет, она с трудом вставала с кровати, механически включаясь в бесконечную суету, готовая тут же рухнуть обратно. Если Анюта беспокоила Римму своей тревожностью, то у Жанны другая крайность, она всюду следовала за мамой, ни на минуту не желая оставаться одна, всё время, буквально, липла к ней, чем затрудняет все дела и изматывала.
    В отместку за два декрета подряд, и чтобы избавиться от неудобного работника, должность Риммы просто сократили, после некоторых мытарств, она устроилась на радио другого крупного предприятия. Обе дочки уже ходили в детский садик, а потому Римме пора было вспомнить свою профессию. Вместо большого коллектива тележурналистов в котором она начинала свою карьеру, её встретил коллектив из пяти человек, делающих местные многотиражку и радиопередачи. Римма сразу стала предлагать свои материалы и на областное радио, редактор не препятствовала этому, лояльно относилась и к тому, что Римма по какой-то семейной надобности отлучалась с работы. Но не всем нравилась такая свобода, особенно это беспокоило даму из парткома, какие-то шероховатости отношений между ней и новой работницей давали о себе знать, но вскоре тонкая чёрная полоска неприятия стала широкой. Маленькие неприятности, казалось бы, мелочи, собравшись в одну кучу, породили конфликт, Римма не сумела остаться в диалоге выдержанной и корректной, чем лишь подлила масла в огонь и усугубила напряжённость в отношениях.
    Дома тоже всё было не просто, Римма не справлялась с домашними делами, поддержки от Андрея не чувствовала, он разленился, обитал фактически на диване у телевизора. Ей хотелось идеального порядка, но это не получалось, она нервничала, срывалась, всё понимала, осознавала свою неправоту, но сил обуздать себя не хватало. Обрести гармонию, переделать все дела, подлечить детей она намеревалась в долгожданном отпуске, но это оказалось иллюзией, вместо недельной гармонии с детьми, получилась сплошная нервотрёпка. Римма признавалась себе, что из неё не получается настоящая мать, она догадывалась, что причину нужно искать в себе, в своей неуверенности, непоследовательности, внутренней дисгармонии, раздражении, но для уставшего и измотанного организма мало было одного понимания. А тут уже поздно вечером в воскресенье, она обнаружила, что у детей порвались ботинки. Попросила Андрея починить, на что он резонно ответил: «Ну, не сегодня же?» Время приближалось к полуночи, утром обувь в любом случае придётся надевать, Римме ничего не оставалось делать, как самой взяться за эту работу. Через какое-то время в раздражённом состоянии к ней присоединился Андрей, оба сидели надутые и разозлённые, посмотрев на эту сцену со стороны, Римма вдруг начала хохотать…

    Все переживания, раздражение, и даже злость, в конечном итоге вылились в болячки: приступы мигрени, боли в шее, спине, пришлось обратиться за помощью к медикам. Но ни уколы, ни процедуры, ни иглоукалывание, не давали эффекта, тело продолжало разваливаться. Римма осознавала, что сама виновата, помехой всему было её напряжённое состояние, неумение отдыхать, груз забот, отсутствие хоть какой-то поддержки своего физического состояния. Тело давало сигналы, но она не связывала их со своим психологическим состоянием, каждый день как робот включалась в бесконечную вереницу забот, желание что-то изменить появлялось, но до решительных действий дело так и не доходило.
    В городе начинало работу областное телевидение, сфера, которая её так влекла, но повернуться в ту сторону со своей загруженностью и болячками не решалась, на самом деле, её останавливал страх быть вновь отвергнутой. Она искала причины, чтобы оправдать своё бездействие: «Нужно поправить здоровье, разобраться с учёбой, сделать ремонт квартиры, а потом, а уж потом…».
