Старик, Люцифер и другие проблемы Сатаны

(сказка для взрослых)
(все персонажи, места, организации и события, вымышленные, любое совпадение, это случайность)

 Глава 1. Старик, который не как все
- Следующий! - томно прокричал черт по имени Люций и с видимым отвращением, словно брезгуя самой бумагой, отложил очередную жалобу в сторону. Стопка прошений возвышалась на его столе подобно Вавилонской башне, грозя вот-вот рухнуть и похоронить под собой не только самого черта, но и всю его многовековую карьеру. В приемной, пропитанной запахом серы и безнадежности, царил вечный полумрак, лишь кое-где разгоняемый багровыми сполохами адского пламени, пробивавшегося сквозь щели в каменных стенах. Люций потер виски кончиками пальцев, чувствуя, как в голове пульсирует тупая боль, знакомая каждому бюрократу, будь он хоть человек, хоть черт.
- Можно? - тихо переспросил небольшой, щупленький старичок, просунувший голову в дверной проем. Голос его звучал до того робко, что даже пламя в светильниках, казалось, приглушило свой рев, чтобы не спугнуть его.
Люций поднял на него усталые, покрасневшие от бесконечного чтения глаза. Старичок был какой-то совершенно невзрачный, из тех грешников, что сливаются в памяти в одну серую массу. Маленький рост, сутулые плечи, седые волосы, прилипшие к влажному лбу, и костюм, который, судя по фасону, помнил еще землетрясение в Лиссабоне. Пиджак его был настолько древним, что казалось, он сам, по собственной воле, держится на плечах старика лишь из уважения к его возрасту и приключениям. На локтях ткань протерлась до основы, обнажая нити, похожие на седые вены.
- А ты следующий? - вяло произнес Люций и, не дожидаясь ответа, добавил механическим тоном, который выработался у него за тысячелетия службы: - Если следующий, то можно. Проходи, не задерживай очередь. На что жалуетесь? Опять, поди, на условия содержания, мол, серы маловато в котлах, или на демонов-надзирателей, что грубят без повода? Или, может, опять на соседей, которые храпят и не дают спокойно гореть в геенне огненной? Слушай, мне, если честно, уже так все равно, что я готов твою жалобу прямо сейчас, не читая, подписать и отправить в архив. Ты даже не представляешь, сколько я их сегодня перебрал. Вот, гляди, - он махнул рукой в сторону устрашающей горы бумаг, что возвышалась слева от него, отбрасывая длинную зубчатую тень, - это все жалобы. И все, поверь мне на слово, одинаковые. «Котел холодный», «пища невкусная», «черт косо посмотрел». Никакой фантазии, никакого полета грешной души. Эх, куда катится мир...
Старичок, не говоря ни слова, с покорностью, выработанной годами унижений и скитаний, протянул ему свой листок. Бумага была мятой, пожелтевшей по краям, исписанной мелким, убористым почерком, и на ней, в уголке, виднелось едва заметное масляное пятно, словно послание писалось где-то на коленке, в перерыве между пытками. Люций, не удостоив прошение даже мимолетным взглядом, лениво, двумя пальцами, словно боясь испачкаться, подхватил его из дрожащих рук старика и, не глядя, положил в стопку таких же листков, аккуратно прихлопнув сверху ладонью, чтобы не упало.
- Вы бы прочитали, - тихо, почти умоляюще произнес старик, и в его голосе прозвучала такая странная, неуместная для этого места настойчивость, что Люций снова поднял на него глаза.
- Зачем? - философски изрек Люций, скрещивая руки на груди и откидываясь на спинку своего кресла, обитого кожей какого-то особенно горластого грешника. Кресло жалобно скрипнуло, словно вторя скепсису хозяина. - Я и так знаю, чего вы все хотите. Все вы одного хотите. Снисхождения. Облегчения. Чтобы вместо кипящего масла, теплая ванна с пеной, а вместо огненных бичей, массаж. Думаешь, ты первый такой? За три тысячи лет работы, дорогой мой, я научился читать жалобы, даже не разворачивая их. У меня на них профессиональная аллергия и мистическое чутье. Я чую недовольство за версту. И поверь, твое не отличается от остальных.
- Ну, вы все равно прочтите, пожалуйста, - не успокаивался грешник, и в его глазах блеснул какой-то непонятный упрямый огонек. Он переступил с ноги на ногу, теребя в руках поля своей древней шляпы, которую он сжимал с такой силой, что костяшки пальцев побелели. - Вдруг что неправильно написано или не понятно. Я старался, писал от души.
Черт недовольно поморщился, издав звук, похожий на скрежет металла о камень, но, уступив этой неожиданной настойчивости, которая в аду каралась дополнительными сроками, сцапал лист обратно из стопки, раздраженно хрустнув бумагой. Он развернул его, поднес к глазам и начал читать. Его взгляд скользил по строчкам сначала с привычной скукой, потом с легким недоумением, а затем его брови поползли вверх. Он прочитал жалобу еще раз, уже медленнее, шевеля губами, словно пробуя слова на вкус и пытаясь распробовать их скрытый, ядовитый смысл. На его лице, обычно хранившем выражение вечной брезгливости, отразилась сложная гамма чувств: недоумение сменилось изумлением, а изумление, плохо скрываемой паникой. Закончив, он уставился на старичка выпученными, непонимающими глазами.
- Это что такое? - изумленно спросил он, и голос его сорвался на фальцет. - Ты, дедуля, совсем из ума выжил? Это что за... диссертация? Может, тебя не в котел, а сразу на кафедру демонологии отправить? Ты понимаешь, что за такие слова у нас знаешь, что бывает? Это же... это форменное безобразие! Это не жалоба, это бунт в пробирке!
- Что вы! - старик отрицательно замотал головой, и его жидкие седые волосы разлетелись в стороны, словно паутина на ветру. - Ни капельки. Я в своем уме, можете не сомневаться. Тут все истинная правда, все написал, как есть. От первого до последнего слова. Могу подтвердить под присягой перед любым адским трибуналом.
Люций тяжело сглотнул. Он почувствовал, как под его начищенными копытами разверзается пропасть. Такие жалобы были за гранью его компетенции. Это была не рутинная бумажка о недосоле, а нечто, угрожавшее самим устоям преисподней.
- Подождите минуточку... нет, даже не минуточку. Посидите здесь. Нет, даже не сидите. Стойте здесь. Нет, лучше присядьте вон на тот диванчик и никуда не уходите, - затараторил черт, и его обычная вальяжность улетучилась без следа. Он вскочил со своего места, чуть не опрокинув чернильницу. - Мне надо кое с кем посоветоваться по вашей... гм... аналитической записке. С очень большим начальством. С таким большим, что даже я при его имени встаю по стойке смирно.
- Я не тороплюсь, - спокойно ответил старик и, шаркая, присел на жесткий стул, что стоял у стены для посетителей. Стул этот, сколоченный из досок от ковчега, повидал на своем веку больше грешников, чем сам Люций. Старик сложил руки на коленях и приготовился ждать с терпением, которому мог бы позавидовать сам Иов.
Черт, схватив жалобу так, словно это была раскаленная головня, пулей вылетел за дверь, оставив после себя легкий запах серы и тревоги. Он растворился в воздухе, даже не потрудившись открыть дверь.
Спустя мгновение, преодолев несколько миль адских коридоров, пропахших гарью и отчаянием, он материализовался перед большой, окованной железом дверью из черного дуба. На ней золотыми, слегка облупившимися от времени буквами, было выведено «Люцифер», а под ней, гвоздями с лужеными шляпками, был прибит кусок грубо выделанной кожи, на котором корявым почерком было нацарапано предостережение: «На тему жалоб грешников не беспокоить. Совсем. Никогда. Даже если потоп. Даже если конец Света. Справлюсь сам». Люций немного подумал, перечитал еще раз бумагу, нервно кусая губы, снова и снова перечитывая самые шокирующие абзацы, глубоко вздохнул, собираясь с духом, и трижды робко, но отчетливо постучал костяшками пальцев в дверь.
- Входите, если по делу, - раздался из-за двери властный, глубокий голос, в котором смешались нотки скуки и безграничной власти. Голос был подобен далекому раскату грома, казалось, он проникал в самое нутро и заставлял вибрировать кости.
Люций на мгновение замер, поправил прическу, попытавшись пригладить непослушные волосы, протер свои запотевшие от волнения рога носовым платком, выуженным из кармана, и осторожно открыл тяжелую дверь, которая подалась без единого скрипа. Его взору предстала просторная комната, больше похожая на будуар восточного султана, чем на кабинет. Стены были задрапированы тяжелыми портьерами цвета запекшейся крови, пол устилал пушистый ковер, в котором нога утопала по щиколотку, а в воздухе витал аромат дорогих сигар и старого пергамента. Люцифер, Князь Тьмы, вольготно развалился на широком диване, обитом натуральной кожей самых крикливых грешников. В руках он держал какой-то плоский блестящий предмет и с задумчивым видом поглаживал его, словно тот был живым. При ближайшем рассмотрении предмет оказался новеньким, еще не вышедшим на адском рынке айподом, который ему переслали контрабандой с Земли.
- Что надо? - спросил Люцифер, не глядя на вошедшего и продолжая разглядывать экран, на котором отображалась какая-то биржевая сводка. - Если ты пришел с очередным отчетом о расходе серы, то положи вон в ту корзину, я потом посмотрю. Если насчет ремонта в пятом круге, то денег нет, все ушло на корпоративно. Если по личному вопросу, у меня обед.
- Я тут с одной жалобой не знаю, что делать, - тихо произнес черт, переминаясь с ноги на ногу у самого порога, не решаясь пройти дальше. - И это... боюсь, это не совсем обычная жалоба.
Люцифер нахмурил брови и, наконец, оторвавшись от своего занятия, медленно повернул голову и посмотрел на вошедшего. Взгляд его был тяжелый, пронизывающий, но в глубине его читалась скука, которую Люцию предстояло развеять самым неожиданным образом.
- А, это ты, Люций. Давненько тебя не было видно в этих краях. Хоть бы зашел как-нибудь просто так, навестил старика. Рассказал бы, как там, в низших кругах. А то сидишь в своей приемной, как сыч, света белого не видишь.
- Да все как-то времени нету, - жалобно произнес Люций, и в его голосе прозвучала вселенская усталость. - Жалобы нескончаемым потоком несут, скоро одними ими котлы топить можно будет, честное слово. Вот, взгляните сами на это безобразие. - Он махнул рукой, словно пытаясь очертить масштаб бедствия. - Гора бумаг растет с каждым днем, я уже боюсь, что меня под ней похоронит. И кто вообще придумал эту глупость, жалобы от грешников принимать? Мы же в аду, в конце концов, а не в собесе! Раньше ведь как было: согрешил, в котел. И никаких тебе апелляций. Просто и эффективно. А теперь... каждому грешнику подавай адвоката и процедуру медиации.
- Ну, это не моя прихоть, можешь мне поверить, - недовольно и с плохо скрытой горечью ответил Люцифер и, подняв указательный палец к потолку, украшенному фреской «Падение ангелов», добавил: - На все его воля. Мы лишь исполняем предписания сверху. Так что у тебя там за проблема, которая не может подождать до следующего тысячелетия?
- Вот, прочтите, - Люций протянул листок, который уже немного помял в своих вспотевших ладонях.
Люцифер с явной неохотой, с видом человека, которого отрывают от чрезвычайно важного занятия (например, от подсчета чужих грехов), отложил айпод и взял листок. Он поднес его к глазам, и на его лице, пока он читал, сменялась целая гамма чувств: от ленивого любопытства до глубокого изумления, смешанного с недоверием.
- Что это? - удивленно спросил он, закончив читать. - Это шутка что ли? Розыгрыш со скрытой камерой? Меня решили разыграть на день Всех Святых?
- Нет, это не шутка, - черт тяжело вздохнул, и его хвост нервно завибрировал. - Написавший так и сказал: мол, все это чистая правда. Вы же знаете, после пары сеансов нашей терапии с элементами физического и морального воздействия ни одна тварь, даже самая закоренелая, врать не смеет. У нас за вранье - дополнительный срок в кипящем масле. Так что он либо говорит правду, либо он самый глупый грешник в истории, добровольно выбравший для себя вечные муки.
- И давно этот... гений пера у нас гостит?
- Точно не скажу, нужно архивы поднимать, но уже не меньше десяти сроков отбыл. Может, и больше. Можно сказать, постоянный клиент, наш почетный рецидивист. На днях вот в очередной раз вернулся с Земли, отбыл краткосрочный отпуск по программе перевоспитания, и сразу такое выдал. Говорит, набрался там, наверху, новых веяний.
- Надо к боссу идти, - решительно констатировал Люцифер, поднимаясь с дивана. - Ему показать, пусть решает, что делать с этим продуктом извращенного ума. Тут пахнет не просто дисциплинарным взысканием, а реформой всей нашей системы.
Он подошел к Люцию и крепко, по-свойски, ухватил его за рога, словно за поручни. Через мгновенье, в клубах серного дыма, они оба появились в совершенно другом, более темном и зловещем коридоре, перед небольшой, невзрачной дверью, на которой вообще не было никакой надписи. Даже ручка отсутствовала, лишь гладкая металлическая поверхность. Люцифер, не колеблясь, постучал в нее три раза, костяшками пальцев отбив сложный ритмический рисунок.
- В прошлый раз, помнится, было два раза, - тихо, словно про себя, произнес Люций, нервно озираясь по сторонам.
- Так уже как минимум 2000 лет прошло с тех пор, как мы здесь были, вот пароль и сменился, - шепотом ответил Люцифер, даже не оборачиваясь. - У них тут свои протоколы безопасности, новомодные.
В этот момент за дверью послышались тяжелые, неторопливые шаги, и низкий, прокуренный голос, в котором слышалась смесь раздражения и любопытства, произнес:
- Кого там черти приперли в столь неурочный час? Я занят, вообще-то. У меня по расписанию оргия, и я, между прочим, опаздываю. Если вы по вопросу ремонта адских врат, то я не вызывал.
- Это я, Люцифер, - ответил Князь Тьмы, прижавшись губами к самой двери, чтобы его было лучше слышно. - Со мной Люций, ты его, наверно, не помнишь, он в том самом деликатном деле распятого участвовал в качестве консультанта по пиару.
- Как же не помню? - после небольшой паузы ответил голос из-за двери, и в нем послышались нотки узнавания. - Это тот, что с кривыми рогами? Отлично сработано, кстати. Так вы по делу или вам девочек надо, составить компанию? Могу выделить парочку из личного резерва, они все равно без дела скучают, пока я отчетность заполняю.
- Мы по делу, - поспешно вмешался в беседу Люций, чувствуя, что разговор уходит куда-то в опасное русло. - У нас тут, похоже, очередной революционер. Назревает бунт идей, а не тел.
Дверь, издав протяжный, леденящий душу скрип, медленно отворилась сама собой, являя взору огромную, полутемную комнату, освещенную лишь приглушенным красным светом, исходившим от множества свечей, плавающих в воздухе.

- Ну, тогда заходите, - властно, но уже без прежнего раздражения, ответил Сатана и широким жестом указал незваным гостям на диван, обитый шкурой невиданного зверя. - Революции - это по моей части. Давненько у нас не было хорошей, качественной ереси.
В комнате, в центре которой, словно трон, возвышалась огромная кровать, застеленная черным шелком, царил интимный полумрак и сладкий, дурманящий аромат. Кровать эту хозяин ласково называл «траходром». На ней, в ленивых, полных истомы позах, действительно лежали три обнаженные девушки разных рас и комплекций, источая флюиды похоти и надежды. По всей видимости, они были новенькими в аду, только что прошедшими сортировку, и наивно надеялись таким нехитрым способом искупить свои земные грехи, получив индульгенцию через постель повелителя.
- Не желаете ли для начала по грешнице испортить? - с кривой усмешкой спросил Сатана, заметив мимолетный, но жадный взгляд Люция, и указал пальцем на кровать. - Они еще свеженькие, буквально с конвейера. Огня и страсти еще не нюхали, но потенциально очень перспективные. Эта, к примеру, - он ткнул пальцем в брюнетку с томным взглядом, - при жизни была балериной. Крайне гибкая, рекомендую.
- Что вы, что вы, это ваши грешницы, ваша личная добыча, - начал оправдываться Люций, пятясь назад, хотя его нутро, лукавое и вечно голодное до развлечений, говорило ему об обратном. - Как же мы можем ваших подстилок, предназначенных для монарших утех, портить своими недостойными, чертячьими фаллосами? Только после вас, и только если вы лично прикажете. Субординация, знаете ли.
- Да ладно тебе, - Сатана покровительственно похлопал одну из девушек, рыжую бестию, по обнаженному заднему месту, от чего та тихо охнула. - За соблюдение субординации и показное смирение, конечно, хвалю. Но если все же нужда есть, дам тебе пару свежих за твои прежние заслуги перед Преисподней. У меня все равно очередь из них на пару лет вперед расписана, с ума сойти можно.
Сатана раздраженно согнал девок с кровати одним щелчком пальцев, и те, издавая разочарованные стоны, послушно исчезли за неприметной дверью в углу комнаты, словно их и не было.
- Надо же было мне в свое время на такое согласиться, - с досадой продолжил Сатана, присаживаясь на край огромного ложа. - Подписал этот дурацкий указ, не глядя. Прощать ту грешницу, которая меня в постели три раза подряд удовлетворит. А они, видите ли, и рады стараться. И ведь отказать-то просящим нельзя, сам знаешь, - Сатана многозначительно указал пальцем вверх, на тяжелый, давящий потолок. - Он знает, как одновременно наказать и преступника, и надзирателя. Гениальный, надо признать, ход. Насылает на меня эту вечную головную боль в виде бесконечного потока похотливых девственниц.
- Неужто не справляешься? - с плохо скрываемой издевкой спросил Люцифер, вальяжно развалившись в кресле.
- Нет, что ты, сил у меня полно, я еще о-го-го, - оскорбился Сатана. - Да вот грешницы в последние века пошли совсем не те. Слабые, никакой фантазии, никакого огонька. Стонут по шаблону, извиваются по учебнику. За последние лет двести, веришь ли, ни одна меня по-настоящему не впечатлила. Такое ощущение, что это не я их наказываю, а они меня своей серостью и однообразием. А мне, творческой натуре, нужен полет!
Сатана резко сменил тему, хлопнув себя по коленям. Он подошел к бару, скрытому за панелью в стене, и достал запыленную бутылку темного стекла с каким-то адским пойлом, с которой предварительно сдул вековую пыль.
- Может, тогда по стаканчику, за встречу? За то, что навестили старика? Пропустим по бокальчику нектара забвения?
- Вот, - Люцифер, вместо ответа, решительно протянул Сатане лист с жалобой, словно это был щит. - Прочитай сначала. А потом, возможно, тебе понадобится не стаканчик, а целая бочка.
Сатана тяжело вздохнул, с сожалением поставил драгоценную бутылку на стол, щелкнул пальцами, от чего в комнате вспыхнул ослепительно-яркий свет, и с выражением крайней неохоты взял листок. Он прочитал его один раз, нахмурившись. Прочитал второй раз, и его лицо вытянулось от удивления. Прочитав в третий раз, он медленно оглядел своих гостей, и в его обычно циничных глазах промелькнула тень неподдельного изумления.
- Это что, шутка такая адская? Скажите мне, что это чей-то глупый розыгрыш! Я сейчас очень рассержусь.
- Нет, это не шутка, - твердо ответил Люций, и его голос прозвучал неожиданно серьезно. - Разве стали бы мы с вами так рискованно шутить? Я своей шкурой дорожу. Это на полном серьезе. Бунт. Мятеж. Революционная ситуация.
- Да, ты прав, Люций, это серьезное заявление, - медленно констатировал Сатана, и его тон стал ледяным и деловым. Он снова, уже в который раз, показал пальцем вверх и добавил: - Думаю, надо к нему, на консультацию смотаться. Без его мнения здесь не разобраться. Дело пахнет керосином и адским скандалом.
- Он же будет недоволен нашим вмешательством в его планы, - заметил Люцифер, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. - Может, еще и по рогам надавать, чтоб не лезли куда не просят. Сам знаешь, как он не любит, когда нарушают установленный порядок.
- Уж лучше мы ему сами, добровольно и с повинной, это покажем. А то мало ли что, сам знаешь старую истину: хорошую весть еще поискать надо, а дурная сама наружу лезет, обрастая невероятными домыслами. Лучше мы будем источником информации.
- Ждите меня здесь, я моментом обернусь, - бросил Сатана, и в то же мгновение испарился в клубах черного дыма, оставив после себя лишь запах паленой серы.
- Подождем, - философски сказал Люцифер и, не теряя времени даром, потирая ладошки в предвкушении, ухватился за горлышко той самой запыленной бутылки, которую Сатана так опрометчиво оставил на столе.
- Ты что? С ума сошел? - изумленно остановил его Люций, схватив за руку. - Без него пить собрался? Без хозяина кабинета? Это же верх неприличия! Он же нас в порошок сотрет.
- Да ладно тебе, расслабься, - Люцифер бесцеремонно отодвинул руку Люция, взял тяжелую бутылку и ловко налил густую, маслянистую жидкость в два граненых стакана, стоявших тут же. - Не будь таким адским бюрократом и занудой. Мы с ним ни один круг рая и ада вместе прошли, еще с момента Сотворения мира, у нас отношения, проверенные веками, не обидится. Тем более что он сам, ты слышал, уже предлагал это выпить. Мы просто проявим инициативу, с небольшим опозданием.
- Не могу возразить против столь железной логики, - сдался Люций, и влил в свой чертов рот обжигающее пойло, которое прокатилось по пищеводу огненным шаром. - Но мы ему хотя бы на донышке оставим, для приличия.
В этот самый миг, невесть откуда (вернее, совершенно ясно откуда, но все равно неожиданно), с громким хлопком в воздухе материализовался Сатана. Вид у него был взъерошенный и крайне возбужденный. Не говоря ни слова, он одним движением отобрал стакан у остолбеневшего Люцифера, который уже был на подлете к его рту, и осушил его залпом, до дна, даже не поморщившись.
- Где этот ваш... консультант по инновациям? - недовольно и требовательно спросил он, буравя подчиненных горящим взглядом. - Мне сейчас такая милость за его дерзкие писульки прилетела, такая высочайшая благодарность, что я аж прослезился от умиления. Меня похвалили! За тысячелетия впервые! Сказали, что это первая конструктивная критика снизу за последние пару тысяч лет. Это все меняет!
- Так он у меня в приемной сидит, тихо, как мышь, ждет вашего решения, - ответил все еще не отошедший от увиденного Люций. - Привести его к вам для дальнейших распоряжений?
- Нет, я сам за ним схожу, - выпалил Сатана и, в очередной раз подняв вверх указательный палец, продолжил с небывалым пафосом: - Он сам лично с ним говорить желает.
Сатана снова исчез с громким хлопком, но буквально через пару секунд вернулся, забыв что-то на столе. Схватив оставленный стакан Люция, он залпом осушил и его.
- Ждите меня тут, - бросил он, и тут же снова исчез, оставив после себя тревожное эхо своих слов. Люцифер и Люций переглянулись в полнейшем недоумении. Такого за своим высшим руководством они не замечали еще никогда.