               
     Дочки росли, приносили радости, печали, тревоги, душа болела за них, каждая неудача, болячка отзывались в сердце матери. Старшая Анечка, собираясь в детский садик, взяла с собой рисунки – показать воспитательнице, шла радостная, трепетно прижимая своё сокровище к груди. Совсем в другом настроении Римма увидела её вечером, дочка ничего не объяснила, и только перед самым сном со слезами рассказала, что её рисунки воспитательница выбросила. «Как же так? Разве так можно?» - отправила в пространство вопрос Римма, и как могла, старалась успокоить дочку, но почему-то не нашла возможности поговорить с воспитательницей и закрыть эту тему… Почему? Ведь это так просто, выяснить всё и объяснить девочке… Постоянно копаясь в себе, в тоже время она упускала какие-то очень важные моменты в жизни, которые касались близких. «Что это? Нерешительность, забывчивость, эгоизм, или что-то другое?» - спрашивала она себя. Душевная тяжесть давила на грудь, будто слой твёрдого грязного снега, превратившегося в наст, опоясывал её, и этот снег не таял, потому что ни в душе, ни в сердце не было тепла. Ей казалось, что в этом её состоянии виноваты все, но только не она, в душе таилась обида на весь мир. «Может, это усталость? – спрашивает она себя, - такой тяжёлой, долгой, болезненной была зима, а может, какой-то перелом происходит, вроде переходного возраста, когда нужно что-то определённо решить?»

     Чтобы сменить обстановку, Римма откликнулась на предложение тётушки и летом поехала к ней с дочками, однако несвобода, от которой она бежала, настигла её и здесь. В небольшой двухкомнатной квартирке, да ещё чужой, она особенно остро почувствовала её, чтобы уйти от этого гнетущего состояния, старалась с девчонками больше времени проводить на улице. К тому же тётушка не отличалась большой щедростью, экономила на белье, предпочитала дачные дары продавать, а не угощать гостей, это задевало и напрягало Римму. В любом случае, долгие прогулки шли лишь на пользу и ей, и детям, убегая от утренней суеты и толчеи, они открывали для себя мир природы, который щедр и гармоничен. Зарядка у пруда, собирание трав, изучение букашек и пиявок под хоровое пение лягушек, обследование ближних и дальних окрестностей микрорайона, и всякий раз знакомство девчонок с чем-то новым. Одевались они очень легко, почти целый день бегали босиком, Римма не помнила, когда так спокойно, не торопясь и помногу общалась с дочками. А вот предложенная поездка на дачу родственников снова стала причиной оказаться в тесных рамках, на шести сотках, полностью расчерченных на грядки, возвратилось ощущение несвободы. Тропинка в ширину ступни между грядками, не давала возможности нормально передвигаться, Римму подмывало желание раздвинуть эти грядки или убрать часть, чтобы дача стала не только местом производства овощей, а позволила душевно и телесно отдыхать. Соседка, увидев детей в близости от своих границ, закричала, чтобы они не подходили к её кустам, тётушка этот выпад не оставила без ответа, ругались они самозабвенно, азартно, с матом, вспоминая всё, что было, и чего не было. Девчонки, притихшие и одуревшие от потока бранных слов, прижались к матери, и, как наказание свыше, тут же испортилась погода, небо потемнело, откуда-то набежал ветер, закапал дождь. «Тётя накричала плохую погоду» - сказала Аня, видимо интуитивно ощущая зависимость пространства от поведения людей. После передряги задерживаться на даче желания не было, маленькая Жанна со слезами на глазах загнала всех в машину, успокоилась только в тот момент, когда дверка автомобиля захлопнулась.
    Холодный воздух в разгар лета не отменял прогулки мамы с дочками, но вносил свои сложности, сильный ветер прогнал их с открытого пространства и загнал в лесок. Анюта радовалась приключению и новым впечатлениям, Жанетта боязливо жалась к маме, и настойчиво тянула её пойти «в другое место». Резкий холодный дождь заставил компанию возвратиться в квартиру. Тётушка неожиданно предложила посидеть с детьми и предоставила возможность Римме прогуляться по городу. Несмотря на то, что погода не располагала к прогулкам, Римма с энтузиазмом приняла предложение, она любила город, с которым были связаны самые тёплые детские воспоминания. Сюда её привозили к бабушке, ей давно хотелось побывать там, где на улице, мощёной деревянными мостками, стоял её старенький деревянный домик. Она шла по изменившемуся городу, и с трудом узнавала его, в памяти всплывали картинки, которые детское сознание сохранило, и запах, какой-то особый запах деревянных настилов, летнего разнотравья, канавы с застоявшейся водой, и ещё чего-то такого, что не выразить словами. Она принюхивалась, стараясь уловить его среди панельных многоэтажек, но было всё не то… другие запахи, другая жизнь, другое время…
     За неделю Римма с детьми достаточно хорошо изучили уклад дворовой жизни на прилегающих к дому территориях, с разницей лишь в деталях, а вот в пятницу появилось нечто новое. Всё чаще им попадались подвыпившие или просто пьяные мужики – конец недели, можно расслабиться. Дети шарахались, им приходилось бывать свидетелями пьяных дебошей соседей в подъезде. У самой Риммы всякий раз при встрече с такими неадекватными людьми пробегал холодок в сердце, она их боялась, эти страхи тоже из детства, как и боязнь собак. Видимо, и этот страх животные считывают, пробегающая мимо собака вдруг схватила Римму за брючину, дети закричали, женщина испугалась не столько за себя, сколько за них, судорожно пытаясь освободиться. С бьющимися сердцами побежали в дом и долго не могли успокоиться.