 Глава 2. Командировка на Землю. Начало.

Ждать пришлось недолго, хотя в аду само понятие времени было категорией растяжимой и глубоко философской. Здесь минута могла длиться вечность, а вечность пролететь как один миг, всё зависело от того, на каком сковороде ты в данный момент находился. Но на этот раз ожидание и впрямь было коротким. Не прошло и нескольких ударов адского сердца, как воздух в центре комнаты сгустился, пошёл рябью, словно поверхность кипящей смолы, и с негромким, но внушительным хлопком, оставляя за собой лёгкий шлейф серного дыма, прямо перед диваном материализовался Сатана. Он возник не один. Его холёная, унизанная перстнями длань мертвой хваткой сжимала плечо того самого щуплого старичка. Вид у Повелителя Ада был, мягко говоря, необычный. С него словно слетел весь его вековой лоск и самодовольство. Он выглядел озадаченным, сбитым с толку и каким-то непривычно растерянным, что ли? Таким Сатану не видели, пожалуй, с момента изобретения колеса.
- Знакомьтесь, - буркнул Сатана, небрежно, но настойчиво подталкивая старика вперед, словно тот был редким, но потенциально опасным экспонатом, который он только что конфисковал у небесной канцелярии. Старик, в своем неизменном потертом пиджаке, чуть запнулся о ворс ковра, но устоял на ногах и теперь с вежливым, немного смущенным видом оглядывал высокое собрание. - Это Иван Петрович. Наш... гм... заявитель. Тот самый, что устроил переполох в их тихой бюрократической гавани. Прошу любить и жаловать, и, ради всего святого, не пугать его раньше времени, он нам пока нужен живым и вменяемым.
Люцифер и Люций уставились на старичка с новым, неподдельным, жгучим интересом. Они рассматривали его так, словно перед ними был не скромный грешник в застиранном пиджаке, а по меньшей мере новый Мессия или, на худой конец, антихрист с дипломом MBA. Люцифер, прищурившись, изучал лицо старика, пытаясь прочитать в его морщинах тайный код, который заставил Всевышнего действовать. Люций же, приоткрыв рот, разглядывал его ботинки, стоптанные до такой степени, что они, казалось, вот-вот попросят политического убежища в музее древностей.
- И что он решил? - осторожно, понизив голос до доверительного шепота, спросил Люцифер, косясь на листок жалобы, который Сатана всё ещё судорожно сжимал в руке так, словно это была последняя индульгенция в мире. - Каков вердикт? Будет ли нам всем конец света или только выговор с занесением в личное дело?
Сатана ничего не ответил. Он лишь тяжело, со свистом, вздохнул, и этот вздох был настолько глубоким и страдальческим, что пламя свечей в комнате на мгновение испуганно затрепетало. Он медленно, словно разворачивая смертный приговор, развернул многострадальную бумажку, прокашлялся, и в наступившей гробовой тишине зачитал вслух. Голос его, обычно полный властных и язвительных ноток, звучал сейчас невыразимо устало, как у чиновника, зачитывающего некролог своей собственной карьере:
- «Жалоба. Я, Иванов Иван Петрович, грешник со стажем, находясь в аду на перевоспитании в одиннадцатый раз, заявляю, что условия содержания здесь не соответствуют заявленным. Ад позиционирует себя как место абсолютного зла и вечных мук, однако на деле это просто скучный, бюрократизированный санаторий с элементами психологического давления. Никакой фантазии, драйва и, извиняюсь, настоящего разврата. Соседи по котлу, одни и те же рожи последнюю тысячу лет. Прошу командировать независимую комиссию на Землю для сравнительного анализа и подтверждения моих слов, что люди давно переплюнули Ад в искусстве причинения страданий и организации всеобщего хаоса. К жалобе прилагается список из 357 пунктов, где подробно описаны новые, более эффективные методы мук, подсмотренные мной в сериалах и новостях во время краткосрочных отпусков на Землю (в порядке перевоспитания). Подпись: Иванов И.П., справедливо осужденный, но недостаточно наказанный».
В комнате повисла звенящая, осязаемая, почти физически плотная тишина. Казалось, даже адское пламя за стенами притихло, прислушиваясь. Слышно было только, как где-то вдалеке, котлах в десятом, безнадежно булькает сера. Люцифер, чей острый ум мгновенно просчитал все последствия этого документа, открыл рот, чтобы как-то прокомментировать услышанное, но не смог выдавить ни звука, и так и застыл с отвисшей челюстью, словно выброшенная на берег адская рыба. Люций же, нервно икнув, прижал уши к голове и, казалось, мечтал провалиться сквозь все девять кругов разом, лишь бы не присутствовать при этом историческом моменте.
- И что... что решил... Он? - повторно выдавил из себя Люцифер, с трудом вернув контроль над речевым аппаратом. Он снова, уже с каким-то суеверным ужасом, показал пальцем в неопределенное «вверх», словно боялся произнести имя Всемогущего всуе после такого святотатственного документа.
- А то и решил, - мрачно, с затаённой обидой в голосе, словно его только что обыграли в карты на саму Преисподнюю, ответил Сатана. - Отправить на Землю комиссию. В кратчайшие сроки. В составе: один представитель от Рая, один представитель от Ада и, он сделал многозначительную паузу, бросив полный досады взгляд на Ивана Петровича, - сам заявитель, в качестве независимого эксперта и консультанта. Для, так сказать, чистоты эксперимента и непредвзятости. Срок командировки, одна неделя по земному времени. С правом полной дегустации, пристального наблюдения, сбора материалов и составления расширенного отчета на пять тысяч страниц.
- Меня?! - в унисон, одним дыханием, воскликнули Люцифер и Люций. Их голоса слились в удивленный дуэт, но интонации были диаметрально противоположны. В возгласе первого звучал неподдельный, леденящий душу ужас, смешанный с отвращением. В возгласе второго, плохо скрываемая, почти неприличная надежда на долгожданный карьерный скачок и временное избавление от начальства.
- Тебя, - Сатана, не колеблясь, ткнул указательным пальцем в грудь Люцифера, словно пригвождая его к позорному столбу. - Люций, так уж и быть, остается за главного в моей приёмной, будет разбирать твои завалы. Пусть почувствует, каково это быть крайним. А что касается представителя Рая... - Сатана вдруг скривился так, будто целиком, вместе с кожурой, съел самый кислый лимон в мироздании. Его губы сжались в тонкую нить, а на переносице залегла глубокая складка отвращения. - Туда, не поверишь, назначили Архангела Михаила. Сказали, для исторической справедливости и, цитирую, «восстановления баланса сил и здоровой рабочей конкуренции».
- О, нет, только не это, - Люцифер схватился за голову и, издав стон раненого зверя, замертво рухнул обратно на диван, жалобно скрипнувший всеми своими пружинами. - Господи, за что? Чем я это заслужил? Только не он. Мы же друг друга на дух не переносим уже лет пятьсот, если не больше! Он же до сих пор, при каждой нашей случайной встрече на каком-нибудь Вселенском Соборе, пытается мне припомнить ту дурацкую, ничего не значащую историю с посохом Моисея! Мол, я тогда нарушил протокол и превратил его в змея без очереди и не по регламенту! Это было много тысяч лет назад! Можно уже забыть?
- Ничего, - философски заметил Сатана, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая издевка над страданиями подчиненного. - Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Познакомитесь поближе, может, даже подружитесь. А если будете сильно обижаться и нарушать субординацию, Он там, наверху, - Сатана снова поднял палец к небу, - пообещал лично спуститься и заняться вашим совместным перевоспитанием. А уж он-то церемониться не станет, поверь моему опыту. Так что собирайтесь, пока я добрый. Комната меж пространственной переброски уже активирована и ждет только вас. Инструктаж окончен.
Следующие полчаса Люцифер, забыв о гордости, провел в отчаянных и унизительных попытках хоть как-то отсрочить неизбежное. Он торговался с Сатаной, как базарный меняла, просил себе индульгенцию на любые действия, дипломатический иммунитет и, на худой конец, хотя бы пару литров самого забористого «хардкорного» пойла с собой, чтобы скоротать время в компании заклятого врага. Сатана был непреклонен, выдав лишь сухой паек и строгое предписание. И вот, спустя эти полчаса, троица стояла в зеркальной комнате преображения, готовая к отправке. Комната эта была идеальным кубом, стены, пол и потолок которого были сделаны из цельного, без единой трещинки, серебристого зеркала. В них отражались не просто физические тела, но и, казалось, сама суть стоящих, их страхи и надежды. От этого зрелище было жутковатым и завораживающим одновременно. Люцифер, с видом мученика, идущего на костер, поправил лацканы своего дорогого черного итальянского костюма, который он нацепил для маскировки, хотя тот сидел на нем как влитой. Рядом с ним, сияя, словно начищенный тульский самовар на званом чаепитии у губернатора, стоял Архангел Михаил. Он облачился в безупречный, ослепительно-белый льняной костюм, который источал едва уловимый запах ладана и добродетели, что неимоверно раздражало Люцифера. И, наконец, Иван Петрович, совершенно невозмутимый и спокойный, как удав, был в своем неизменном, стареньком, застиранном до дыр, но аккуратно заштопанном пиджаке, который, казалось, был не просто одеждой, а частью его самого.
- Ну что, коллеги, - бодро, с предвкушением, начал Иван Петрович, потирая сухие ладошки друг о друга. Глаза его горели азартным огнем человека, который затеял грандиозный эксперимент. - Задание у нас ответственное, можно сказать, историческое. Наша цель - вжиться в образ, слиться с аборигенами, так сказать, и провести полевое исследование высочайшей сложности. Прошу любить и жаловать, поведу вас по самым злачным, грешным и познавательным местам Земли, которые не снятся даже нашим лучшим кошмарам.
- Я настаиваю на строжайшем соблюдении всех протоколов, - надменно, с порога, заявил Михаил, поправляя свой золотой нимб, который он из чистого упрямства и чувства собственной значимости категорически отказывался убирать или хотя бы приглушать. Нимб сиял у него над головой, как неоновая вывеска «Святой на гастролях». - Мы должны сохранять абсолютную объективность, беспристрастность и ни в коем случае не поддаваться на низкопробные провокации, которыми, я уверен, кишит этот мир. Никаких эмоций, только факты.
- Ой, расслабься ты, архангел, сделай милость, - широко усмехнулся Люцифер, которому, несмотря на всю трагичность компании, это приключение начинало даже немного нравиться. В конце концов, это был шанс наконец-то доказать свою правоту на практике. - На Земле, поверь моему вековому опыту, сейчас такие страсти кипят, такой греховный накал, что наш с тобой уютный, провинциальный ад покажется тебе воскресной школой при женском монастыре. И убери ты эту светящуюся хреновину над головой, - он небрежно кивнул на нимб, - а то всех нам засветишь. Нас же сразу вычислят и отправят куда следует, не успев начать.
Михаил недовольно, но сдался перед лицом железной логики. Он поджал губы, нахмурил свои светлые брови, и по одному его молчаливому приказу нимб послушно погас, сложившись в невидимый обруч над его головой.
- Время не ждет, - поторопил их Иван Петрович, который уже стоял в центре мерцающей платформы. - К пространственно-временной трансформации готовы? Сейчас начнется самое интересное. Держитесь крепче.
В то же мгновение комнату озарила ослепительная, всепоглощающая яркая вспышка, которая стерла их фигуры из реальности, оставив после себя лишь легкий запах озона, надежды и надвигающегося апокалипсиса.
 