    В квартире шёл массовый сеанс, тётушка с дядей сидели перед телевизором, на экране целитель-экстрасенс Алан Чумак пассами руками лечил страну от сердечно-сосудистых заболеваний. «Чумовое время», так Римма характеризовала этот период в жизни страны, но пристроилась рядом. Какое-то время пыталась прислушаться к себе, но ничего кроме ноющей боли, которая уже давно поселилась и жила в её сердце, не почувствовала. И всё же, через две недели отпуска заметила, что стала гораздо спокойней, может, прогулки с детьми помогли, а может и Чумак?
   Перед отъездом по настоянию тётушки, и с полного согласия Риммы, сестёр крестили, женщина опасалась, что дети начнут баловаться, но они стояли притихшие и с широко открытыми глазами смотрели на священнодействие. Обе в светлых льняных платьях, с выгоревшими волосёнками, похожие на двух ангелочков. Это важное событие омрачили взрослые, во время домашнего застолья дядюшка изрядно напился, тётушка всячески демонстрировала ему своё презренье и не пустила в кровать. В результате всю ночь он провёл, как безродный пёс, на коврике, а утром хорошо опохмелившись, снова потерял человеческий облик. Римма хотела, чтобы дети этого не видели, к тому же наступил какой-то предел, когда усталость друг от друга разрослась до неимоверной величины. Напряжённость отношений чувствовалась даже в мелочах, когда кто-либо из детей, а чаще всего Жанна, начинала в голос реветь, тётушка моментально подскакивала с конфеткой, чтобы «выключить звук». Это Римма не принимала, потому что ситуации бывают разными, и иногда нужно, чтобы дети что-то поняли, а не брали на вооружение крик для получения выгоды. День отъезда для Риммы стал днём «независимости», который давал возможность, наконец, снять тяжесть давления чужих настроений.
     Дома всё снова закружилось в привычной колее, после стеснённых условий и несвободы, теперь уже родные стены показались спасительными. Но напряжение накатило извне, страну лихорадило, перестройка практически вылилась в разрушение. Римма сидела в трамвае рядом с женщиной, в руках у которой был последний номер газеты «Аргументы и факты». Она читала материал о забастовке шахтёров под названием «Десять дней, которые потрясли страну», а у Риммы в руках была книга Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир». «Видимо, наша страна большая мастерица потрясать, - подумала она». И сама она – дитя своей страны, вечно чем-нибудь потрясённая, или, скорее, перетрясённая, такое состояние - будто и в ней самой идёт вечный ремонт, с его неразберихой и беспорядком. Всякий раз, намереваясь с утра начать нормальную, толковую жизнь, она не могла реализовать свои намерения, потому что чувствовала в сердце жало, которое жгло и мешало на что-то настроиться.  Сталкивалась лбом с мужем, кричала на него, грубила, раздражал кавардак дома, хозяйственные дела накапливались, она не знала, за что хвататься, и совсем не чувствовала в себе сил, чтобы за что-то взяться. Добавляла напряжения ситуация на работе, снова перед ней загорелся красный сигнал – «стоп», путь закрыт, даже на том, всего лишь – заводском уровне, журналистика её не принимала. Эти преграды стали какой-то неотъемлемой частью её жизни, и она научилась относиться к ним спокойней, философски размышляя, что каждый человек получает то, что заслуживает. Но срывы случались часто, а это значит, что внутреннее напряжение вырывалось, страдали от него те, кто был ближе всего, дети и муж.  