День первый. Офисный ад
Вспышка схлынула, оставив после себя лишь легкое головокружение и звон в ушах, и троица путешественников обнаружила, что стоит посреди огромного, залитого безжалостным светом пространства. Они материализовались в гигантском стеклянном небоскребе, который, казалось, был построен не из бетона и стали, а из чистого, концентрированного тщеславия и денег. Воздух здесь был спертым и искусственным, густо напоенным ароматами свежезаваренного кофе из бесконечных кофе машин, едким озоном от бесчисленных принтеров и, что самое главное, тяжелым, липким, почти осязаемым отчаянием, которое, словно токсичный туман, висело под потолком. Иван Петрович, уверенно лавируя между пластиковыми перегородками, привел их в самое сердце этого лабиринта, в огромный open-space, который был рабочим залом одной из крупнейших корпораций мира.
- Смотрите и учитесь, пока я жив, - шепнул он своим спутникам, делая широкий жест рукой, который охватывал сотни абсолютно одинаковых, лишенных малейшей индивидуальности рабочих столов. - Это, господа, лицо современного страдания. Без грима.
Люцифер, привыкший за тысячелетия своей карьеры к душераздирающим крикам грешников, к лязгу ржавых цепей и к сочным, разнообразным проклятьям, которые были для него музыкой, замер как вкопанный. Он весь обратился в слух, но здесь было тихо. Так тихо, что ему стало не по себе. Вокруг царила та особенная, звенящая и противоестественная тишина, которую не встретишь даже в самой глубокой и заброшенной пещере ада. В этой тишине не было покоя, в ней таилась тревога. Единственными звуками, нарушавшими ее, был непрерывный, монотонный, как удары метронома, стук тысяч клавиатур, нервный шелест бумаг да чей-то приглушенный, полный безнадеги всхлип, доносившийся из-за дальней перегородки. Воздух, прошедший через бесчисленные кондиционеры, был не просто спертым, он был стерильным и безвкусным. Высокие серые перегородки, разделявшие столы, напоминали тюремные камеры, но без решеток, потому что решетки здесь были не снаружи, они были глубоко внутри, в головах этих бедняг. Люцифер медленно и внимательно обвел взглядом сотни сгорбленных, напряженных спин, похожих на панцири испуганных черепах, и вдруг поймал себя на мысли, от которой у него, Владыки Тьмы, внутри все похолодело. Тысячи лет он лично проектировал самые изощренные котлы, придумывал новые модификации вил, совершенствовал рецептуру серных ванн и все это время свято верил, что мука непременно должна быть громкой, театральной, эпичной. Крики, стоны, зубовный скрежет и проклятия, вот, по его мнению, была единственная валюта ада. А здесь, в этом стерильном аду, никто не кричал. Вообще никто. Эта давящая, всепоглощающая, безнадежная тишина действовала на нервы сильнее, чем самый душераздирающий вопль. Она была страшнее любого адского пламени. Люцифер с ужасом и каким-то извращенным уважением подумал, что было бы если бы его, Князя Тьмы, заставили сидеть за таким вот столом с девяти утра до десяти вечера, он бы, пожалуй, уже через неделю сам, на коленях, умолял отправить его обратно в свой собственный котел на перевоспитание к самым суровым демонам.
- Это что за камера предварительного заключения? - нахмурившись, спросил он, стараясь голосом не выдать этого нового, крайне неудобного и непривычного для него чувства восхищения чужим злодейством. - И где обещанный мне разврат? Где страсть, где порок? Где хотя бы обычные, банальные цепи на стенах для антуража? Тут даже виселиц не повесили, смотреть не на что. Скукота смертная.
- Это, мой дорогой демон, называется коротким, но всеобъемлющим словом «офис», - кратко и веско ответил Иван Петрович, поправляя на плечах свой видавший виды пиджак. - И это, поверь моему опыту, самое страшное, что человечество изобрело после бюрократии. Смотрите вон на того, в несвежей серой рубашке с закатанными рукавами. Видите, какой у него стеклянный, абсолютно отсутствующий взгляд, направленный куда-то в пустоту? Он пришел сюда сегодня ровно в девять утра, а уйдет, дай бог, в десять вечера, если повезет и не случится никакого «аврала». Его заработная плата, если перевести ее на ваши, адские сроки наказания, тянет на пожизненное рабство за миску баланды и копейку в месяц. Но его непосредственный начальник, такой же раб, только на ступеньку выше, пообещал ему призрачную «годовую премию» и скорый «карьерный рост». И парень верит, потому что больше ему верить не во что. Он уже два года не видел, как растут его собственные дети. Зато он видел триста семьдесят две бессмысленные презентации и посетил пять отвратительных корпоративов, где накачивался дешевым шампанским из пластиковых стаканчиков и делал вид, что ему невыносимо весело в компании людей, которых он тихо ненавидит.
- Но, может быть, эта премия хоть как-то оправдывает его страдания? - с надеждой спросил Михаил, который все еще судорожно пытался найти во всем этом хаосе хоть какой-то божественный промысел или скрытый смысл.
- А премия, - зловеще усмехнулся Иван Петрович, и его глаза блеснули холодным огнем, - премия будет такой, подлой и просчитанной, чтобы он не уволился, но и не мог позволить себе слишком радоваться жизни. Это, архангел, высший пилотаж непрерывной пытки, венец многовековой эволюции: человек сам, добровольно, держит себя на крючке, и крючок этот называется звучным словом «ипотека». Вы, в аду, даете страдания сразу, честно, большими, концентрированными порциями, как крепкий напиток. А они, люди, научились растягивать удовольствие от собственных мучений на жалкие тридцать лет. С ежемесячными, выматывающими душу платежами и страхом увольнения.
Михаил, чье сознание отказывалось принимать столь циничную механику, попытался было найти светлые стороны, ухватившись за соломинку свободы воли:
- Но ведь это его собственный выбор! Он добровольно...
- Добровольно?! - резко, с неожиданной агрессией перебил его Иван Петрович, и глаза его хищно, по-звериному блеснули. - А у вас в аду, позвольте спросить, кто-то добровольно в котлы с кипящей смолой лезет? Вот то-то и оно. Ладно, философы, идем дальше, здесь еще много чрезвычайно познавательного материала для нашей комиссии.
Они прошли мимо рядов безликих столов и остановились у большой, полностью прозрачной переговорной комнаты, которая напоминала аквариум. Внутри нее менеджер среднего звена, холеный мужчина с неестественно белыми зубами и масляной, приторной улыбкой, от которой у Люцифера мгновенно зачесались рога, что-то энергично вещал своим подчиненным. Стеклянные стены делали эту молчаливую (для внешнего наблюдателя) пантомиму до ужаса похожей на показательные выступления шимпанзе в зоопарке человеческой глупости.
- ...так что, моя дорогая команда, моя семья, мы переходим на круглосуточный, непрерывный режим работы, - доносился сквозь тонкую перегородку его вкрадчивый, заботливый голос. - Все мы здесь - одна большая и дружная семья, поэтому забудьте эту ужасную, токсичную фразу «двойная оплата за переработки». Это наш добровольный вклад в общее дело, в наше светлое будущее. И помните, тот, кто не справляется с нагрузкой, тот цинично подводит всю семью. Вы же не хотите подвести своих родных и близких, свою команду? - менеджер обвел своих сотрудников долгим, пронизывающим взглядом, полным фальшивой отеческой заботы хирурга, который осматривает больного перед неизбежной ампутацией.
Люцифер невольно поежился от этой сладкой лжи и замер в неподвижности. «Семья». Он, назвал их своей семьей! Раньше, услышав столь циничное и лицемерное заявление, Люцифер бы лишь расхохотался в голос. Но сейчас, глядя на лица этих несчастных, покорные, погасшие, лишенные последней искры бунта, он вдруг ощутил острый укол того, что можно было бы назвать профессиональным восхищением, если бы это чувство не было столь горьким и опустошающим. Когда грешник в аду знает, что его мучают лютые враги, существа из плоти и огня, у него всегда есть хотя бы призрачная, теоретическая надежда на бунт или побег. А когда тебя мучают «родные и любимые», когда они с улыбкой требуют от тебя бесплатного, рабского труда, исчезает сам объект для ненависти. Ненависть растворяется в вязком, липком чувстве вины. «Это подло, - медленно, смакуя каждое слово, подумал он. - Это невероятно, умопомрачительно низко. И это, черт побери, гениально работает».
- Именно так, - кивнул старик, будто без труда прочитав его мысли по лицу. - Добровольное рабство по идейным соображениям. Удешевляет производственный процесс, повышает общую лояльность, на корню исключает появление профсоюзов. Обратите ваше драгоценное внимание, как эти люди... как бы это сказать... «улыбаются». Точнее, как их лицевые мышцы совершают судорожные, конвульсивные движения, лишь имитируя улыбку. За каждой такой фальшивой улыбкой скрывается несданный отчет, бессонная ночь и тихая, всепоглощающая ненависть к самому себе за то, что не набрался смелости и не послал своего начальника в известном направлении еще год назад.
В дальнем, самом темном углу опен-спейса, у окна, выходящего на серую стену соседнего здания, одинокая женщина с красными, воспаленными глазами, такими красными, будто их натирали адским перцем для профилактики, молча и сосредоточенно упаковывала свои нехитрые личные вещи в картонную коробку из-под бумаги для принтера. Над ее уже почти пустым столом все еще висела табличка в пластиковой рамке: «Лучший сотрудник месяца», но, судя по толстому слою серой пыли на ней, это почетное звание она получила давно, еще в прошлой, счастливой жизни. Иван Петрович кивнул в ее сторону, не скрывая своей горькой, циничной усмешки:
- А вот и наш главный на сегодня экспонат, финал офисной карьеры. Уволили за полчаса до обеда, чтобы не оплачивать лишний час. Тринадцать долгих, лучших лет своей жизни она отдала этой компании. Тринадцать! Причина? «реструктуризация». Это такое красивое, обтекаемое, ничего не значащее слово, которое на самом деле означает: «Мы наняли дорогих консультантов, и они сказали, что вы нам, уважаемая, больше не нужны, потому что ваша зарплата портит нашу прекрасную отчетность перед акционерами». На прощание ее со слезами на глазах попросили написать заявление «по собственному желанию». Вы только можете себе это представить? Она сама, вот этими дрожащими руками, должна подписать себе приговор. И она его подпишет. Всенепременно. Потому что иначе эти изверги не дадут ей положительную характеристику для следующей, точно такой же камеры, в другой корпорации.
Люцифер, потрясенный до глубины души, задумчиво почесал свой левый рог, жест, который у него служил знаком глубочайшего уважения к представленной форме страдания. Где-то глубоко внутри его сознания, устроенного, как гигантская и безупречная картотека пыток, с громким скрипом открылся совершенно новый ящик, и он мысленно, с особым тщанием, вложил в него новую, еще пахнущую типографской краской карточку: «Офис. Самостоятельное подписание собственного приговора».
- Это необходимо срочно записать, пока я не забыл деталей, - пробормотал он себе под нос и повелительно щелкнул пальцами. В воздухе, прямо из пустоты, в облачке серного дыма материализовалась тяжелая адская записная книжка в переплете из кожи особо крикливого грешника. - Пункт номер 237: «Добровольное и осознанное написание жертвой заявления на свою же собственную пытку. Особый циничный шик - дать жертве в руки ручку и на прощание лицемерно пожелать удачи в дальнейших начинаниях». Это же... это же чистая поэзия!
- Растете, мой друг, прямо на глазах, - одобрительно заметил Иван Петрович, похлопав демона по плечу. - Делаете большие успехи в понимании современного мира. Из вас определенно выйдет толк, если, конечно, ваша нервная система выдержит все то, что нам еще предстоит увидеть, и вы доживете до конца этой командировки без нервного срыва.
Они медленно двинулись дальше по бесконечному стеклянному лабиринту, который лишь по какому-то чудовищному недоразумению назывался «офисом открытого типа» и который был открыт, судя по всему, только для непрерывного потока страданий. Люцифер шел молча, погруженный в свои невеселые думы. Впервые за многие тысячелетия его непоколебимая, монументальная профессиональная гордость была так глубоко и безжалостно поколеблена. Он чувствовал себя старым, закоснелым ремесленником, который всю свою долгую жизнь ковал простые, грубые мечи для дровосеков, а потом случайно попал на высокотехнологичную, полностью автоматизированную фабрику по производству ядерных боеголовок с лазерным наведением. И от осознания этого он почувствовал себя невыносимо, унизительно устаревшим.

 День второй. Палата мер и весов
Проведя ночь в гостинице, которую накануне нашел Иван Петрович, (впрочем, поиски скорее напоминали выбор невесты из одной сказки, в кого стрела воткнулась, та и невеста), и после очередной короткой, но дезориентирующей вспышки перехода оказались в совершенно ином, но не менее пугающем месте. Перед ними возвышался гигантский атриум, весь пронизанный светом и гулом. Это была финансовая биржа, храм денег, возведенный из хромированной, стали, черного мрамора и нервной энергии. Иван Петрович, с видом опытного экскурсовода, объявил, распахивая перед ними очередные тяжелые, звуконепроницаемые стеклянные двери, которые, казалось, отделяли мир обычных людей от мира чистого, концентрированного безумия:
- А это, мои дорогие потусторонние наблюдатели, финансовая биржа, или, как я ее называю, «Палата мер и весов человеческой жадности».
Огромный, многотысячный зал гудел, как гигантский, потревоженный улей, готовый вот-вот взорваться... роем. Над головами сотен трейдеров, сидевших за батареями мониторов, бесконечно и безжалостно бежали огромные электронные табло с ярко-зелеными и кроваво-красными цифрами. Эти цифры менялись каждую секунду, дергаясь в лихорадочном, хаотичном танце - вверх, вниз, вверх, вниз, и в этом их непрерывном, гипнотическом мерцании было что-то глубоко неприличное и в то же время завораживающее. Люцифер, привыкший за тысячелетия своей работы к надежной, предсказуемой стабильности адских страданий (ты варишь грешника в котле, он варится, и никаких сюрпризов), замер на месте, пораженный увиденным до глубины души. Здесь, в этом зале, не было ничего стабильного. Страдание и наслаждение, банкротство и богатство были спрессованы в одно единственное, неуловимое мгновение и зависели лишь от капризного, дерганого движения какой-то линии на графике.
Михаил, который изо всех сил пытался узреть в этом хаосе чисел и криков хоть какой-то божественный промысел или высшую гармонию, смотрел на мечущихся людей в разноцветных пиджаках широко раскрытыми глазами.
- Они... они просто играют в числа, - неуверенно, пытаясь успокоить самого себя, произнес он. - Это же просто символы на экране. Кажется, в этом нет ничего реального.
В этот самый момент все и случилось. Огромное центральное табло моргнуло, словно пораженное внезапной болезнью. Красные цифры, которые до этого росли, внезапно начали падать. Не просто снижаться, а стремительно рушиться вниз. Десятками, сотнями пунктов в секунду. По залу, перекрывая гул, пронесся тяжелый, много сотенный коллективный выдох ужаса, смешанный с удивлением. А потом пронзительно закричал один-единственный человек. Он стоял у огромной мраморной колонны в левом углу зала, судорожно сжимая в побелевшей руке мобильный телефон так, словно это была последняя спасательная соломинка. Он был бледен, как мел, его глаза бегали, налитые животным ужасом, а дорогой галстук съехал набок. Вокруг него моментально образовалась пустота, люди инстинктивно шарахались от утопающего, когда волны уже сомкнулись над его головой.
- Они... они обрушили котировки! - заорал он во всю мощь своих легких, и его голос сорвался на истерический, петушиный фальцет. - Все пропало! Все! У меня маржин-колл! Маржин-колл!
В десяти метрах от него, в зоне зеленых цифр, царила совершенно противоположная, праздничная атмосфера. Другой трейдер, молодой и наглый, вульгарно одетый в ярко-синий пиджак, с самодовольной улыбкой победителя на устах, пожимал руки коллегам. Он только что, за какие-то три секунды, заработал целое состояние. Сколько нулей было в этой сумме, никто не уточнял, но по тому, как алчно дрожали его пальцы, когда он принимал у ассистента пластиковый стаканчик с дешевым шампанским, было понятно: сумма там была впечатляющая и неприличная.
- Вы только вдумайтесь, прошу вас, - тихим, но невероятно напряженным голосом прошептал Иван Петрович, наклонившись к уху Люцифера, чтобы перекричать шум. - Этот наглый юнец в синем пиджаке только что, не приложив ни малейших усилий, купил себе новую, роскошную жизнь. А тот, бледный как смерть, у колонны, ее только что, по собственной воле, продал за бесценок. И заметьте, никто никого не грабил! Никто насильно не держал пистолет у виска! Просто сработала бездушная, беспристрастная математика.
Он сделал драматическую паузу, обводя взглядом мечущихся трейдеров.
- Это называется «маржин-колл», - пояснил он тоном профессора, читающего лекцию. - Момент, когда заканчиваются все заемные деньги, а игра, на которую ты поставил всё, еще далека от завершения. За три секунды, проведенные перед этим экраном, можно в одночасье лишиться абсолютно всего: дома, бизнеса, сбережений и будущего своих собственных детей. И никакого физического насилия, понимаете? Никакой грубой силы. Просто цифры. Просто тиканье.
Люцифер завороженно смотрел на лицо проигравшего. Он узнал это выражение. О, он знал его слишком хорошо. Именно так выглядели закоренелые грешники, которых по его личному приказу бросали в серную реку в пятый раз за один день. Та же бездонная, всепоглощающая пустота в глазах. Но здесь, в этом зале, не было ни одного демона с вилами. Здесь были только люди и их добровольная, азартная, самоубийственная игра. В бессмертной душе Люцифера в этот момент происходило тектоническое землетрясение. Всю свою вечность он был свято уверен, что ад и страдания, это его личная, богоданная монополия. Но оказалось, что у его монополии есть крайне эффективные и зубастые конкуренты, которые даже не догадываются о его существовании. Это было и унизительно, и.… вдохновляюще.
- И это... это все законно? - тихо, почти одними губами, спросил он, не в силах оторвать взгляд от разворачивающейся драмы.
- В пределах установленных правил игры, - философски пожал плечами старик. - А правила эти, как ты понимаешь, всегда пишут те, у кого на счету чуть больше нулей, чем у остальных. И чем больше нулей, тем короче и непонятнее для других становятся буквы в этих правилах. Простая, знаешь ли, арифметика власти.
Михаил, который все это время стоял как громом пораженный, внезапно схватился за голову обеими руками. Его безупречный белый костюм уже не казался таким белоснежным, хотя на нем не было ни пятнышка. Но во взгляде архангела появилась такая глубокая, вселенская бездна отчаяния и непонимания, что он мог бы посоревноваться с любым грешником из нижних кругов ада.
- Но... но свобода воли! - воскликнул он с болью в голосе, почти жалуясь, почти умоляя кого-то невидимого. - Мы дали им этот великий дар! Они же должны делать добро, стремиться к свету! Я же видел, как устроен рай! Там все совсем по-другому! Там царит честность, взаимопомощь, там души прозрачны, там...
- Должны, - жестко согласился с ним Иван Петрович, и в его голосе не было теперь ни капли издевки, только констатация страшного, выстраданного факта. - Да, по всем божественным законам и заветам, они, безусловно, должны. Но по какой-то причине, ведомой лишь им самим, они раз за разом, каждое утро, предпочитают делать именно вот это. И чистого принуждения ведь нет, вы сами видите. Сверху им никто не указывает. Ни ангелы, ни бесы не стоят за их спиной. Только их собственная, неутолимая жадность, дикий, животный азарт и полное, непоколебимое чувство собственной безнаказанности. Вот три кита, на которых держится эта церковь без креста.
Люцифер отошел от стеклянных перил балкона, на котором они стояли, и глубоко задумался. Михаил же не мог отвести взгляд от мечущихся внизу трейдеров и чувствовал, как его вера, та самая, которую он с гордостью нес как боевое знамя в битве с Люцифером, дала первую, очень серьезную трещину. Он отдал бы всю свою вечность за то, чтобы сейчас, сию секунду, вмешаться и остановить это безумие. Но строгие правила, установленные Всевышним, связывали его по рукам и ногам. Свобода воли была неприкосновенна. И это осознание собственного бессилия было самой изощренной пыткой из всех, что он когда-либо видел.

 День третий. Телевидение и ток-шоу
- А теперь, - с каким-то особым, почти гастрономическим сладострастием произнес Иван Петрович, плотоядно потирая сухие ладошки друг о друга, словно шеф-повар перед подачей коронного блюда, - то, ради чего мы, собственно, и проделали весь этот долгий путь. Лучшее, самое изысканное развлечение современного человечества. Пошлость самого высокого качества, заботливо обернутая в яркий, блестящий фантик социальной дискуссии и политкорректности. И, пожалуйста, не говорите потом, что я вас не предупреждал и не давал вам шанса уйти.
После очередного дезориентирующего прыжка они оказались в огромной, залитой светом телестудии, где в прямом эфире, на глазах у миллионов зрителей, шло скандальное ток-шоу под названием «Правда жизни». Сама студия представляла собой чудовищный, кричащий гибрид цирка-шапито, холодной, стерильной операционной и балагана на ярмарке тщеславия. Повсюду горел яркий, режущий глаз неон кричащих, неестественных цветов - кислотно-зеленого, ядовито-розового, люминесцентно-желтого и электрикблю, - от которого у Михаила уже через три минуты начала рябить в глазах и пульсировать в висках. По периметру сцены, словно хищные насекомые из другого мира, на длинных, похожих на суставчатые лапы, штативах стояли камеры. Их объективы, словно хоботки гигантских комаров, были нацелены на сцену в поисках очередной жертвы, готовые вонзиться и высосать все эмоции.
На ярко освещенной сцене, в центре которой красовался огромный логотип программы, сидели четверо приглашенных гостей, представлявших собой гремучую смесь из людских пороков и заблуждений.
Во-первых, там была секс-коуч, женщина лет тридцати пяти, облаченная в невообразимый, обтягивающий наряд из черного латекса и ярко-красных перьев. Она походила на райскую птицу, которую сначала окунули в бочку с мазутом, а потом, не просушив, зачем-то расчесали против шерсти.
Рядом с ней сидел психолог, мужчина под пятьдесят, в строгом сером костюме и с таким глубоко уставшим, изможденным лицом, что становилось очевидно: он давно и бесповоротно потерял веру не только в свою профессию и терапию, но и в людей, и в самого себя.
Далее, словно сжатая пружина, сидела женщина-активистка с короткой стрижкой и горящим, фанатичным взглядом инквизитора, только что нашедшего новую ведьму.
И, наконец, завершал этот квартет краснолицый, тучный Пётр Семёнович, которого громогласно объявили «борцом за традиционные ценности и духовные скрепы». Зрители в зале, человек тридцать, были подобраны так, чтобы походить на срез общества. Они жаждали зрелища. Им было глубоко все равно, кто победит в этой схватке, и кто уйдет в слезах. Они хотели крови. Эмоциональной, психологической, моральной, но крови. И они ее предвкушали.
- Скажите, - ведущий, шоумен с идеальной прической и белоснежной улыбкой маньяка из фильма ужасов, повернулся к секс-коучу, и голос его зазвучал вкрадчиво, как вопрос самого близкого, заботливого старого друга. Но его глаза при этом сверлили собеседницу, как два маленьких, острых буравчика. - Вы спите с чужими мужьями, зная, что они женаты?
- Я не «сплю», - томно, с придыханием, ответила та, кокетливо поправляя на плече свое пурпурное перо. - Я освобождаю женщин от оков патриархальных условностей и устаревших догм. Семья в ее традиционном понимании - это пережиток. Женщина имеет полное, неотъемлемое право на свое тело и на свои оргазмы, независимо от наличия штампа в чужом паспорте!
- Да вы просто... вы просто... шлюха! - выкрикнула женщина-активистка, но как-то без настоящего огонька, скорее по инерции, потому что именно этой реплики от нее, согласно сценарию, все и ждали. - Вы прикрываете разврат красивыми словами о свободе!