Андрей замешкался, не успел отвести детей в детский сад, перевёл эту обязанность на Римму, которая, ну совсем не была готова, и снова взрыв эмоций. Дети, будто чувствуя это, сами становились замороженными, Анюта стояла истуканом и не шевелилась, Жанна кричала, что ей не подходит эта одежда… Римма, не понимая, как успеть себя привести в порядок, на какой-то момент беспомощно опустила руки, понимая, что превращается в комок нервов, и все они оголены, как бывают оголены провода, только дотронься… «Господи, как обуздать себя, помоги?!» - мысленно молилась она в такие моменты, но это получалось тогда, когда пар уже был выпущен. Как постфактум. Не разобравшись, накричала на Аню, потом перепало и Жанне. Опереться было не на кого, муж боялся к ней подходить и не проявлял никакой активности, даже обычные просьбы к нему заканчивались размолвкой. Трещина между супругами с каждым днём становилась всё шире и глубже, у Риммы уже не было никакого желания выяснять отношения, будто умерли те клетки, которые заставляют как-то защищать себя, она не хотела и не могла чего-то доказывать, даже хамить, а потому защищалась от него молчанием, забралась в свой домик как улитка. Андрей воспринимал это с несдерживаемым раздражением, считал это дурью, злился и своей злостью делал жене ещё больнее, она всё дальше забиралась в свой панцирь, пыталась себя успокоить, говорила банальное: «Живут же люди, терпят, без любви, без элементарного уважения друг к другу. Видимо, и наша семья всего лишь одна из многих». Не чувствуя своей вины, Андрей в отместку перестал делать что-либо по дому, не убирал постель, не мыл за собой обувь и каждое утро обсыпал прихожую вчерашней грязью. Раньше всё это выводило Римму из себя, сейчас она смотрела равнодушна и на это, «трещина» в отношениях совпала с очень трудным периодом в жизни Риммы, когда она оказалась на перепутье, что важнее, семья или работа?  Раскол в отношениях с мужем показал, заниматься только семьёй невозможно, нельзя терять независимость, а значит, не стоит и расставаться с профессией, даже несмотря на то, что журналистика не очень-то её привечала. Усталость физическая, моральная, полный раскол с мужем во всех сферах жизни, в том числе и в интимной, свидетельствовали и о расколе в её жизни. «Ты меня мучаешь» произнесла она после попытки мужа приблизится к ней, это обидело и даже оскорбило Андрея, но она ничего не могла с собой сделать, в душе поселился мрак. Однажды, измученная душевными терзаниями, физическими недомоганиями, она собралась умирать, ещё не понимая, всерьёз это, или просто игра. Бесконечные трагедии, потрясающие страну, аварии, гибель людей, военные конфликты, держали в состоянии опасности, теперь эта опасность шла изнутри.  Нащупав в груди уплотнение, решила, что у неё рак, с позиций умирающего человека стала смотреть на мир, прощаясь с ним. Возможно, своими мыслями, она могла бы докатиться до этого заболевания, но, к счастью, на это не хватало времени, другие заботы брали верх. Чтобы как-то себя поправить, Римма стала ходить в заводской профилакторий, там ей делали какие-то укрепляющие процедуры, это редкая возможность уделять время именно себе, а не кому-то, как это происходит обычно. По привычке и там она оставалась наблюдателем и слушателем, миленькая старушечка за столом рассказывала, как комар её донимал ночью, не давал спать. Римма незлобиво советовала: «Нужно было дать ему сесть на вас и позволить укусить, тогда легче было бы его убить». Собеседница согласилась: «Да, тогда он стал бы тяжёлым, - и продолжила, - пришлось взять свою подушку с одеялом и уйти в другую комнату, а комара в своей оставить. Так и не смогла я с ним справиться». Римма снова советует: «Нужно было кого-нибудь на помощь позвать». Её советы, хоть и с иронией, но беззлобны, ей симпатична эта бабуля.
    На работе всё более - менее рассосалось, очень тёплые отношения у неё сложились с радиомехаником, Василием Яковлевичем, бывшим военным, участником войны. Вот с ним она могла просто по-дружески общаться, и очень часто это случалось. Однажды он рассказал забавную историю, он сидел в кресле возле открытой балконной двери и курил, в комнату не влетел, а именно смело вошёл птенец, вспорхнул и сел на руку хозяину. Василий Яковлевич пустил дым на птицу, та помотала головой, он поднёс к клюву сигарету, птица схватила её и улетела с добычей. Долго он следил за ней, боясь, что та уронит папиросу и случится пожар. С Василием Яковлевичем Римме всегда было интересно, и как-то спокойно, в их отношениях случались и маленькие чудеса. Как-то он пришёл и сообщил: «У нас под окном продают книги, иди, посмотри, если хочешь». Римма взяла кошелёк и побежала, в те, советские времена, за книгами ещё охотились, порой их приходилось, в прямом смысле слова, доставать. Литература была выложена заманчивая: «Сказки братьев Гримм» и Юлиан Семёнов. Однако, просто так их не продавали, пришлось взять два лотерейных билета и оба оказались без выигрыша. Римма уже было собралась взять ещё один билетик, но что-то её остановило, она подбежала к Василию Яковлевичу, протянула ему рублёвую железку и просто приказала: «Идите, и возьмите мне Юлиана Семёнова». Он согласился сразу, только попросил пойти с ней вместе, Римма, следуя за ним, ещё припугнула: «Не возьмёте, поколочу». Василий Яковлевич взял два билетика и тут же протянул Римме, она открыла свёрнутые трубочки: в одной – Ю. Семёнов, в другой - 1 рубль. Невероятная история…
    Больше всего Римма не любила понедельники, после выходных, в которые на самом деле не было никакого продыху, настроиться на новую неделю оказывалось очень сложно. Когда все жильцы квартиры были дома, кухня превращалась в каторгу, Римма всё время ломала голову, как, не имея продуктов, что-то приготовить и накормить семью. От безвыходности, болезненно реагировала на мелочи, ругала дочек по поводу и без. Обе уже проявляли свои характеры, которые мать не всегда принимала. В Ане она узнавала себя, не лучшую – и раздражалась от этого, в себе – маму и её методы воспитания, и это тоже вызывало непринятие. То, чему противилась сама, стала применять на своих же детях, и, слава Богу, хотя бы понимать это. «Господи, насколько мудрой, и, главное, выдержанной, нужно быть», - говорит она себе, но уже после того, как устраивала всем разнос.  «Я же барометр настроения всей семьи, могу всем жизнь испортить» - Римма понимала, что так нельзя, но её просто несло и она не могла себя остановить.
     Очередной понедельник начинался в напряжении, и дети это чувствовали, были послушны и молчаливы, как механические роботы. «Нам удобно, чтобы дети были рабами» - вспомнила Римма слова Бориса Павловича Никитина, мудрого родителя и педагога и осознала, что со своими детьми общего языка найти не может, хотя и всё понимает.
   С утра снова скандал, теперь уже с Жанной, пора идти в сад, а ей приспичило булочку, да ещё горбушку, которой не было. Римма поначалу пыталась это объяснить, но дочь упорно продолжала настаивать на своём. Дальше больше, нетерпение матери вышло из пределов раздражения и превратилось в злость, она нашлёпала ребёнка и выставила его из кухни, выключила свет. Жанна, как на амбразуру, кинулась в темноту.  Из квартиры обе вылетели: Жанна вся в слезах, в руке булка с маслом, Римма -  в плену страшной злости и нетерпения. Тут у дочери падает с булки масло, она опять начинает орать. Римма, боясь, что всякая задержка грозит тем, что трамваи будут переполнены, и с двумя куклами она просто туда не влезет, стала нервничать ещё сильнее. Спасла соседка с четвёртого этажа, угостив дочку конфеткой и пряником. Из непомерного упрямства кроха не стала надевать варежки, не желая ни на миг расставаться с угощением. Когда пришли в сад, она в слёзы, ломили замёрзшие пальцы. Так они и расстались, тихая, измученная плачем, с холодными руками Жанна, и подавленная своей невыдержанностью, неумением найти общий язык с собственным ребёнком, Римма. «Ну почему не отпускает это состояние, будто постоянно нужно куда-то бежать, нельзя остановиться? -  спрашивала она себя, - куда мы все несёмся? Господи, ну что же это творится с нами?» То, что она так больно переживала, пытаясь сломить – жило не только в ней, подобные картины сплошь и рядом, у родителей не хватало терпения, когда малыш еле плелся, глазея по сторонам, на него начинали повышать голос и нетерпеливо дёргать, когда он медленно одевался. Взрослые старались включить ребёнка в свою гонку, а зачем? Чтобы он пробежал свою жизнь, ничего и никого кругом не заметив?  Римма не могла вспомнить моменты, когда бы они сидели с мамой вдвоём и говорили по душам, беседы были, но всякий раз в каком-то напряжении, взаимного понимания и доверия не было. В юности у неё были сложные ситуации, но со стороны матери она получала лишь осуждение. Возможно, она переживала, болела за дочь, страдала, но одним из самых главных доводов всегда было: «А что скажут люди?»