- А вот вы, многоуважаемый Пётр Семёнович, - ведущий моментально, как акула, развернулся к краснолицему мужчине, почуяв более лакомую добычу. - Вы, как главный борец за чистоту скреп, искренне считаете, что подобные распутные женщины должны сидеть в тюрьме за развал семейных устоев?
- В тюрьму их! В холодную! - оглушительно рявкнул Пётр Семёнович, брызгая слюной так, что капли попали на столик сидящего рядом психолога. Лицо его налилось свекольным оттенком, а на лбу вздулась жила. - За развал наших семей, за пропаганду разврата, за то, что детей наших портят! Раньше, в стародавние времена, таких особ ставили к позорному столбу на главной площади! А сейчас, я считаю, нужно ставить к стенке!
Зал взревел от восторга. Раздались бурные, продолжительные аплодисменты, одобрительный свист и чей-то выкрик «Правильно, мужик, мочи их!». Секс-коуч презрительно закатила густо накрашенные глаза и демонстративно, с видом оскорбленной королевы, отпила из своего бокала. Активистка, не выдержав такого напора, забилась в настоящей истерике, брызгая слезами и тряся указательным пальцем в сторону Петра Семёновича. Психолог, который всё это время молчал, сжавшись в комок, вдруг, повинуясь какому-то внутреннему порыву, открыл рот. Ведущий, с его звериным чутьем, мгновенно обратил на него одну из камер.
- А вы что скажете, наш уважаемый доктор? - спросил он, и его голос звучал теперь как голос прокурора. - Ваша профессиональная оценка всего этого цирка? Дайте же нам диагноз.
Психолог посмотрел на ведущего долгим, тяжелым взглядом, в котором сконцентрировалась такая вселенская усталость, которую невозможно передать простыми словами. Он помолчал секунду, другую. Ведущий нетерпеливо облизнул вмиг пересохшие губы - ему отчаянно хотелось скандала, громкого разоблачения.
- Я думаю, - наконец медленно, с болью в голосе произнес психолог, - что все вы..., впрочем, - он запнулся и махнул рукой, - знаете, это совершенно неважно.
Он замолчал. Он не договорил. Ведущий разочарованно, почти по-звериному выдохнул в камеру и резко вернулся к Петру Семёновичу, который, в отличие от сдувшегося психолога, обещал быть куда более «хлебным» и рейтинговым персонажем.
Люцифер смотрел на все это действо из-за кулис, затаив дыхание и боясь пропустить малейшую деталь. Его черные, обычно холодные и циничные глаза, сейчас расширились от неподдельного изумления. Это было невероятно. Это было похоже на то, как если бы человек всю свою жизнь просидел в тихой, пыльной библиотеке с древними свитками, а потом внезапно очутился в современном, многозальном кинотеатре IMAX с объемным звуком.
- Это же... это же просто откровенный допрос с особым пристрастием, но с элементами грязного, дешевого стриптиза! - восхищенно прошептал он, наклонившись к самому уху Ивана Петровича. - Они разрушают человеческое достоинство прилюдно! А десятки миллионов домов и семей по всей стране смотрят на это, уминая попкорн из ведер и обсуждая за ужином, кто из гостей сегодня «больше псих». И ведь никто решительно никого пальцем не тронул! Ни одного синяка, ни одного удара. Только слова. Слова, интонации, многозначительные паузы. И человек, который пришел сюда за помощью, уходит с этого шоу уничтоженным. Причем добровольно! Это какая-то запредельная магия...
- Рейтинги, мой дорогой Люцифер, - пояснил Иван Петрович, философски жуя печенье, которое он каким-то чудом пронес даже сюда. - Все это делается ради рейтингов. Чем больше на экране публичного унижения, искренних слез и скандала, тем выше рейтинги. А высокие рейтинги, в свою очередь, равняются большим, легким деньгам от рекламодателей. Так что человеческие страдания здесь, сам видишь, успешно и безотходно монетизируются. И обрати внимание: ни одного настоящего физического насилия. Только токсичные, отравляющие душу слова, только публичные вскрытия чужих, еще незаживших ран. Итог: несчастный человек выходит из студии с единственным острым желанием, пойти и повеситься в ближайшем туалете. А завтра, поверь, на его место в студию придет новый, полный надежд доброволец.
Михаил, который до этого момента изо всех сил пытался не смотреть на сцену, уставившись в пол, вдруг резко поднял голову. Его лицо, освещенное неоном, было бледнее обычного - а для бессмертного ангела это обстоятельство кое-что да значило.
- А кто-то... кто-то их может остановить? - тихо, почти по-детски спросил он. Его голос звучал не как голос Архангела, несущего божественную волю и карающий меч, а как голос маленького, растерянного ребенка, который только что узнал, что доброго Деда Мороза, увы, не существует.
- Закон, - презрительно фыркнул старик, стряхивая крошки с лацканов. - Тот самый всемогущий Закон, который, как ты видел вчера на бирже, можно легко обойти через «независимое экспертное мнение», «свободу слова» и «независимую редакционную политику». Уголовный кодекс? Нет, за словесное, психологическое издевательство у нас, увы, не сажают. Максимум, смехотворный административный штраф. Который, что самое забавное, всегда будет в десять раз меньше, чем прибыль от рекламы за одну минуту этого позорного эфира. И есть еще совесть. Но о ней, прошу вас, сегодня меня лучше не спрашивайте. Совесть, как выяснилось, давно уже не в тренде. Ее блестяще заменили лайками в соцсетях и количеством просмотров.
Люцифер резко отвернулся от сцены. Челюсть его была сжата с такой силой, что скрипели зубы.
- Мне, признаться, становится физически дурно от всего этого, - неожиданно признался он, и в это признание Владыка Тьмы вложил больше искренности и боли, чем за всю свою долгую, полную интриг и предательств жизнь. - Я всю свою вечность был уверен, что ад, это абсолютная, непревзойденная вершина цинизма. Но ад, хотя бы честен. Там тебе прямо говорят: «Ты согрешил, теперь ты будешь за это гореть в геенне». Все предельно ясно, все прозрачно и без отвратительного лицемерия. А здесь... здесь тебе лживо улыбаются, называют «нашим дорогим гостем», а потом, в прямом эфире, выворачивают твою душу наизнанку перед всей страной. И называют эту мерзость «развлекательным контентом». Мы, бесы, даже в самых своих извращенных фантазиях, до такого бы никогда не додумались. У нас просто фантазии не хватило бы на такое. Стыдно, признаться.
- Именно поэтому, друг мой, я и подал ту самую жалобу, - тихо, но твердо сказал Иван Петрович, глядя, как на сцене гримеры припудривают нос рыдающей активистке. - По части тонких, изощренных, легальных, общественно одобряемых пыток все вы, потусторонние, - просто жалкие, отсталые провинциалы. А они, люди, - непревзойденные мастера. Настоящие гении. И они даже не осознают этого. Для них это просто работа. Просто хлеб. Просто высокие рейтинги.
Михаил так и не нашелся, что на это ответить. Он лишь стоял и смотрел на сцену, где под оглушительные фанфары зажигались новые, еще более яркие софиты для следующего раунда словесной бойни, и с ужасом и болью понимал, что его родной, светлый рай, полный гармонии, теперь не будет сниться ему еще очень и очень долго.

 День четвертый. Исповедальня Михаила
Михаила, как это ни странно, хватило ровно на три дня. На первый день он ещё держался молодцом, расправив плечи и пытаясь смотреть на всё с высоты своего архангельского сана. Он методично осматривал больницы, детские дома, благотворительные фонды и делал пометки в маленьком блокнотике с золотым тиснением. «Люди всё ещё способны на сострадание», - записал он вечером, сидя на краю гостиничной кровати. Это была ложь, которую он сам себе придумал, чтобы не сойти с ума. На второй день, после посещения биржи и ток-шоу, трещина пошла по всему фасаду его веры. Он вернулся в отель с таким выражением лица, будто его заставили смотреть, как сжигают его любимые книги. Внутри него вспыхнула война та самая, вечная, между светом и тьмой, только теперь тьма не была черной, а свет не был белым. Всё перемешалось в грязно-серый компот, который назывался «обычный день на Земле». Он не ел, не пил, просто сидел на краю кровати, сцепив руки в замок, и смотрел в одну точку на стене, где обои чуть отошли от стыка.
На третий день, после утренней экскурсии в налоговую инспекцию, он вдруг остановился посреди улицы, поднял глаза к небу и прошептал: «Зачем?». Никто не ответил. Даже Всевышний, как показалось архангелу, на время их командировки взял отпуск.

И вот, на четвертый день, он сломался окончательно. Он, не выдержав чудовищного когнитивного диссонанса, заперся в гостиничном номере на втором этаже, повесил на ручку двери табличку «Не беспокоить» и, по словам Ивана Петровича, который из чистого педагогического интереса подглядывал в замочную скважину, «злоупотреблял мини-баром, пытаясь осознать божественный замысел».
Люцифер навестил его ближе к полудню. Из чистого любопытства, разумеется. Не из сочувствия, сочувствие было не в его природе, а из профессионального интереса к тому, как быстро ангел может докатиться до состояния, которое в аду называли «кандидат на перевоспитание». Он тихонько приоткрыл дверь, которая оказалась не заперта (видимо, Михаил даже не нашел в себе сил повернуть ключ), вошёл, огляделся по сторонам и аккуратно присел в кресло у окна, стараясь не задеть ногой пустую бутылку из-под какого-то дешёвого рома.
Номер выглядел так, будто через него прошёл торнадо, а потом вернулся и прошёл ещё раз. Это был не номер, а поле битвы проигранной войны. На кровати, в мятом, заляпанном белом махровом халате с эмблемой отеля (на которой были вышиты две пальмы и надпись «Sunny Paradise», ирония, которую Михаил пока не оценил), сидел Архангел Михаил, некогда грозный воин небесного воинства, победитель драконов и самый принципиальный противник Люцифера в их долгой, многовековой войне. Сейчас же он напоминал университетского профессора, которого внезапно уволили, и он открыл бутылку виски, чтобы заглушить боль, а потом не смог остановиться.
Пустые бутылки из мини-бара выстроились на тумбочке в кривую, но гордую шеренгу, как солдаты, сдавшиеся в плен. Текила (две бутылки), виски, ром, какой-то ликёр с непроизносимым названием и подозрительно пустая бутылка из-под водки, которую, видимо, он заказал отдельно. Иван Петрович, заглядывая в номер утром, только присвистнул и сказал: «Ангел, а пьёт как демон». Рядом с бутылками громоздились горы мусора: коробки из-под пиццы (пепперони, четыре сыра, маргарита, видимо, Михаил пытался найти утешение в еде, но и там его постигла неудача), коробочки из-под суши, скомканные фантики от шоколадных батончиков и, что самое странное, три аккуратно составленных друг на друга стаканчика из-под йогурта с надписью, «Пробиотики для здоровья кишечника». Видимо, даже в глубоком нервном срыве архангел помнил о пользе микрофлоры. Телевизор на стене работал, но звук был выключен. На экране молчаливые люди в молчаливых пиджаках что-то молчаливо продавали друг другу. Реклама.
- Ты как? - спросил Люцифер, нарушая тишину, и в его голосе, несмотря на все попытки сохранить циничную отстраненность, прозвучало нечто, отдалённо напоминающее участие. Это было настолько нетипично, что он сам себе удивился.
Михаил поднял на него глаза. Красные, опухшие, с тёмными кругами - таких глаз Люцифер не видел никогда. Даже когда они дрались насмерть в Первую Войну, взгляд архангела был ясным, горящим, уверенным. Сейчас же в нём была только пустота. И боль. И полное, абсолютное непонимание.
- Я видел сегодня утром новости по телевизору, - глухо ответил Михаил. Голос его звучал так, будто он натёр горло наждачной бумагой, а потом залил его уксусом. - Не специально. Просто включил, пока искал пульт, чтобы выключить этот чёртов ящик. Там был сюжет. Про одну старушку. Обычную такую старушку, лет восьмидесяти, в платочке.
Он сделал паузу, сглотнул и продолжил:
- Ей позвонили. Якобы из банка. Сказали, что кто-то пытается украсть её сбережения. Она поверила. Она была одна, муж умер, дети в другом городе, внуки не звонят. Ей просто хотелось, чтобы кто-то о ней заботился. Чтобы кто-то говорил с ней вежливо и с участием. И она перевела им всё. Всё, что копила годами. На похороны. - Михаил всхлипнул, но быстро взял себя в руки. - А потом, когда она вышла из банка, уже поняв, что её обманули, когда она стояла на тротуаре и смотрела на квитанцию дрожащими руками... её сбил курьер на электросамокате. Потому что он смотрел в телефон, а не на дорогу. Карта заказа показала ему новый маршрут, время доставки истекало. Она лежала на асфальте, а он матерился, потому что у него упал рейтинг доставки и теперь ему не выплатят бонус.
Михаил замолчал. Люцифер молчал тоже. В номере было слышно только гудение холодильника и далёкие гудки машин за окном.
- И знаешь, что самое страшное? - тихо продолжил архангел, глядя в потолок, словно надеялся увидеть там ответы, которые не давали стены. - Самое страшное, это не то, что это произошло. Это уже случалось раньше. Не с этой старушкой, но с другими. А самое страшное, это то, что под каким-то углом... - он замялся, словно боясь произнести это вслух, - под каким-то углом я понял, что это всё, результат свободы выбора. Той самой свободы, которую мы когда-то защищали вместе. Ты помнишь, Люцифер? Ты помнишь, за что мы воевали?
- Помню, - неожиданно мягко ответил Люцифер. Он не ожидал от себя такой мягкости. Вид разбитого врага, оказывается, не приносил удовольствия, когда враг этот был не просто противником, а.… когда-то братом по духу.
- Мы спорили о том, нужно ли давать людям свободу, - продолжил Михаил, и его голос задрожал. - Ты говорил, что они не справятся, что свобода для них как острое лезвие для ребёнка. Я говорил, что они достойны, что образ и подобие не могут быть марионетками. Мы дрались. Я скинул тебя вниз, - голос его дрогнул, - ты проклял меня и весь наш свет. А теперь посмотри, куда это привело.
Он обвёл рукой номер. Бутылки, коробки от пиццы, телевизор с молчаливой рекламой, за окном - город, в котором миллионы людей каждое утро причиняли друг другу боль, даже не задумываясь о том, что творят.
- И теперь я не знаю, - Михаил судорожно вздохнул, схватил с тумбочки бутылку текилы (в ней ещё оставалось чуть меньше половины) и присосался к горлышку, как к источнику живой воды. Сделав большой глоток, он откинулся на подушки и вытер губы рукавом халата. - Кто мы? Хранители? Надзиратели? Бесполезные свидетели? Мы превратились в наблюдателей за апокалипсисом, которого даже не нужно запускать. Люди запускают его каждое утро, просто вставая с постели. Просто включая телефон. Просто веря рекламе. Просто ненавидя тех, кто не похож на них. Просто проходя мимо старушки, которую только что обманули, потому что у них свои дела и свои кредиты и свои... свои мелкие, грязные, уютные грехи.
Он замолчал. Плечи его поникли. Люцифер заметил, что Михаил не надел свой нимб. Впервые за всё время. Нимб лежал на столе, рядом с недоеденной пиццей, и тускло мерцал в полумраке.
- Знаешь, - продолжил архангел, уже тише, почти шёпотом, - я ведь всегда верил, что люди - это хорошие семена, просто иногда попадают в плохую почву. Я думал: достаточно убрать сорняки, позвать дождь, и они вырастут. А они... они сорняки, Люцифер. Они сами превратились в сорняки. И удобряют друг друга ненавистью, и поливают равнодушием, и растут так быстро, что уже не отличить, где пшеница, а где плевелы. И мы не можем ничего сделать. Потому что свобода воли. Потому что мы не имеем права.
- Потому что мы дали слово, - тихо добавил Люцифер. - И ты, и я. Каждый по-своему, но дали.
- Я иногда думаю, - Михаил повернул голову и посмотрел на бывшего врага совсем другими глазами. Не с ненавистью. С усталостью. С болью. - Может, ты был прав? Может, не стоило давать им свободу? Может, нужно было оставить их в саду, под присмотром, с чёткими инструкциями? И тогда не было бы ни биржи, ни этого ужасного ток-шоу, ни курьера на самокате, который матерится на старушку, потому что она испачкала его кроссовки кровью?
Люцифер молчал с минуту, собираясь с мыслями. Столько лет он ждал этих слов от своего заклятого врага. Тысячи лет он представлял этот момент: вот Михаил признает его правоту, вот он сломается и поймёт, что был неправ. И вот эти слова прозвучали. Но радости не было. Только горечь. Только странная, щемящая пустота в груди.
- Нет, - наконец ответил он. - Не был. И знаешь, я это понял только сейчас. Свобода - это единственное, что делает их... ими. Без свободы они были бы просто красивыми куклами. А куклы не грешат, но и не любят. Не страдают, но и не творят. Не падают, но и не взлетают. Мы дали им шанс. Они его используют. Не так, как мы ожидали, но... - он пожал плечами, - это их выбор. И мы не вправе отнимать его только потому, что он нам не нравится.
- Ужасный выбор, - прошептал Михаил, закрывая глаза.
- Да, - согласился Люцифер. - Поэтому мы здесь. Поэтому ты пьёшь текилу в дешёвом отеле, а я сижу напротив и не знаю, как тебя утешить, потому что утешение, это не моя специализация. И поэтому, наверное, - он помолчал, - поэтому Иван Петрович подал свою жалобу. Не чтобы нас унизить. Не чтобы показать нашу несостоятельность. А чтобы мы увидели. И задумались. И, может быть, начали что-то менять.
Он помолчал, разглядывая свои руки.
- Мир меняется, Михаил. Похоже, меняться пора и нам.
- Как? - голос Михаила сорвался на шёпот, полный отчаяния. - Как нам меняться, если вся наша сущность - это неизменность? Мы созданы быть константами. Я - свет. Ты - тьма. А здесь... здесь нет ни света, ни тьмы. Здесь только серый, грязный, пульсирующий хаос, и я не знаю, где мне встать, чтобы не упасть. Если я попытаюсь наставить их на путь истинный, они назовут меня сектантом. Если ты попытаешься их напугать, они снимут тебя на телефон и выложат в тикток под смешную музыку. Мы, устаревшие модели. У нас нет инструкции для этого мира.
Люцифер задумался. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на город, который раскинулся внизу.
- Может, в этом и есть наш новый путь? - сказал он наконец, не оборачиваясь. - Не указывать им. Не направлять. Не пугать. А просто... смотреть. Учиться. Понимать. А потом, когда поймём, решать. Вместе. - Он поморщился, словно произнёс слово, которое было ему физически противно. - Ты и я. Архангел и падший. Свет и тьма. Комиссия по пересмотру старых правил. Потому что старые правила, Михаил, больше не работают.
Михаил всхлипнул - открыто, по-детски, не стесняясь своего падения - и потянулся к коробке с куриными крылышками. Жирные, холодные, с засохшим кетчупом, они лежали в открытой коробке на подушке, и это, наверное, было самым неангельским зрелищем, которое Люцифер видел за всю свою долгую жизнь. И самым человеческим.
- Кетчуп есть? - спросил Люцифер, протягивая руку к коробке. - С утра не ел.
Михаил молча подвинул к нему пакетик с соусом.
Они сидели так с полчаса. Два древних врага, деливших когда-то вселенную пополам, жевали холодные куриные крылышки, запивали их дешёвой текилой и смотрели на молчаливую рекламу в телевизоре. В какой-то момент Михаил взял пульт и включил звук. Там рекламировали новый пылесос. «Высосет любую грязь за считанные секунды!» - вещала жизнерадостная ведущая в розовой кофте.
- Ирония судьбы, - пробормотал Михаил. - Если бы был пылесос, который высасывает грязь из человеческих душ, я бы купил его прямо сейчас. Оптом. За любые деньги.
- У нас в аду есть такой, - сказал Люцифер, обгладывая косточку. - Работает на грешниках. Очень эффективно. Только после «чистки» от человека ничего не остаётся, кроме них, - он показал на кость в своей руке. - Пустая оболочка. Кажется, это называется «перегиб на местах».
В этот момент за дверью раздалось громкое «А вот и я!» - и в номер, без стука, ввалился Иван Петрович. В руках он держал три пластиковых стакана с кофе, газету и пакет с плюшками. С порога он оглядел разрушения и расплылся в довольной улыбке.
- О, а вы уже друг друга не убиваете? - радостно спросил он, переводя взгляд с одного на другого. - Прогресс! Признаться, я ожидал худшего. Думал, зайду - а вы тут друг другу глотки грызёте. А вы, оказывается, мирно пьёте и закусываете. Это внушает осторожный оптимизм. Докладываю: сегодня утром я заснял на телефон, как на рынке два торговца подрались из-за места. Один другому разбил нос, а потом они вместе пошли пить пиво. Потому что, несмотря на злость, они ещё и приятели. Как вы теперь, кстати. - Он хитро прищурился и погрозил им пальцем. - Это я к чему: люди - они сложные. В них есть и добро, и зло, и куриные крылышки, и искреннее раскаяние, и снова зло, и снова добро и всё это перемешано, как салат оливье после Нового года. И если вы, - он обвёл пальцем Люцифера и Михаила, - хотите понять, как с ними работать, вам придётся принять этот хаос. Как есть. Без попыток разложить по полочкам «хорошо» и «плохо».
- Когда вы успели стать философом? - буркнул Михаил и взял кофе.

- Тысячи лет в аду, батенька, - повторил старик свою любимую фразу, усаживаясь на единственный свободный стул. - Там философия сама в голову лезет. Особенно когда тебя в сотый раз варят в одной ванне с ростовщиком и священником-педофилом. Понимаешь вдруг, что разницы между ними... нет никакой. Потому что каждый из них однажды сделал выбор. И каждый из них мог выбрать иначе. Просто не захотел. Или захотел, но испугался. Или захотел, но соблазнился. Люди, это бесконечная череда «могло быть иначе». И ваша задача - не в том, чтобы судить их за прошлое. А в том, чтобы помочь им не повторить то же самое в будущем. Если они, конечно, захотят.
- А если не захотят? - тихо спросил Михаил, отхлёбывая кофе.
- Тогда вы просто будете рядом, - ответил Иван Петрович, разворачивая плюшку. - И будете вести записи.
Михаил встал с кровати. Голос его звучал всё ещё хрипло, но в нём появилась какая-то новая, непривычная нотка. То ли смирение, то ли решимость, то ли их странный гибрид.
- Ладно, - сказал он, натягивая поверх халата свой белый пиджак, весь в крошках и пятнах от кетчупа. - Пошли дальше. Показывай свою Землю, Иван Петрович. Только, ради всего святого... нет больше ток-шоу. И бирж. Я не выдержу ещё одного нравственного падения.
- Договорились, - кивнул старик, поднимаясь. - Сегодня у нас по плану ночной клуб, а завтра - правительственные кабинеты, кол-центр, школа и приют. Это будет познавательно.
- Боже, помилуй нас, грешных, - пробормотал Михаил, застёгивая пуговицы на мятом пиджаке.
- Уже начал, - хмыкнул Люцифер, открывая дверь. - Только пока не очень успешно. Но прогресс, как сказал наш уважаемый эксперт, налицо.

 День пятый. Ночная жизнь
К ночи с четвертого на пятый день, когда город за окнами отеля начал перемигиваться тысячами неоновых огней, Михаил, всё ещё не оправившийся после душераздирающего ток-шоу и собственного нервного срыва, попросил пощады. Вид у него был такой, будто он разом прожил тысячу жизней и в каждой из них его предавали. Он сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и смотрел в одну точку.
- Я не пойду, - глухо произнёс он, когда Иван Петрович заглянул к нему в номер. - Я не выдержу ещё одного акта человеческого самоуничтожения. Мне нужно... мне нужно привести мысли в порядок.
- Конечно-конечно, - покладисто согласился старик, пряча в усах понимающую улыбку. - Отдыхайте, ваше архангельство. Набирайтесь сил. Завтра у нас будет особенно насыщенный день.
Таким образом, Иван Петрович повёл Люцифера одного. Они вышли из отеля, сели в такси и понеслись сквозь ночной город, расцвеченный огнями витрин и фар. В такси вкусно пахло кожей, освежителем воздуха с ароматом вишни и какой-то едва уловимой тревогой. Водитель, пожилой мужчина с уставшим лицом, всю дорогу молчал и лишь изредка поглядывал в зеркало заднего вида на странную пару - щуплого старика в потертом пиджаке и высокого, бледного господина в дорогом черном костюме, который сидел, выпрямившись, и смотрел в окно с таким выражением лица, будто видел этот город впервые и одновременно знал о нём всё.
Они вышли на одной из центральных улиц, где даже в этот поздний час кипела жизнь. Толпы молодых людей в яркой, вызывающей одежде текли по тротуарам, смеясь, крича, обнимаясь. Где-то играла музыка, гремели басы из проезжающих машин. Воздух был напоен запахом духов, жареной еды из уличных ларьков, выхлопных газов и какого-то неуловимого, щекочущего нервы предвкушения.
Они остановились перед массивными, обитыми чёрным металлом дверями, над которыми алыми неоновыми буквами горела вывеска «INFERNO». Буквы пульсировали, словно живое сердце, отбрасывая на мокрый асфальт кровавые отблески. У входа, скрестив руки на мощных грудях, стояли два охранника в чёрных костюмах, настоящие церберы, только без лишней шерсти и с каменными выражениями лиц. Очередь из желающих попасть внутрь извивалась вдоль стены длинной, нетерпеливой змеёй.
- Сегодня, - загадочно, с явным удовольствием произнес старик, потирая сухие ладошки, - мы увидим вершину эволюции человеческого гедонизма. Они изобрели наказание, которое выглядит как награда. И, поверь, после этого ты с новой силой захочешь пересмотреть концепцию ваших адских котлов.

Люцифер ничего не ответил, лишь молча смотрел на пульсирующую вывеску. «INFERNO» Ад. Он перевёл название в уме и почувствовал себя почти как дома. Почти.
Была уже глубокая полночь, когда Иван Петрович, ловко лавируя в толпе, подошёл к одному из охранников и, достав из кармана смятую купюру, сунул её в его огромную ладонь. Охранник посмотрел на купюру, пошевелил губами, пересчитывая нули, и молча кивнул. Тяжёлая дверь с глухим, утробным звуком открылась, выпуская наружу плотную, почти осязаемую волну клубного воздуха - густую смесь из дорогого парфюма, человеческого пота и чего-то химически-сладкого, от чего у Люцифера на мгновение закружилась голова. Он переступил порог и ослеп.
Внутри всё пульсировало. Свет, звук, сам воздух, всё имело единый, неумолимый ритм. С потолка, затянутого чёрным бархатом, свисали десятки лазерных установок, которые чертили в воздухе сложные, постоянно меняющиеся узоры, похожие на языки пламени или на те самые адские круги, только разноцветные, фиолетовые, малиновые, кислотно-зелёные, ярко-синие. Стены были отделаны зеркалами, в которых отражались сотни тел, движущихся в едином, почти конвульсивном, гипнотическом танце. Сцена, на которой возвышался ди-джей, напоминала капитанский мостик космического корабля. Вокруг него громоздились десятки кнопок, рычажков, экранов, а сам он, в чёрной маске и с ирокезом, выкрашенным в ядовито-зелёный цвет, выглядел как верховный жрец, проводящий древний ритуал поклонения богу Ритма.
Музыка была повсюду. Она не просто звучала, она проникала сквозь кожу, заставляла вибрировать кости, пульсировать зубы. Басы были такими низкими и мощными, что, казалось, бетонный пол под ногами вот-вот треснет и разверзнется, открывая дорогу в настоящую преисподнюю. Люцифер, привыкший за тысячелетия к душераздирающим крикам грешников и лязгу ржавых цепей, чувствовал себя странно, этот ритм заставлял его сердце (которого у него, строго говоря, никогда и не было) биться чаще.
- Это называется «электронная музыка», - прокричал Иван Петрович прямо в ухо Люциферу, пытаясь перекричать гул. - Одна из её разновидностей. Люди называют это «техно». Или «хаус». Или «дабстеп». Там есть сотни поджанров, и каждый фанат готов убить другого за то, что тот путает брейк-бит с дабом. Но суть одна: ритм, бас и химия. Три кита, на которых стоит это царство.
Зал был огромным, человек на четыреста, не меньше. Танцпол, утопленный на полметра вниз, как арена Колизея, находился в центре. Вокруг него, на нескольких уровнях, располагались диваны, пуфики, столики и целые кабинки с тяжёлыми бархатными занавесками, откуда доносились звуки, не имевшие никакого отношения к музыке. Воздух был плотным, почти осязаемым. Он пах сладковатым дымом, алкоголем, потом и чем-то ещё - чем-то лекарственным, химическим, чужим.
На танцполе люди двигались. Нет, не двигались, их тела покачивались в такт ритму, как водоросли в подводном течении, но без всякой грации. Кто-то закрыл глаза и раскачивался из стороны в сторону, как маятник. Кто-то дёргался так, будто его било током. Кто-то прижимался друг к другу, создавая живые цепи из рук, бёдер и спин. И у всех на лицах было одно и то же выражение, отстранённое, пустое, отсутствующее. Они были здесь, в этом зале, среди грохота и неона, но их души витали где-то очень далеко.
Люцифер заметил девушку лет двадцати. Она стояла одна в углу танцпола, тонкая, бледная, с растрёпанными синими волосами, которые светились в ультрафиолете. Её большие, ничего не выражающие глаза были устремлены в потолок, где лазеры рисовали бесконечную, завораживающую спираль. Рот её был приоткрыт, и она напоминала лунатичку, которая ходит во сне. На шее у неё, на тонком шнурке, висел вейп, небольшая серебристая трубка, похожая на артефакт неизвестного назначения. Время от времени, как будто по команде изнутри, она подносила его к губам, делала глубокую, долгую затяжку, и из её рта вырывалось густое облако сладкого, приторно-ароматного пара с запахом клубники и сахарной ваты.
- Это называется «вейпинг», - пояснил старик, проследив за его взглядом. - Никотин, пропиленгликоль, ароматизаторы и, иногда, в зависимости от картриджа, более интересные добавки. Вдыхаешь и выдыхаешь дым, который никого не убивает сразу. Постепенно. Эффективно. И, что немаловажно, красиво смотрится в соцсетях. Девушки с клубами ароматного пара, это теперь признак стиля.
- А это? - Люцифер указал на компанию в углу, которая расположилась на большом угловом диване. Четверо парней и две девушки склонились над стеклянным столиком, на котором лежали несколько маленьких целлофановых пакетиков, полоска белого порошка, крошечные ювелирные весы, пластиковые карточки, трубочки и зажигалка. Один из парней, с лицом, похожим на восковую маску, настолько оно было неподвижным и бледным, аккуратно, с хирургической точностью, насыпал дорожку белого порошка на зеркальце, сворачивал купюру в трубочку и одним резким движением втягивал в себя белое вещество. Через секунду его глаза расширились, он откинулся на спинку дивана, и на его лице расцвела блаженная, совершенно безумная, нечеловеческая улыбка.
- Это называется «химические вечеринки», - тяжело вздохнул Иван Петрович, и в его голосе прозвучала вековая усталость. - Кокаин, амфетамины, MDMA, мефедрон. Названий десятки, если не сотни, суть одна, искусственное, синтетическое счастье, купленное за деньги, с доставкой на дом. Ну или прямо в клуб. Обратите внимание, - он сделал паузу, глядя на Люцифера, - как здесь всё устроено. Отношения между людьми сведены к примитивной функции. Любовь, к биохимии. Общение, к обмену веществами. Тело, к товару, который можно взять напрокат на одну ночь, а утром забыть, как забывают номер гостиницы. Всё эффективно, технологично и совершенно бездушно. Никакой страсти старого ада, никаких душевных мук, никаких сожалений во время процесса. Просто... индустрия. Индустрия удовольствия без последствий. Вернее, последствия есть. Но они приходят потом.
Мимо них, шатаясь и едва держась на ногах, прошла девушка в коротком, усыпанном блёстками платье. Глаза её были закатаны, из носа текла тонкая струйка крови, но она улыбалась и пыталась танцевать, делая странные, неловкие, ломаные движения. Двое парней в спортивных костюмах быстро подхватили её под руки и повели в сторону туалета. У одного из них в кармане джинсов Люцифер заметил небольшой шприц. У другого - бутылку с прозрачной жидкостью без этикетки.
- Неужели им не больно? - спросил Люцифер, и в голосе его прозвучало неподдельное, почти детское удивление. Демон, привыкший к крикам, стонам и скрежету зубовному, не мог понять этих людей с их отстранёнными, почти счастливыми лицами.
- Им весело, - ответил Иван Петрович, не сводя глаз с танцпола. - В данный конкретный момент им весело. Мозг получает дозу дофамина, серотонина, эндорфинов, всех этих радостных гормонов, которые природа придумала как награду за полезные действия, секс, еду, достижение целей. А здесь, та же награда, только без действий. Чистая химия. Красиво и страшно, не правда ли? А боль приходит утром. Или через год. Или через десять лет, в виде цирроза печени, разрушенной психики, пустого счёта в банке и полного, абсолютного одиночества.
Он помолчал, наблюдая за тем, как ещё одна компания рассаживается на диванах, открывая бутылку дорогого виски. Девушка с идеальной причёской и дорогой сумочкой на коленях смотрела на мужчину напротив глазами кошки, которая играет с мышью. Мужчина в дорогом костюме с часами за несколько тысяч долларов протягивал ей ключ от номера в отеле.
- И знаете, что самое страшное? - продолжил Иван Петрович, понижая голос, хотя музыка всё равно заглушала любые попытки говорить тихо. - Они сами платят за это удовольствие. Большими деньгами. Клуб забирает за вход, за столик, за бутылку, за «особый сервис». Дилер забирает за порошок, за таблетки, за укол. Таксист, за дорогу домой, если повезёт, или за дорогу в морг, если нет. А потом, наутро, они выползают на свет божий, с опухшими лицами, с дрожащими руками, с чёрной дырой в груди вместо души и идут в интернет. И жалуются. На депрессию. На апатию. На то, что жизнь не имеет смысла.
Он усмехнулся. Усмешка его была горькой, как прошлогодняя полынь.
- И ведь никто не заставляет их это делать. Никакой Сатана с вилами, никакие бесы в котлах, никакая карма, никакой первородный грех. Только они сами. Своими руками. Своими кредитными картами. Своим законным правом быть счастливыми здесь и сейчас.
Люцифер молчал. Его чёрные глаза скользили по залу, фиксируя детали, которые он не мог забыть, даже если бы захотел. Вот парень, который только что укололся в раздевалке, теперь сидит в углу и плачет, беззвучно, открыв рот, и слёзы текут по его щекам, размазывая остатки туши. Вот женщина лет сорока, в платье, которое слишком молодо для её лица, целуется с парнем, который годится ей в сыновья, и глаза у неё закрыты, и она, кажется, не целует его, а просто пытается вспомнить, как это делается, потому что настоящих чувств не осталось, одни привычки. Вот три подруги, которые только что вернулись из ванной, с расширенными зрачками и неестественно блестящими глазами, они смеются, но смех этот похож на стекло, которое вот-вот треснет.
Его профессиональный ум лихорадочно анализировал: добровольная плата за саморазрушение, отсутствие внешнего принуждения, ритуализация процесса через музыку и моду, коммерциализация страдания. Всё это было невероятно, чудовищно и.… гениально.
- В аду это называется «установка на перевоспитание», - сказал он, наконец, поворачиваясь к Ивану Петровичу. - Мы сажаем грешника в камеру, включаем очень громкую, очень неприятную музыку, даём дозу серной кислоты в сутки и смотрим, как он страдает. Срок, сто лет минимум. А здесь... здесь они приходят сами. Платят сами. Плачут сами. Страдают сами. И называют это «высоким качеством жизни». Иван Петрович, - он схватил старика за плечо, - как они заставляют людей добровольно истязать себя? Как они убеждают их, что страдания, это удовольствие, а боль, это развлечение? Это... это высшая магия. Я такого даже в лучшие свои годы, когда был светлым ангелом, не умел.
Иван Петрович улыбнулся. В этой улыбке было что-то от дедушки, который только что продал внуку билет на аттракцион «Американские горки», хотя знал, что у внука слабое сердце.
- Это называется «маркетинг», Люцифер. И «брэндинг». И «инфлюэнц-маркетинг». И «создание потребностей с нуля». Но об этом, завтра. Сегодня у нас по плану, просто смотреть. И запоминать. Впитывать, как губка.
Люцифер медленно кивнул. Глаза его горели. Не адским пламенем, а жадным, профессиональным, почти научным интересом.
- Смотрю, - сказал он. - И запоминаю. Каждую деталь. Каждую улыбку. Каждую слезу, которую они считают просто реакцией организма на усталость. Скоро, Иван Петрович, скоро у нас в аду начнётся эра реформ. И ты будешь главным технологом.
В этот момент музыка сменилась. Новый трек был быстрее, агрессивнее, жёстче. Танцпол взорвался. Люди закричали от радости, от облегчения, от того, что их внутренняя пустота на секунду заполнилась новым ритмом. Люцифер закрыл глаза и на мгновение представил, как этот ритм звучит в аду. Как грешники танцуют вместо того, чтобы вариться в котлах. Как они платят за это душами, а потом просят добавки. И ему стало... почти весело.
- Пошли отсюда, - сказал он Ивану Петровичу. - Я всё, что нужно, уже увидел. Мне нужно ещё многое записать. Сатана будет в шоке. А Всевышний... - он посмотрел в потолок, как будто сквозь бетон и арматуру пытался разглядеть небеса. - ...Всевышний, кажется, действительно всё предусмотрел. Даже это.
Они вышли из клуба в холодную предрассветную мглу, которая окутала их, словно мокрое одеяло. Где-то вдалеке уже светлел горизонт, окрашивая небо в бледно-розовые и сизые тона. За их спиной всё ещё гремел бас, и Люцифер поймал себя на мысли, что этот ритм он запомнит надолго. Может быть, навсегда. Он стоял на пустой улице, вдыхая холодный, почти стерильный после клубной духоты воздух, и чувствовал, как в его сознании, устроенном как гигантская картотека, открываются всё новые и новые ящики.