   Римма возвращалась домой с тяжёлым сердцем, было ощущение, будто она гадкая, злая и от того грязная, ехала в трамвае и пыталась как-то определить своё состояние, пришла к выводу, что она старается оседлать и укротить дикого скакуна. А этот скакун - её невыдержанность, нетерпение, даже жестокость. Несколько дней Римма ходила под впечатлением этой истории, не могла найти себе места, перед глазами стояла притихшая дочка, ей было невыразимо жаль её, и на какое-то время она совсем по-другому стала смотреть на своих детей, хотя, срывы всё равно случались.
    Она запомнила тот редкий случай, когда на душе было легко, за весь день Римма не присела, у неё было настроение делать, и была энергия, жизнь казалась прекрасной и удивительной. Вылизала квартиру, два раза с Жанной сбегали в магазин, ей хотелось до прихода Андрея с Аней всё успеть. Но когда муж пришёл, идиллия сразу рухнула, снимая пальто, не заметив, хлестнул её по лицу, молча, таращась в газету, поглотил старательно приготовленный ужин, не сказав доброго слова сразу занял привычную позицию у телевизора. Между просмотрами программ упрекнул жену за университет: «Зачем он тебе, если «светит» лишь многотиражка?» Он даже не понял, что воткнул шило в её сердце, неудача с работой её большая боль, от которой она и пыталась убежать в семью. День, который начался так радостно и светло, ушёл в слезах и боли. Римма призналась себе, что они никогда не любили друг друга, была привязанность, какой-то интерес, просто желание найти убежище от житейских бурь, и, наконец, уже пора было обзаводиться семьёй. «Мы живём страшно, я больше так не могу», - говорила она себе, её угнетало постоянное чувством вины, полнейшая финансовая зависимость, отсутствие какой-либо помощи и поддержки. Снова начались головные боли, когда малейшее движение вызывало страдание, в такие моменты всё рушилось, она будто попадала в плен, появлялось ощущение хрупкости жизни, которая в любой момент может оборваться.   
Ангел еле слышно, с придыханием говорил: «Ну сколько же можно на себя всё наваливать? Ты слишком сосредоточена на заботах, материальных проблемах, много сил отнимают переживания, ты постоянно взваливаешь на свои плечи всё новые заботы. Твоя голова потому и болит так часто, что ей нужно совсем другое, не сиюминутные дела, которые бесконечны, и которые никогда не решатся, а будут только расти…» 
     Что-то в ней вызревало, она понимала, что должна вырваться из клетки, в которую сама себя загнала, и как подтверждение правильности её намерений, случилась странная история. Она ехала в трамвае и вдруг почувствовала, будто находится в каком-то прозрачном коконе, где ей было очень комфортно, она впервые чувствовала себя защищённой. Но этот момент какие-то тётки стали браниться, и эта оболочка сразу разрушилась, и опять она стала незащищённой, остро почувствовала влияние толпы, её агрессию. «Боже мой, - прошептала Римма, кто-то мне показал, как я сама творю свою жизнь, разбивая её вдребезги».

               
     История отношений Риммы и Андрея не была пылкой и страстной, скорее ровной, не эмоциональной, оба не умели проявлять свои чувства, были достаточно закрыты друг от друга, а откуда взяться любви, если между ними не было даже доверия?
 «А были ли вообще чувства? - спрашивала себя Римма уже на первом году совместной жизни. – Может и были, но они не смогли их раскрыть, а житейскими заботами погасили и то малое, что теплилось в сердцах. Оба чего-то ждали, сами, не проявляя активности, не беря на себя ответственность, жили ожиданиями, за которыми и последовало разочарование.