 День шестой. Правительственные кабинеты
Утро шестого дня началось с того, что Иван Петрович бесцеремонно, без стука, ворвался в номер Люцифера ровно в шесть часов утра. Демон, который за ночь так и не сомкнул глаз, ворочаясь в постели с мыслями об увиденном в клубе «INFERNO», подскочил на кровати, едва не ударившись рогами о низкий потолок. В руках у старика дымилась картонная чашка с отвратительным, бурдой пахнущим кофе из коридорного автомата, а на лице застыло выражение человека, который собирается показать друзьям нечто поистине уникальное, например, фабрику по производству фальшивых бриллиантов или подпольный цех по клонированию овец. За окном едва брезжил серый, неприветливый рассвет, город только начинал просыпаться, а Иван Петрович уже был свеж и бодр, как огурчик с грядки.
- Подъём, ваше демоническое величество! - провозгласил он, ставя кофе на тумбочку прямо рядом с адской записной книжкой. - Одевайтесь парадно и быстро, время не ждёт. Сегодня мы идём в гости к людям, которые управляют этим миром. Вернее, к тем, кто искренне, всей душой, думает, что управляет. Те, кто на самом деле дёргают за ниточки, даже не показываются на публике, но и эти, поверьте, тоже весьма хороши в своём роде. Это будет познавательно.
Люцифер, издав утробный звук, отдалённо напоминающий «ещё пять минуточек», молча кивнул и начал натягивать свой лучший, идеально отглаженный чёрный костюм. Михаил, который всё ещё не оправился после своего грандиозного нервного срыва в гостиничном номере, плёлся позади по коридору с таким видом, будто его вели на эшафот, а не на экскурсию. Он был бледен, под глазами залегли глубокие синяки, а в руке он сжимал, как спасательный круг, термос, в котором, судя по исходившему от него аромату, плескался подозрительный коктейль из дешёвого растворимого кофе и дорогого коньяка. Время от времени он делал глоток, морщился и что-то беззвучно шептал себе под нос, то ли молитву, то ли проклятие.
- Ты уверен, что нам нужно именно в правительство? - упавшим голосом спросил архангел, когда они садились в такси. - Может, лучше в церковь? Или в дом престарелых? Или в библиотеку? Там, по крайней мере, люди честнее и спокойнее. Я слышал, там даже пахнет приятно, старыми книгами и ладаном.
- В церкви, дорогой мой Михаил, вы увидите ровно то же самое, только с немного другим антуражем, - хмыкнул Иван Петрович, захлопывая дверцу автомобиля. - И, кроме того, мне для чистоты эксперимента нужен объект без купольных отвлекающих манёвров. Без святой воды и песнопений. Только голая, неприкрытая власть.
Они ехали около сорока минут. Город за окнами такси просыпался и наполнялся суетой: дворники в ярко-оранжевых жилетах сметали с тротуаров вчерашнюю прелую листву, битком набитые автобусы ползли по пробкам, где-то уже торговали горячими пирожками и кофе с собой. И всё это было таким нормальным, будничным, что Люциферу казалось немыслимым, что где-то там, впереди, в сверкающих зеркальных башнях, сейчас решаются судьбы миллионов. В аду, по крайней мере, всё было устроено куда честнее и прозрачнее: Сатана щёлкал пальцами, и грешник летел в котел. Никаких тебе совещаний, никаких протоколов, никаких согласований. Эффективно, грубо, но честно, без всей этой бюрократической мишуры.
Здание, перед которым они в итоге остановились, производило впечатление гнетущее и монументальное. Оно было огромным, серым, массивным, похожим на гигантский саркофаг или на древнюю римскую крепость, которую зачем-то перестроили под современный офис. Широкие, выщербленные тысячами ног, ступени вели к тяжёлым дубовым дверям, толстые, приземистые колонны подпирали массивный фасад, а на фронтоне красовался огромный золочёный герб. Рядом с дверью висела скромная табличка: «Посторонним вход воспрещён». У входа, переминаясь с ноги на ногу от утреннего холодка, стояли двое охранников в тёмной форме, с лицами, выражавшими такую суровую, непроницаемую серьёзность, будто они охраняли не кабинеты бюрократов, а как минимум золотой запас всей страны.
Иван Петрович, нисколько не смущаясь, подошёл к ним вразвалочку, достал из внутреннего кармана своего засаленного пиджака пару удостоверений в твёрдых кожаных корочках с золотым тиснением, что-то тихо, но очень уверенно сказал, показал пальцем на стоящих поодаль Люцифера и Михаила и охранники, к их полному изумлению, расступились. Молча, без единого вопроса, без проверки документов. Один из них даже вытянулся по стойке смирно и открыл перед ними дверь.
- Как ты это сделал? - изумлённым шёпотом спросил Люцифер, проходя через рамку металл детектора, которая тут же оглушительно завизжала на его рога, но охранник, бросив лишь мимолётный, отсутствующий взгляд на корочку в руке Ивана Петровича, сделал вид, что ничего не слышал. Так опытные родители не замечают капризов своих детей.
- Секрет фирмы, мой демонический друг, - улыбнулся старик, поправляя на носу очки. - Но, если коротко и по существу: все чиновники в мире, от мелкого клерка до замминистра, панически, до дрожи в коленях, боятся ровно трёх вещей: внезапной проверки сверху, незапланированного сокращения бюджета и того, что кто-то, явившийся без предупреждения, вдруг окажется выше их по рангу. Я просто показал им удостоверение международного наблюдателя с печатью, которой в природе не существует. Но она очень красивая, круглая, золотая, и у них от одного её вида глаза замылились, а мозги отключились. Это, Люцифер, называется «социальная инженерия». Никакой магии, никакого колдовства. Просто знание человеческой природы. Они скорее пустят в здание вражеского шпиона, чем признаются начальству, что не поняли, кто именно перед ними стоит.
Они прошли через несколько длинных, гулких коридоров, устланных красными ковровыми дорожками. Стены здесь были обиты дорогими панелями тёмного, почти чёрного дерева (настоящего, не пластика), полы выложены отполированным до зеркального блеска мрамором, в котором отражались высокие окна и хрустальные люстры, а потолки украшены вычурной лепниной с позолотой. В воздухе стоял тяжёлый, немного затхлый запах старых бумаг, смешанный с ароматом благородной седины, больших денег и чего-то ещё, неуловимого, что Люцифер сначала, по старой привычке, принял за запах церковного ладана. Но, принюхавшись, он понял: это был запах безнаказанности. Тяжёлый, приторный, сладковатый, он висел в этих коридорах, словно дорогой парфюм, и от него у демона слегка закружилась голова.
Их провели в кабинет на восьмом этаже. Дверь была массивной, обитой чёрной кожей с золочёными заклёпками, а на ней висела табличка: «Совещание. Просьба не беспокоить. Ответственный - Петров А.Б.». За длинным, отполированным до глянца столом из красного дерева, за которым могло бы разместиться не меньше двадцати человек, сидело восемь. Все, мужчины в возрасте от тридцати до шестидесяти, все, в строгих, тёмных, идеально отглаженных костюмах, все, с одинаковыми, будто отштампованными на одном заводе выражениями лиц: сосредоточенно-скучающими, как у пациентов дорогого зубного врача, которые уже давно смирились с болью и теперь просто терпеливо ждут, когда же всё это закончится. На столе перед каждым стояли бутылочки с минеральной водой без газа, лежали девственно чистые блокноты и остро заточенные карандаши.
Главный чиновник, тот самый, которого старик назвал «Петров А.Б.», сидел во главе стола, спиной к огромному, во всю стену, окну, за которым открывалась панорама залитого солнцем города. Это был мужчина лет пятидесяти пяти, но выглядел он так, словно время над ним не властно - гладкий, как холодильник премиум-класса. Не просто гладкий, отполированный до состояния зеркала. Лицо без единой морщинки, костюм без единой складочки, волосы, без единого седого волоска, аккуратно зачёсанные назад и прилипшие к черепу так плотно, что, казалось, они были нарисованы профессиональным художником прямо на коже. Он напоминал дорогого андроида, которого создали для выступлений на публике, но забыли установить модуль эмоций. Взгляд его стеклянных, холодных глаз скользил по бумагам, по лицам подчинённых, по стенам - но ни на чём не задерживался.
- Итак, уважаемые коллеги, - вещал он ровным, хорошо поставленным голосом, безо всяких повышений и понижений, время от времени поглядывая в лежащий перед ним листок, - мы с вами должны в кратчайшие сроки подготовить и доложить наверх о стабильности макроэкономических показателей за истекший квартал. Подготовьте цифры. Мне нужны любые цифры. Главное и, по сути, единственное требование, чтобы они наглядно демонстрировали уверенный рост, положительную динамику и несокрушимую вертикаль. Вертикаль, коллеги, должна быть незыблемой, как гранит. Как египетские пирамиды. Как... - он замялся на секунду, подбирая сравнение, - как моя уверенность в завтрашнем дне. А горизонталь... горизонталь мы с вами как-нибудь выровняем позже, это вопрос технический и не самый срочный.
Его заместитель, мужчина лет сорока с быстрыми, живыми, бегающими глазами и нервно дёргающейся левой бровью, сидел слева от него, чуть поодаль. На вид это был образцовый, идеально вышколенный подчинённый: скромный костюм, скромная причёска, скромное, ничего не выражающее выражение лица. Но пальцы его, спрятанные под столом от посторонних глаз, стремительно, с пугающей скоростью бегали по клавиатуре ноутбука, который был прикрыт для конспирации папкой с надписью: «Секретно. К ознакомлению только после востребования». На экране Люцифер, который обладал отличным зрением и способностью читать сквозь тонкие препятствия (навык, выработанный за годы подглядывания за грешниками), заметил чёрно-синее окно какого-то банковского приложения. Цифры там бежали с огромной скоростью, нули умножались, а маленькая, почти незаметная иконка в углу экрана показывала флаг крошечной островной страны, название которой Люцифер не расслышал, но намертво запомнил, она напоминала звон золотых монет.
- Что касается нашего социального блока, - продолжал меж тем Петров А.Б., переворачивая страницу, - то здесь мы фиксируем уверенный, даже несколько неожиданный рост. Рост, коллеги, это главное слово нашего отчёта. Давление на население, ой, прошу прощения, оговорился, уровень социальной поддержки населения вырос по сравнению с прошлым кварталом на целых двенадцать процентов. Это очень хороший, я бы даже сказал, отличный показатель. Лучше, чем в прошлом квартале. Лучше, чем у соседей.
- Но, Александр Борисович, - робко, запинаясь, подал голос молодой человек в самом конце стола, почти у двери. У него на пиджаке блестел выпускной значок престижного столичного вуза, а глаза горели тем особенным, наивным огнём новичка, который ещё не знает правил игры. - Простите, что перебиваю, но у нас же, по данным Росстата, реальные доходы граждан за отчётный период значительно упали. Ипотечная нагрузка, наоборот, выросла до рекордных показателей. Уровень бедности...
Чиновник медленно, как айсберг, повернул голову и поднял на него взгляд. Такой взгляд мог бы испепелить менее опытного человека на месте, превратить в горстку пепла без дыма и огня. Это был холодный, внимательный и брезгливый взгляд строгого учителя, который смотрит на тупого, не подающего надежд ученика, уже прикидывая в уме, сколько усилий и времени придётся потратить, чтобы вправить ему мозги на место.
- Молодой человек, - мягко, почти ласково сказал он, и в этой обволакивающей мягкости было больше угрозы и яда, чем в самом громком крике. - Реальные доходы населения, как вам должно быть известно из университетского курса статистики, - это всего лишь статистическая погрешность. Мы с вами, серьёзные люди, работаем исключительно с отчётными данными. А отчётные данные, как вы, надеюсь, тоже знаете, имеют свойство... корректироваться. В соответствии с текущими задачами. Вы, кажется, совсем недавно у нас? У вас уже есть назначенный наставник? Поговорите с ним после совещания. Он вам подробно и доходчиво объяснит, как правильно считать и что именно считать.
Молодой человек, побагровев до корней волос, закрыл рот и больше за всё совещание не произнёс ни слова. Зато его наставник, сидящий рядом - пожилой, лысоватый человек с лицом старого, битого жизнью кота - бросил на своего протеже такой уничтожительный взгляд, что тот, казалось, физически уменьшился в размерах.
Люцифер слушал всё это, затаив дыхание и боясь пропустить хоть слово. Он стоял в углу, невидимый для участников, и не мог поверить своим собственным ушам. В аду, если бы какой-нибудь наглый грешник поймал беса на столь откровенном и беззастенчивом вранье, началась бы такая грандиозная потасовка, что все котлы бы погасли к чертям собачьим. Здесь же никто даже не спорил. Никто не задавал лишних, неудобных вопросов. Никто не требовал доказательств и не стучал кулаком по столу. Все сидели с каменными, непроницаемыми лицами, делали вид, что внимательно слушают, и, судя по их отсутствующим, остекленевшим взглядам, думали о чём-то своём, глубоко личном и, скорее всего, таком же лживом.
Ложь была настолько виртуозной, настолько техничной, настолько отшлифованной годами непрерывной практики, что Люцифер, который сам когда-то считался самым искусным манипулятором во всей вселенной (вспомнить хотя бы ту памятную историю с яблоком в Эдемском саду - это ведь была его идея, его гениальный сценарий, и он до сих пор этим гордился), сейчас краснел от стыда и чувствовал себя ничтожным дилетантом.
- Он же... он же прекрасно знает, что все его слова, неправда? - прошептал он, наклоняясь к самому уху Ивана Петровича, чтобы никто не услышал. - Все присутствующие знают, что его слова - откровенная, ничем не прикрытая ложь? Никто не верит ни единому его слову?
- Конечно, не верит, - так же тихо, одними губами, ответил старик, не отрывая глаз от разворачивающегося действа. - Он сам себе не верит, когда говорит всё это. Заместитель, который переводит бюджетные деньги в офшоры, не верит. Молодой специалист с горящими глазами, которого только что публично осадили, уже тоже не верит, но пока не знает, как с этим жить дальше. Наставник, который его осадил, не верит уже лет двадцать. Охранники внизу, что нас пропустили, - и те не верят, хотя слышат только обрывки разговоров в курилке. Даже уборщица, которая моет полы в этом коридоре по вечерам, и та не верит, хотя ей эти речи вообще до лампочки.
- И они все... они все просто делают вид, что верят? - голос Михаила, сидящего с другой стороны на корточках, дрожал от негодования, ужаса и плохо сдерживаемой ярости. - Это что же получается, это... это самый настоящий заговор? Сознательный, продуманный заговор коллективного молчания?
- Это, ваше архангельство, называется «корпоративная культура», - горько усмехнулся Иван Петрович, и в его голосе прозвучала бесконечная, вселенская усталость. - Или, если хотите более научный термин, «консенсус реальности». Все делают вид, что всё идёт по плану, всё хорошо и стабильно, потому что если хоть один дурак скажет правду, то ему, этому смельчаку, не поздоровится в первую же очередь. Уволят с «волчьим билетом». Засмеют коллеги. Лишат квартальной премии. Посадят в тюрьму за разглашение гостайны. Или просто перестанут подавать руку при встрече в коридоре. Одиночество, знаете ли, страшнее любой неправды. Гораздо страшнее. И коллективная, тёплая, уютная ложь со временем становится куда теплее и комфортнее, чем холодная, одинокая, никому не нужная правда. Ты, Михаил, как думаешь, почему они все сидят здесь с такими каменными лицами? Потому что у каждого из них есть свой скелет в шкафу. У одного, молодая любовница, на которую он тратит казённые деньги. У другого, офшорный счёт на Кайманах. У третьего, сын-оболтус, который не сдал ЕГЭ, но поступил в престижный университет по звонку. У четвёртого, больная мать, которую он не навещает годами. Ложь в одном держится на лжи в другом. Это гигантский, но очень хрупкий карточный домик, и каждый из них трясётся от страха, что чужой секрет случайно раскроется раньше, чем его собственный. Поэтому все молчат. Все. Всегда.
Михаил слушал молча, и в его голове происходил тектонический, судьбоносный сдвиг. Он всегда, всю свою вечность, думал, что зло, это прямое и осознанное нарушение заповедей. Убийство. Прелюбодеяние. Лжесвидетельство. Но здесь, в этом кабинете, никто не нарушал заповедей в том виде, в каком он их знал и чтил. Здесь их просто аккуратно, с любовью, обернули в глянцевую отчётность. И это было в тысячу раз страшнее любого первородного греха, потому что было абсолютно невидимо, вездесуще и тотально.
Когда совещание закончилось и все, шурша бумагами и переговариваясь вполголоса, потянулись к выходу, в кабинете, по негласному распоряжению, остались только двое: сам Петров А.Б. и его верный заместитель с ноутбуком. Дверь за последним чиновником мягко, по-кошачьи, закрылась. Петров откинулся на высокую спинку своего кожаного кресла, с хрустом потянулся и вдруг посмотрел на заместителя уже совсем другими глазами, не стеклянными и отсутствующими, а вполне живыми, цепкими, хищными, как у акулы, почуявшей кровь. Голос его тоже изменился, стал ниже, интимнее, доверительнее, лишённым всех ораторских модуляций.
- Ну, - спросил он вполголоса, подавшись вперёд. - Сколько на этот раз получилось?
- Три с половиной, - ответил заместитель, и голос его тоже изменился, стал сухим и деловитым, без тени подобострастия. - Три с половиной, если округлять в большую сторону. Но я всё, как вы и просили, сделал через третьи счета, запутал следы через четыре юрисдикции. Можете не волноваться, концы в воду.
- Я никогда не волнуюсь, - улыбнулся Петров А.Б., и улыбка эта была ледяной, как сквозняк в фамильном склепе. - Главное, чтобы отчётность сошлась идеально, тютелька в тютельку. А сойдётся ли?
- Сойдётся, не сомневайтесь, - уверенно кивнул заместитель, захлопывая крышку ноутбука. - Я нанял консультантов. Бывших наших. Они знают, где у ревизоров слабые места. За этот год никто не докопается, гарантирую. А через год... через год будут уже совсем новые цифры, новые отчёты, новые счета. И старые утонут, как в болоте.
- Хорошо, - кивнул главный, снова откидываясь на спинку. - Тогда завтра, пресс-конференция в главном зале. Выступаешь ты. Скажешь журналистам, что мы, несмотря на кризис, значительно увеличили финансирование школ и больниц. Цифры я тебе к утру дам. Красивые, круглые, глаз радуется.
- А если спросят про конкретные учреждения? Ну, там, про больницу в Мухосранске или школу в Верхних Петухах?
- Скажешь им с серьёзным лицом, что информация есть, но она временно засекречена в интересах национальной безопасности. Или что данные ещё не собраны Росстатом. Или что мы переходим на новую систему отчётности, и старые показатели некорректны. Что-нибудь придумаешь на ходу, ты же у нас творческий человек.
Заместитель вздохнул, но покорно кивнул. Лицо его при этом не выражало ровным счётом ничего - ни радости, ни страха, ни усталости. Просто пустота. Идеальная, отполированная, глубокая пустота. Такая же, как у девушек в ночном клубе после вейпа. Только вместо химического счастья здесь была химическая, концентрированная власть.
- Это настоящий талант, - сказал Люцифер, поворачиваясь к Ивану Петровичу, когда они на цыпочках выходили из кабинета. - Такой талант мы в аду упустили. Я ошиваюсь там уже тысячи лет и не припомню ни одного грешника, который бы врал с таким неподражаемым мастерством. Наши, либо истерики, либо законченные циники, которым наплевать на последствия. А этот... этот артист. Он искренен в своей неискренности. Он верит в свою ложь настолько, что она на время становится для него правдой, пока он её произносит с трибуны. А потом идёт домой, ужинает с семьёй, целует детей перед сном и спит спокойно, без кошмаров. Это... это высший пилотаж самообмана. Он должен быть нашим главным мучителем, а не тут сидеть.
- Вот видишь, - улыбнулся Иван Петрович, потирая руки от удовольствия, как скупой рыцарь над сундуком с золотом. - А ты боялся, что Земля - это скучно и уныло. Это не скучно, Люцифер, поверь мне. Это страшно. По-настоящему, до дрожи, страшно. Потому что у них нет ни серных ванн, ни раскалённых вил, ни кипящих котлов. У них есть только слова и бумажки. И они умудряются делать этими пустыми словами больше боли, чем ты, всеми своими котлами вместе взятыми. Потому что котел греет только бренное тело. А слова... слова выжигают душу дотла.
Михаил вдруг поднял голову. Глаза его были красными - не от плача, нет, от бессонницы и дешёвого коньяка. Он смотрел на закрытую дверь кабинета Петрова А.Б., на пустые стулья, на стол из красного дерева, и в его взгляде было что-то, похожее на робкое, ещё не осознанное до конца облегчение.
- Знаешь, Люцифер, - негромко, с расстановкой сказал он, - я ведь всё это время думал, что мы с тобой с треском провалили нашу миссию. Что свобода воли была самой большой и глупой ошибкой в истории мироздания. А теперь я смотрю на этого чиновника... и понимаю. Свобода воли, это вовсе не награда за праведность. Это испытание. Самое сложное и беспощадное испытание из всех возможных. И они его пока, увы, не прошли. Но, может быть, когда-нибудь... когда-нибудь всё-таки пройдут. Не все, конечно. Некоторые. Самые упрямые. Самые честные. Те, кто однажды встанет утром, посмотрит на себя в зеркало и скажет: «Нет, я больше никогда не буду врать. Даже если меня уволят с работы. Даже если от меня уйдёт жена. Даже если я останусь совсем один в этом мире».
- Ты действительно веришь в это? - удивился Люцифер.
- Должен верить, - тяжело вздохнул Михаил. - Иначе, скажи на милость, зачем я вообще существую все эти миллиарды лет?
Они вышли из кабинета так же незаметно, как и вошли. В широком, безлюдном коридоре их уже ждал Иван Петрович, который, прислонившись спиной к стене, жевал очередную пачку своего бесконечного печенья.
- Ну что, господа хорошие, - сказал он, отряхивая крошки с лацканов. - Теперь вам должно быть кристально ясно, почему именно я подал эту жалобу на ад. Ад честен в своей старомодной жестокости. А люди... они изобрели куда более изощрённую жестокость, которая умело маскируется под заботу о ближнем. Ложь, которая маскируется под правду. Предательство, которое маскируется под патриотизм. Они сами себя обманывают, сами себя наказывают, сами себя прощают - и всё это без единого беса за спиной. Без единого ангела. Только они. Их руки. Их умы. Их свободная, неприкосновенная воля.

 День шестой. Продолжение. Кол-центр «Элитная ложь и ее младшие братья»
Из правительственного кабинета они выходили в полном, гробовом молчании. Даже Иван Петрович, обычно неумолчный и словоохотливый, будто придерживал язык за зубами, пока они спускались в скрипучем, отделанном дубовыми панелями лифте. Его печенье сиротливо лежало в кармане нетронутым. Стеклянные, ничего не выражающие глаза Петрова А.Б., который всего час назад с ледяным спокойствием инструктировал своего заместителя насчёт «вертикали и отчётности», всё ещё стояли перед внутренним взором Люцифера. Он чувствовал, как в нём закипает что-то странное, непохожее на привычное адское пламя, нет, что-то другое, более вязкое, густое и невыносимо горькое, что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Это было похоже на смесь профессиональной зависти, глухого раздражения и какого-то нового, непривычного для него чувства собственной унизительной неполноценности.
- Ты хотел показать нам ад на Земле, - мрачно, с расстановкой сказал он, когда двери лифта наконец открылись в просторный мраморный холл первого этажа. - Что ж, показал. Чиновничья ложь, заботливо обёрнутая в фантик заботы о народе. Бумажки, на которых написано одно, а значит совсем другое. Премии за то, что вовремя и грамотно обманул. Это... это действительно сильно. Я впечатлён.
- Это, мой дорогой демон, только цветочки, - усмехнулся Иван Петрович, водружая на нос очки в тонкой металлической оправе, которые он достал из нагрудного кармана пиджака. - Ягодки, самые сочные и спелые, будут дальше, обещаю. Мы посмотрели с вами на то, как высокопоставленные начальники управляют миром с высоты своих мраморных кабинетов. Теперь давайте посмотрим, как их верные и старательные ученики работают, что называется, в полях. Без мрамора, без охраны и без пресс-секретарей.
- В полях? - встрепенулся Михаил, всё ещё бледный после утреннего совещания. Ему казалось, что запах казённой бумаги и дорогого табака въелся в его белоснежный костюм навсегда. - Ты хочешь показать нам сельское хозяйство? Фермеров? Агрономов? Признаться, это было бы сейчас очень кстати.
- Почти угадали, ваше архангельство, - кивнул старик, подзывая такси. - Кол-центр. Телефонные мошенники. Отдел «Ваш сын попал в ДТП» и «Ваша карта заблокирована, продиктуйте код из СМС». Там правят те же самые законы, что и в правительстве: отшлифованная ложь, выгодная обеим сторонам сделки, и полное, почти абсолютное отсутствие наказания. Только без мраморных полов и персональных водителей. Идём, не отставайте.
Они поймали такси - старенький, видавший виды седан с водителем, который всю дорогу молчал и лишь иногда, когда думал, что пассажиры не видят, осенял себя крестным знамением, поглядывая в зеркало заднего вида на странную троицу, и поехали в спальный район, на самую окраину города. По пути Иван Петрович, глядя в окно на проплывающие мимо серые панельные многоэтажки, добавил задумчиво:
- Обратите внимание, господа хорошие. Чиновник Петров, которого мы имели удовольствие лицезреть, врёт с обворожительной улыбкой, и его враньё на официальном языке называется «государственное управление» и «оптимизация отчётности». А эти ребята, - он кивнул куда-то вперёд, в сгущающиеся сумерки, - будут врать примерно так же, но их на том же официальном языке назовут мошенниками и преступниками. Разница между ними, по большому счёту, лишь в том, у кого какие документы на руках. И в том, кто сидит в высоком начальственном кресле с гербом на спинке, а кто, на складном, скрипучем стуле в ободранном, прокуриваемом насквозь офисе на окраине.
Такси остановилось у ничем не примечательного серого девятиэтажного здания, зажатого между супермаркетом эконом-класса и круглосуточной аптекой. Обычные, давно не мытые окна, обычная железная дверь с домофоном и табличкой «ООО „Ромашка“, бухгалтерские услуги. Консультации. Аутсорсинг». И только приставленная к уху рука первого же охранника на входе, который что-то быстро и нервно говорил в телефонную трубку, выдавала: здесь знали толк в телефонных переговорах.
- Документы, - буркнул охранник, не глядя на вошедших. Но Иван Петрович снова, с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, явил свету свои волшебные корочки с золотой печатью и внушительным тиснением, шепнул что-то про «международный мониторинг финансовых потоков» и «санкционный режим нерадивых организаций», и их пропустили без единого лишнего слова и даже без досмотра, точно так же, как утром в правительственном здании с гербом на фасаде.
- Смотрите, - шепнул Люциферу Михаил, кивая на спину удаляющегося охранника, - те же самые волшебные корочки, те же испугано расступившиеся люди. Только там был золотой герб и мрамор, а здесь домофон и облезлые стены. Но метод работает одинаково безотказно.
- Похвальная наблюдательность, - хмыкнул Иван Петрович, нажимая кнопку лифта. - Только не отвлекайтесь по пустякам, ваше архангельство. Впереди, самое интересное. Самое, так сказать, концентрированное.
Лифт с натужным скрипом поднялся на седьмой этаж. Двери с лязгом открылись и Люцифер, который всего пару часов назад видел кабинетную прохладную гладь с мраморными полами, резными стульями и запахом дорогого табака, на секунду потерял дар речи и даже слегка попятился назад.
Перед ним был огромный, душный open-space, залитый безжалостным, мертвенным светом люминесцентных ламп. Но это был не тот стерильный офис, что они видели в первый день, и не тот величественный кабинет в правительстве. Здесь царил трудовой энтузиазм совершенно иного, тёмного рода. Сотня, а может и больше, операторов, сидевших в дешёвых пластиковых наушниках с поролоном, говорила одновременно, и их голоса сливались в единый, многоголосый, гудящий хор, который звучал как... как колыбельная для циников и реквием по честности.
- Алло, здравствуйте, вас беспокоит служба безопасности вашего банка...
- Здравствуйте, это майор полиции Сидоров, мы зафиксировали подозрительную операцию по вашей карте...
- Уважаемая Анна Петровна, ваш сын попал в серьёзное ДТП, срочно нужны деньги на операцию, мы уже выезжаем...
Стены были увешаны огромными, пёстрыми плакатами с изображениями столбиков долларов, улыбающихся, скалящихся лиц и цитатами из известных бизнес-коучей. Надпись на центральном стенде, выведенная огромными красными буквами, гласила: «Каждый отказ - это шаг к будущему успеху. Каждый перевод, это наше светлое будущее!». В углу стоял видавший виды стол для игры в настольный теннис, видимо, для снятия рабочего стресса после удачно обманутой бабушки. На кухне, отгороженной полупрозрачной перегородкой, высились три новенькие, сверкающие кофе машины и гора коробок с пончиками.
- Это кол-центр, - пояснил Иван Петрович, понижая голос до интимного шёпота. - Здесь работают самые талантливые и старательные ученики той школы лжи, филиал которой мы сегодня посетили утром. Только там, в кабинете Петрова, ложь была изящной, обставленной графиками и отчётами. А здесь она грубее. Короче. Без прикрас. Но суть, поверьте, та же самая.
Иван Петрович вытянул руку и указал на молодого парня в очках, сидящего у окна. Ему было лет двадцать два, не больше, на носу сидели модные очки в толстой оправе, а на лице ещё не до конца заросла юношеская щетина. Глаза его при этом горели азартным, почти хищным огнём.
- Смотрите внимательно. Это Паша. Работает здесь всего третий месяц. В прошлом месяце признан лучшим сотрудником всего отдела. Премия, недельная поездка в Турцию за счёт фирмы. За какие именно заслуги, догадайтесь, как говорится, с трёх раз.
Люцифер подошёл поближе, стараясь оставаться тенью. У Паши был приятный, обволакивающий, бархатный голос старшего заботливого брата, или любимого внука, или лучшего друга. Голос, которому хотелось безоговорочно верить. При этом его глаза оставались совершенно холодными, ничего не выражающими, как у замороженной рыбы на витрине дорогого супермаркета.
- ...Понимаете, мамаша, - говорил Паша в микрофон, и его интонации были полны сочувствия, почти боли, - перевести все ваши сбережения на специальный резервный счёт - это единственный возможный способ спасти их от мошенников. Да, да, я понимаю, что вы боитесь. Я бы на вашем месте тоже боялся. Но мы уже зафиксировали попытку взлома. Сейчас каждая секунда на счету. Пожалуйста, продиктуйте мне код из СМС и ваши сбережения будут в полной безопасности.
Он сделал паузу, слушая ответ на том конце провода, и на его лице расцвела едва заметная, но очень характерная, хищная улыбка. Точно такую же улыбку Люцифер видел сегодня утром, когда Петров А.Б. говорил своему заместителю: «Цифры могут корректироваться в соответствии с текущими задачами».
- Двенадцать минут разговора, - тихо констатировал Иван Петрович, глядя на электронное табло. - Сорок семь тысяч рублей. Одна бабушка. Одна сломанная жизнь.
Михаил, стоявший рядом, снова побелел. Ему показалось, что он слышит не Пашу, а того самого чиновника, только переодетого в дешёвую, мятую рубашку с коротким рукавом.
- Он же... он же издевается над ней? - прошептал архангел, хотя уже знал ответ. - Тот же самый грязный приём: сначала успокоить, потом вогнать в вину, потом забрать всё до копейки и заставить благодарить.
- Именно, - кивнул Иван Петрович. - Разница лишь в том, что у Петрова жертва, это безликий налогоплательщик, у которого уводят деньги через «оптимизацию бюджета». А у Паши жертва, это конкретная, живая бабушка, у которой уводят последнюю пенсию через «резервный счёт». Технологии разные, а цель одна и та же.
- Но ведь она доверяет ему! - Михаил схватился за голову обеими руками, и в этом жесте было что-то от утреннего молодого специалиста, которого осадил наставник. - Она же думает, что он её спасает от беды! Это подлость. Это такая низость, которой нет даже в самых дальних кругах ада. Даже у вас, Люцифер, - он резко повернулся к напарнику, - даже у вас, демонов, никто не притворяется другом и спасителем.
- Потому что у нас в аду нет и никогда не было иллюзий, - тихо ответил тот, не отрывая взгляда от Паши. - Мы, как честные мучители, говорим грешнику прямо и без прикрас: «Ты согрешил - теперь ты будешь за это гореть в геенне огненной». Всё ясно, всё прозрачно, никаких обиняков. А здесь... - он кивнул на Пашу, который в этот момент записывал на листок цифры, продиктованные плачущим голосом на том конце провода, здесь человеку улыбаются, называют «дорогой» и «уважаемый», а потом оставляют без копейки. И он их ещё и благодарит за то, что «предупредили». И переводит последние сто тысяч «на резервный счёт».
Паша нажал кнопку отбоя, довольно потянулся и посмотрел на доску показателей, где напротив его имени загорелась новая, алая цифра. Плюс сорок семь тысяч рублей. За двенадцать минут разговора. Он снял наушники и повернулся к своему соседу, лысоватому, усатому мужчине, который тоже только что закончил разговор.
- Легко, - сказал он, и в голосе его прозвучала даже не гордость, а обыденное удовлетворение хорошо сделанной работой. - Бабка попалась что надо. Раскололась через три минуты. Даже спрашивать ни о чём не стала, представляешь? «Сыночек, спасибо, что предупредил». А у неё, между прочим, никакого сына и нет, одна живёт. Кто ж ей ещё деньги-то сэкономит, как не мы?
- Ты ещё совесть вспомни, - хохотнул сосед, подкручивая громкость в своих наушниках. - У нас, Паша, это бизнес. Настоящий, честный бизнес. Клиент всегда прав. Особенно когда он переводит нам деньги сам, добровольно, собственной дрожащей рукой. Это не грабёж. Это... маркетинг.
В этот момент из кабинета начальника, расположенного в дальнем конце зала, вышел грузный мужчина в дорогом, явно недешёвом костюме, с идеальной, уложенной волосок к волоску стрижкой и лицом человека, который сам никогда не брал трубку и не сидел в этих дешёвых наушниках. Он хлопнул в ладоши, и гул голосов на мгновение стих.
- Команда, минутку внимания! Отличные новости, коллеги! Наш отдел сегодня по итогам дня перевыполнил план на тридцать процентов. Молодцы! За это шампанское в пятницу, дополнительные выходные и премия по итогам месяца. Кто покажет лучший результат, получит билеты на Мальдивы. Продолжайте в том же духе. И помните: каждый ваш звонок, это чья-то спасённая жизнь. Вернее, спасённые деньги. А спасённые деньги, это спасённые нервы наших клиентов. Мы здесь, настоящие ангелы-хранители.
Михаил замер. Он медленно, как заведённый автомат, повернулся к Ивану Петровичу.
- «Ангелы-хранители», - глухо, без выражения повторил он. - Это те же самые слова, что сказал Петров утром, только про «стабильность и вертикаль». Одна и та же риторика. Одна и та же ложь. Разные декорации.
- Теперь понимаешь? - спросил Люцифер, и в его голосе прозвучала усталая горечь. - В правительстве они грабят миллионы под красивым видом заботы о народе. Здесь, тысячи под видом заботы о каждом конкретном клиенте. Технология одна и та же, разница только в масштабе и размере стола.
Иван Петрович взял из коробки пончик и поднёс было ко рту, но потом передумал и положил обратно.
- А знаете, что самое смешное и одновременно самое страшное? - вмешался он. - Петров, если бы кто-то рассказал ему о Паше, с отвращением сказал бы: «Это ужасно, этих подонков-мошенников надо судить по всей строгости закона». И был бы при этом совершенно искренен. Потому что в своей собственной лжи он не отдаёт себе отчёта. Для него его ложь, это «госуправление», это «оптимизация», это «стабильность». А ложь Паши, это «преступление». Та же слепота, что и у бабушки, которая только что перевела деньги на «резервный счёт». Все верят в свою правду. И все творят зло, называя его добром.
Люцифер подошёл к Паше, который уже набирал новый номер. Парень хотел было возмутиться («вы кто, посторонним сюда нельзя, это закрытая зона»), но Иван Петрович бесшумно подошёл сзади и чуть нажал ему на плечо, так, по-отечески, - и Паша тут же осёкся, замолчал. Его пальцы на секунду замерли над клавиатурой, он попытался что-то сказать, но слова застряли у него в горле.
А Люцифер наклонился к самому его уху и тихо, почти ласково, почти интимно произнёс:
- Знаешь, Паша, у нас в аду есть специальное место для таких, как ты. Не для убийц и насильников - у них своя, отдельная полка. А для тех, кто делает больно, улыбаясь. Для тех, кто грабит душу, прикидываясь другом. Там нет котлов. Там есть бесконечный телефонный звонок. Ты сидишь в пустой комнате, и всегда кто-то звонит. И просит у тебя помощи. И ты хочешь помочь. Но не можешь. Потому что твои слова превращаются в пепел, а собеседник на том конце провода... он всё равно тебя благодарит. За ложь. За предательство. За боль. И это, каждую секунду. Вечность, Паша. Бесконечная вечность.
Паша побледнел. Побледнел так, что его веснушки стали похожи на пороховые заряды.
- Вы... вы кто? - выдавил он, и голос его, ещё минуту назад такой бархатный и уверенный, задрожал.
- Я тот, кто однажды тоже ошибся, - ответил Люцифер, выпрямляясь и отворачиваясь. - Только моя ошибка была честной. А твоя, нет. Ты, как и Петров в своём кабинете, называешь ложь услугой. Но он хотя бы верит в свою правду. А ты? Ты знаешь, что врёшь. И продолжаешь. Это хуже. Это цинизм чистой воды.
Иван Петрович убрал руку с плеча парня, и тот, как подкошенный, рухнул на свой скрипучий стул.
- Пункт 528, - спокойно сказал старик, доставая блокнот и делая пометку. - «Вечный звонок». Изобретение Люцифера, утверждено комиссией. Применяется к телефонным мошенникам. Средняя степень тяжести. Рекомендуется к внедрению в девятый круг. Рядом с предателями. Рядом с Петровыми А.Б., если они, конечно, когда-нибудь сюда попадут.
Он вздохнул и добавил, пряча блокнот:
- Только вряд ли попадут. У них пожизненная индульгенция в виде «отчётности» и «вертикали». А у этих, он кивнул на Пашу, который сидел, уставившись в одну точку, ничего нет, кроме дешёвых наушников и надежды на бесконечную премию. Вот вам и разница между элитной ложью и народной.
Они вышли в коридор и вызвали лифт.
- Петров - это Паша, выросший и получивший корочку, - сказал Михаил, когда створки лифта закрылись за ними. - А Паша, это Петров, у которого нет корочки и которого не взяли в правительство. Они братья по духу. По методам. По лжи.
- И по наказанию, - добавил Люцифер. - Только наказание для Петрова придет не скоро. А для Паши может, никогда. Потому что его жертвы молчат. Стыдятся. Боятся прослыть дураками.
Когда они вышли на улицу и вдохнули вечерний, уже остывающий воздух, Михаил остановился.
- Иван Петрович, - спросил он, и голос его звучал устало и потерянно, - а почему ты не написал жалобу на них? На мошенников? На Петрова? Почему именно на ад?
Старик усмехнулся, доставая новую пачку печенья из своего поистине бездонного кармана.
- Потому что на ад, дорогой мой архангел, ещё есть кому жаловаться. А на это, он кивнул назад на серое здание, а потом куда-то в сторону центра, где угадывались далёкие правительственные шпили, уже нет. Это стало нормой. Это называется «бизнес», «госуправление», «рыночные отношения». Против этого мы бессильны. Это, новая мировая религия, ваше архангельство. И её жрецы не звонят в колокола. Они звонят на мобильные. И берут не церковную десятину, а всё, что есть на счету. С благословения юристов, с государственной печатью в паспорте и с тёплой, обворожительной улыбкой на лице.