    Через 5 лет замужества, Римма поняла, что ошиблась в своём партнёре, ломать что-то, значит наносить травму детям, а потому она отбросила все ожидания, и взяла ответственности за семью на себя. Погружалась в работу, жила, по сути ею и детьми, практически все житейские вопросы решала сама, и уже не понимала, зачем рядом этот мужчина? Такая совместная жизнь давила, домой идти не хотелось, однажды, вот так, оттягивая возвращение, оба встретились на Набережной, шли навстречу друг другу в разные стороны, но даже не нашлись, что сказать и просто молча прошли мимо.
Римма очень долго не решалась развестись, хотя желание развязать этот узел уже созрело. «Вы собрались прыгнуть, уже парашют надели, но стоите в нерешительности, всё время что-то проверяя», -  сказал однажды психолог, с которым она поделилась своими переживаниями. Толчком для решения стал, в прямом смысле, прыжок с парашюта, Римма это сделала, когда снимала сюжет о парашютистах. Как раз после этого прыжка она и решилась подать заявление на развод, который, кстати, совсем не осудили, а даже поддержали её взрослеющие дочери, конечно же, они видели, как сложно родителям быть вместе. По иронии судьбы, повестка из суда пришла как раз 14 февраля, в День влюблённых, муж удивился, но выяснять отношения не стал. На суде, когда речь зашла о причине развода, Римма честно призналась: «Дети вырастут, разлетятся, я не хочу оставаться наедине с человеком, с которым не знаю о чём говорить». Тогда Андрей бросил с усмешкой: «Какая ерунда», но для женщины это не было ерундой.
     Он ушёл налегке, ничего не забрал, кроме своей одежонки и свадебных фотографий, теперь они принадлежали только ему, поселился у одинокой матери, которой уже нужна была помощь. Отношения между бывшими супругами складывались весьма миролюбиво, иногда он приходил, вместе обедали, возможно, они и могли бы со временем что-то изменить, но этого не случилось, на сцену вышел другой мужчина и увлёк Римму в другую историю, тоже очень непростую.
      Как жил бывший муж, Римма особо не интересовалась, ухаживал за матерью, потом похоронил её, работа, рыбалка, прогулки по городу, телевизор, жениться больше не решился. И вот он ушёл…
     Римма понимала, что очень многое зависело от неё, если бы он не остался один, ничего этого не случилось бы, а потому она ощущала и свою вину в таком исходе его жизни.
Ангел ей объяснял: «У каждого человека своя жизнь, свой путь, при всём твоём стремлении на что-то повлиять, каждый человек проходит свои испытания. Да, он не прост, но и цена его выше, результат заметно сильнее, если он проходит его сам. Он тебя любил, очень любил, по-своему, как умел, ты очень многое ему дала, но многого и лишила, оставив его. Он это сознавал, всё тебе простил, себя ругал, что ничего не смог сделать, и не сделал, чтобы удержать жар-птицу. Ему было сложно с тобой, и сложно без тебя. Вот такая история не простая, ну прими и её, что тебе остаётся».
      Римма весьма успешно смогла реализоваться в профессии, стала известным в городе журналистом и о том, что рассталась с мужем, не жалела. Она понимала, что между ними не было того главного, что могло сохранить отношения, доверия и любви. Ангел подтвердил её слова: «Он был бы другим, и стал бы другим, если бы чувствовал твою любовь, ты его этим обделила, и он сник. Любовь придаёт силы, нелюбовь и равнодушие их отбирает. Да, ты была такой и по отношению к нему, в этом смысле остаётся только себя винить. Но что винить? Ты не могла делиться тем, что у тебя не работало, было закрыто. Это ваша общая беда, он не сумел эту твою любовь вытащить из тебя, сам закрылся. Вот так у вас всё и получилось, из-за нелюбви, страха и боли».

    Андрею было сложно с ней, и сложно без неё, он понимал, что не дотягивает до неё и комплексовал от этого. Он не мог смотреть на других и продолжал наблюдать за её жизнью со стороны, почти каждый день она приходила в его дом с экрана телевизора, иногда он доставал свадебные фотографии и долго смотрел на них. Когда его душа устала от одиночества и бессмысленности существования, она выпорхнула из тела, и теперь, освободившись от собственной клетки, как птица парит в небесах.