 День седьмой. Утро. Средняя школа №47
Они переночевали в гостинице, точнее, переночевал только Иван Петрович, который, по своему обыкновению, посапывал, в три погибели, завернувшись в одеяло, и даже, кажется, причмокивал во сне, дожёвывая невидимое печенье. Люцифер провалялся всю ночь без сна, уставившись невидящим взглядом в белый потолок, по которому изредка пробегали световые блики от проезжающих за окном машин. Он прокручивал в голове бесконечную череду образов, мыслей и будущих пунктов своего грандиозного списка. Перед его внутренним взором вставали лица: стеклянные глаза Петрова А.Б., пустой, холодный взгляд Паши из кол-центра, блаженная, ничего не выражающая улыбка девушки с вейпом в клубе «INFERNO». Все они сливались в какую-то единую, чудовищную мозаику, и каждая её часть требовала осмысления, анализа и фиксации. Михаил же, к удивлению, обоих, вообще не ложился. Он просидел всю ночь до рассвета на узком, жёстком подоконнике своего номера, закутавшись в одеяло, смотрел на просыпающийся, залитый огнями город и пил минералку без газа, изредка вздыхая так тяжело и глубоко, что стены номера начинали мелко подрагивать, а в соседнем номере кто-то недовольно стучал в стену.
Утром седьмого, последнего дня их земной командировки они молча собрались в холле отеля. Люцифер выглядел так, будто по нему всю ночь, не сбавляя скорости, ездила тяжёлая адская телега, запряжённая шестёркой обезумевших бесов. Под глазами у него залегли тёмные, почти чёрные круги, а рога, казалось, слегка поникли. Михаил, напротив, был подозрительно бодр, свеж и даже что-то негромко насвистывал себе под нос, кажется, мелодию из какого-то бродвейского мюзикла, который он слышал по телевизору в номере. Видимо, бессонная ночь подействовала на него как хорошая встряска, прочистила мозги и расставила мысли по местам.
- Сегодня, господа мои хорошие, - торжественно объявил Иван Петрович, выходя на улицу и щурясь от яркого, бьющего прямо в глаза утреннего солнца, - последний, завершающий день нашей командировки. День контрастов. День, когда всё встанет на свои места. Начнём мы его с того места, где всё, собственно, и зарождается. С места, где маленьких Паш и маленьких Петровых только-только начинают учить быть большими. И где их первые, самоотверженные учителя сгорают заживо, медленно, тихо, без единого крика о помощи. Школа. Обычная муниципальная средняя школа в спальном районе.
- Ты уверен, что мы идём именно в школу? - с какой-то почти умоляющей интонацией спросил архангел, когда они усаживались в уже знакомое, видавшее виды такси с водителем, который, завидев странную троицу, снова торопливо перекрестился. - Может, всё-таки лучше в церковь? Там хоть люди честнее и спокойнее. И пахнет ладаном, а не... - он запнулся, подбирая слово, - не мелом и тушёнкой.
- В церкви, дорогой вы мой, вы увидите ровно то же самое, только с немного другим, более прилизанным антуражем, - хмыкнул Иван Петрович, захлопывая за собой дверцу автомобиля. - И мне, как главному эксперту и наблюдателю, для чистоты эксперимента нужен объект без купольных отвлекающих манёвров. Без икон, без песнопений, без ладана. Только голая, суровая педагогическая реальность. Идём.
Они снова ехали минут сорок, и за это время город за окнами успел окончательно проснуться и наполниться привычной утренней суетой. Люди спешили на работу, прижимая к ушам телефоны, школьники в разноцветных форменных жилетках тащили за спиной неподъёмные, набитые учебниками рюкзаки, дворники в ярко-оранжевых жилетах сметали с тротуаров вчерашнюю прелую листву. Люцифер смотрел в окно на всю эту будничную круговерть и думал о том, что это самое обычное, ничем не примечательное утро для миллиардов людей. И что он, повелитель демонов, сейчас едет в школу - как какой-нибудь заботливый родитель на собрание. Ирония судьбы, подумал он, была бы смешной, если бы не была такой горькой.
Школа, перед которой они в итоге остановились, оказалась трёхэтажным зданием типовой старой постройки, сложенным из серого, местами потемневшего от времени силикатного кирпича. Облезлые, с облупившейся краской колонны у входа, граффити на покосившемся бетонном заборе («Рома + Катя = Любовь», «Класс 9А - лучший в мире», «Денис - дурак», и одно совсем уж нецензурное, которое Иван Петрович тактично прикрыл своей спиной), разбитая асфальтовая дорожка и одинокий, скрипящий на ветру турник. На крыше висел мокрый, обвисший после вчерашнего дождя флаг, и только новые пластиковые окна, поблёскивающие на солнце, были единственным, что здесь обновили за последние десять лет.
- Добро пожаловать в храм знаний, - с лёгкой, едва уловимой иронией произнёс Иван Петрович, толкая тяжёлую входную дверь. - Постарайтесь не дышать носом первое время - привыкнете. И главное, не задавать лишних вопросов учителям. Особенно про зарплату. Это здесь больная тема.
Внутри их встретил тот самый, ни с чем не сравнимый школьный запах, который не меняется, кажется, веками. Он был сложным, многослойным, как дорогое вино: мел, дешёвая тушёнка из столовой (сегодня, кажется, давали гречку с подливкой), старая, рассохшаяся древесина парт, детский пот после урока физкультуры и, странное дело, едва уловимый, почти эфемерный аромат надежды. Её запах нельзя описать словами, но Люцифер, у которого за тысячи лет работы с грешниками выработалось абсолютное, звериное чутьё на самые разные человеческие эмоции, уловил его сразу. Слабый, едва теплящийся, как пламя свечи на сквозняке, но живой. Он смешивался с основным, тяжёлым запахом школы, как капля мёда в бочке дёгтя.
В школьных коридорах стоял привычный, ни с чем не сравнимый гул. Шёл первый урок. Где-то на втором этаже, срывая голос, орал учитель физкультуры (видимо, в очередной раз объяснял девятому классу правила игры в баскетбол), где-то на первом, прижавшись к батарее, тихо плакал первоклассник (потерял сменку и боялся идти домой), а из приоткрытой двери кабинета литературы доносилось монотонное, усыпляющее чтение «Евгения Онегина» голосом, который мог бы усыпить даже бессонного демона.
Иван Петрович уверенно повёл их по коридору, осторожно лавируя между первоклашками, которые носились, ничего не видя перед собой, с такой бешеной скоростью, что могли бы дать серьёзную фору адским гончим.
- Сначала заглянем в учительскую, - пояснил он. - Там сейчас наши коллеги готовятся к урокам, проверяют тетради, пьют чай. Увидите тех, кто держит эту школу на своих плечах. И тех, кто с этих плеч уже съезжает.
Учительская оказалась крошечной, тесной комнатушкой с ободранными, давно не видавшими ремонта стенами, где едва умещались три продавленных стола, старый, рассохшийся шкаф с пыльными пособиями и вешалка, на которой сиротливо висели пальто, кто-то из учителей ещё не ушёл домой после вчерашнего родительского собрания. За одним из столов, сгорбившись над огромной кипой ученических тетрадей, сидела женщина лет пятидесяти, в очках с толстыми линзами, съехавших на самый кончик носа. Вид у неё был такой, будто она проверяла не домашние задания, а завещания умирающих родственников.
- Это Марья Ивановна, - шёпотом представил её Иван Петрович. - Учитель русского языка и литературы с тридцатипятилетним стажем. Пять классов. Сто восемьдесят учеников. Полторы ставки. Зарплата, двадцать две тысячи рублей в месяц. И это, на минуточку, до вычета налогов.
Марья Ивановна, казалось, даже не заметила вошедших. Она была полностью погружена в свою работу. Красная ручка ходила по листу, оставляя кровавые, беспощадные следы.
- «Я люблю лето, потому что летом каникулы и не надо делать уроки», - прочитала она вслух, качая головой. - Тема сочинения: «Образ Родины в поэзии Сергея Есенина». А Коля пишет про каникулы. В десятом классе. - Она отложила тетрадь, взяла следующую и замерла. - «Мне не нравится литература. Это скучно и непонятно. Зачем я это пишу, если никто всё равно не прочитает?» - прочитала она тихо, одними губами, и голос её дрогнул. - И подпись: Ваня. Тот самый Ваня, который на прошлом уроке громко, при всём классе, заявил, что Есенин - «это какой-то депрессивный псих и алкоголик». - Она закрыла тетрадь и положила её в отдельную стопку. Туда же, куда складывала работы, которые не могла проверить до конца. От них пахло безнадёгой.
- Почему она не уходит? - шёпотом спросил Михаил, чувствуя, как у него сжимается сердце. - Домой. К семье. К внукам. На заслуженный отдых.
- А некуда идти, - сухо ответил Иван Петрович. - Она в разводе уже двадцать лет. Дети выросли и уехали в другой город. Внуки не звонят месяцами. А здесь, в этих стенах, пропахших мелом и детством, - эти бесконечные тетради. Хоть какое-то занятие. Хоть какая-то иллюзия, что она всё ещё кому-то нужна.
Они пошли дальше по полупустому коридору. В конце, в кабинете биологии, горел одинокий свет. За столом, заставленном колбами и пробирками, сидел молодой учитель, парень лет двадцати семи, не больше, в старом, растянутом свитере и с таким убитым выражением лица, будто его только что уволили, но забыли официально сообщить. Перед ним лежала стопка лабораторных работ и открытая бутылка дешёвого лимонада.
- Молодой специалист, - тихо пояснил Иван Петрович, останавливаясь в дверях. - Второй год работает в этой школе. Сначала, когда только пришёл после университета, горел, рвался в бой, хотел изменить всю систему образования, проводил открытые уроки, возил детей на олимпиады. А теперь...
- А теперь сижу здесь, - неожиданно подал голос сам учитель, не поднимая головы. - Один. Вечером. Проверяю эти грёбаные работы.
- Что же случилось? - спросил Люцифер.
Учитель поднял голову и посмотрел на них усталыми, красными от недосыпа глазами. Не от бессонницы, нет. От бессмысленности.
- У меня один ученик, - сказал он, глядя куда-то сквозь них, в пустоту. - Паша. Способный, светлый парень. В прошлом году взял приз на городской олимпиаде по биологии. Я им так гордился. А в этом году бросил. Подошёл ко мне на перемене и сказал: «Это всё не пригодится в жизни. Пойду в курьеры, там платят больше, чем вы получаете за месяц». Я ему говорю: «Ты можешь стать учёным, врачом, биологом...» а он мне, глядя прямо в глаза: «А ты стал? И где твоя зарплата?» - Учитель горько усмехнулся и отпил лимонада. - И он прав. Я ведь тоже когда-то хотел быть учёным. А теперь сижу здесь. С лимонадом. И проверяю работы, которые сам не читаю.
На втором этаже, в классе математики напротив завуча, шёл урок. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносился строгий, ледяной голос. Люцифер заглянул внутрь. У доски стояла девочка лет тринадцати, с аккуратными светлыми косичками и в больших очках, которые делали её похожей на испуганного совёнка. Она сжимала в дрожащей руке кусок мела и пыталась что-то написать. Рука её ходила ходуном. Учительница, женщина лет пятидесяти с железным, ничего не выражающим лицом и длинной деревянной указкой в руке, стояла сбоку и буравила девочку таким взглядом, что, казалось, сейчас просверлит в ней дыру.
- Ну? Что у тебя в итоге получилось? - рявкнула учительница на весь класс. - Или ты опять, Синицына, не выучила домашнее задание?
- Я.… я не поняла эту тему, - едва слышно прошептала девочка, и мел в её руке предательски хрустнул.
- Не поняла? - голос учительницы стал ледяным, и в классе повисла гробовая тишина. - А кто виноват? Я? Может, мне для тебя одной, Синицына, отдельно, индивидуально объяснять весь материал? Или ты просто ленивая и не хочешь работать головой?
Девочка ничего не ответила. Её плечи поникли. По щеке скатилась одна-единственная, крупная слеза. В углу класса мальчик с задней парты тихо, но злорадно засмеялся, а его сосед показал девочке неприличный жест. Учительница сделала вид, что ничего не заметила.
- Садись, два за урок, - припечатала она. - После уроков останешься - перепишешь задание десять раз. И родителей завтра в школу, к директору.
Девочка, опустив голову и шмыгая носом, побрела к своей парте. Никто не похлопал её по плечу. Никто не шепнул на ухо «не плачь, всё будет хорошо». Просто ещё один неудачник. Просто ещё одна двойка. Просто ещё один обычный день в школе.
Люцифер смотрел на эту сцену и чувствовал, как в его груди что-то переворачивается. Он вдруг подумал о том, что эта маленькая девочка с косичками сейчас, прямо в эту минуту, получает навык, который пригодится ей на всю оставшуюся жизнь, навык терпеть несправедливость молча, не возражая, не протестуя. Он вспомнил сгорбленные спины сотрудников в стеклянном офисе, вспомнил наивную бабушку, переведшую последние деньги мошенникам, вспомнил бледного трейдера на бирже, который подписал себе приговор. Корни всего этого, всего этого чудовищного, бесконечного ада на Земле, лежали именно здесь, в этом классе, у этой доски.
Они вышли на крыльцо школы. Солнце уже поднялось выше, и в окнах первого этажа зажегся свет - там, где уборщица тётя Зина заканчивала намывать полы.
- Иван Петрович, - тихо, почти шёпотом спросил Михаил, когда они стояли на крыльце, вдыхая свежий воздух. - А что мы, потусторонние, можем изменить? Мы - ангел, демон, старый грешник. Что мы реально можем сделать для этой школы, для этих детей, для этой девочки с двойкой?
Старик посмотрел на него долгим, тяжёлым, много повидавшим на своём веку усталым взглядом.
- Ничего, - честно, без прикрас ответил он. - Мы не можем дать им денег, быстрого интернета, нормальной еды в столовой, любящих, заботливых родителей, выспавшихся учителей. Мы не можем заставить эту систему работать иначе. Мы, не боги, к сожалению, или к счастью. Мы - всего лишь наблюдатели. Но мы можем запомнить. И рассказать другим. И, может быть, когда-нибудь, через сто или тысячу лет, кто-то прочитает наши записи и скажет: «Так больше нельзя». Или не скажет. Но попытаться, надо. Потому что если даже не пытаться, даже не пробовать, то зачем тогда вообще всё это?

 День седьмой. Вечер. Приют «Тихая гавань»
К вечеру седьмого, последнего дня они устали так, как не уставали, казалось, никогда за всю свою бесконечную жизнь. Даже Люцифер, который по определению не знал усталости, чувствовал, как его рога наливаются свинцом, а в висках начинает неприятно пульсировать. Михаил вообще передвигался на чистом автопилоте, глядя перед собой невидящими, остекленевшими глазами и изредка бормоча что-то на древне арамейском, видимо, молился про себя. Иван Петрович, однако, был бодр и свеж, как огурчик с грядки после утренней росы.
- Осталось одно-единственное место, - объявил он, когда они вышли из очередного унылого учреждения (кажется, это был пенсионный фонд, где очередь двигалась медленнее, чем тектонические плиты). - Последнее. Финальное. То, без которого наша картина мира будет неполной и незавершённой.
- Неужели есть что-то хуже, чем школа? - простонал Михаил, держась за голову.
- Не хуже, - возразил старик. - Тяжелее. Потому что там вы увидите, куда в итоге уходят те, кто не выдержал. Те, кого система перемолола своими жерновами и выплюнула. Приют для бездомных.
Они свернули с освещённого, шумного проспекта в узкий, тёмный переулок, потом ещё в один, ещё более тёмный и глухой, и наконец остановились перед двухэтажным зданием из старого, потемневшего от времени красного кирпича, местами облупившимся, с покосившейся вывеской, на которой когда-то было аккуратно выведено «Приют „Тихая гавань“». Теперь от названия остались только буквы «Т» и «ь», а всё остальное превратилось в нечитаемые, грязные разводы.
- Уютненько, - хмыкнул Люцифер, разглядывая облезлые стены и разбитые, выщербленные ступени. - Прямо как у нас в аду. Только без серы и криков.
- Сера будет внутри, - пообещал Иван Петрович и толкнул скрипучую, обитую ржавой жестью дверь.
Запах ударил в нос сразу. Не тот резкий, химический, к которому Люцифер привык за тысячелетия работы в адских лабораториях, а совершенно другой. Тяжёлый, сладковато-горький, многослойный, состоящий из запаха немытого тела, дешёвого табака, переваренной капусты, мокрой шерсти, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, напоминающего старость и отчаяние. Михаил, который всё ещё пытался дышать носом, сдался и перешёл на дыхание ртом.
Внутри было полутемно. Под высоким потолком горели две тусклые, засиженные мухами лампы - одна нервно мигала, вторая, казалось, работала на самом последнем честном слове. Вдоль стен, обитых растрескавшейся масляной краской неопределённого, серо-зелёного цвета, стояли старые, продавленные железные кровати, покрытые одеялами разной степени ветхости. На них сидели, лежали, стояли на коленях люди. Много людей. Все разного возраста, разной комплекции, разного цвета кожи, но с одинаковым выражением лица. Пустота. Не та пустота, которую Люцифер видел в ночном клубе, там она была сытой, накачанной химией и фальшивым весельем. Здесь пустота была честной. Она не маскировалась ни под улыбку, ни под радость, ни под надежду. Она просто была. Как стена. Как эти ободранные стены, с которых когда-то слезла краска, а новой не нашлось.
Иван Петрович кивнул на женщину в углу, которая сидела на полу, поджав под себя ноги, и расчёсывала волосы. Не пластмассовой расчёской, а обычной столовой вилкой, которую, видимо, стащила в столовой. Волосы её были серыми, свалявшимися, и каждый раз, когда вилка проходила через них, на плечи ей падали маленькие клочки.
- Мария, шестьдесят два года, - тихо сказал старик, достав блокнот. - Бывшая учительница начальных классов. Работала в школе тридцать пять лет. Потом школу закрыли - «оптимизация», знаете такое красивое слово? Детей стали возить в другую, в соседний город, а её сократили. Пенсию насчитали такую, что хватило бы разве что на хлеб и воду, да и ту задерживали. Квартиру продала за долги покойного мужа, он пил, бил её, потом умер. Сын уехал за границу, звонит раз в год на Рождество.
Он помолчал.
- Спросите её, о чём она мечтает.
- Не буду, - хрипло ответил Михаил, отворачиваясь.
- А зря. Она скажет: «О новом платье. Чтобы на Пасху в церковь сходить». И не соврёт. Она не ела два дня, чтобы купить это платье. Но его всё равно украли в примерочной, пока она примеряла.
Люцифер молча смотрел на Марию. В его памяти, как на плёнке, проносились сегодняшние образы: Петров А.Б., гладкий, как холодильник, с его «отчётностью» и «вертикалью»; Паша, берущий у бабушки последние деньги под видом заботы; учительница, ставящая двойку плачущей девочке. И вот эта женщина, которая тридцать пять лет учила детей читать и писать, а теперь расчёсывает волосы вилкой в полумраке приюта.
- Это... жесть, - выдохнул он.
- Не «жесть», Люцифер. Это жизнь. Обычная человеческая жизнь, в которой ты можешь встать утром с постели, а к вечеру оказаться на улице. Бездомным не рождаются. Бездомным становятся. Болезнь, потеря работы, пожар, обман, развод, смерть близкого, и вуаля. Ты в списке тех, кого называют «дно общества». А потом проходят мимо. Потому что у прохожих свои проблемы. Ипотека, кредит, новая машина, отпуск в Турции.
В центре комнаты возилась пожилая пара. Женщина аккуратно укутывала мужчину в одеяло, хотя на улице было вовсе не холодно. Мужчина что-то бормотал, глядя в одну точку, и иногда дёргал головой, как птица. Женщина поправляла ему воротник, гладила по щеке, что-то шептала.
- Валентин и Зинаида, - вздохнул Иван Петрович. - Пятьдесят семь лет в браке. У него деменция. Пенсии хватало на скромную жизнь, но, когда он начал забывать, где живёт, стал уходить из дома, жена не уследила. Соседи вызвали полицию, сказали, что «мужчина неадекватный, может быть опасен». Психиатрическая лечебница на две недели. За это время кто-то влез в квартиру, украл все документы, счета, сберкнижки. Деньги обналичили. Квартиру продали по поддельной доверенности. Теперь они здесь. Она его не сдаёт. Говорит: «Пока я жива, он со мной». И моет его, и кормит, и каждую ночь встаёт по десять раз, чтобы он не намочил постель.
- А он? - еле слышно спросил Михаил.
- А он её не узнаёт. Иногда пугается, кричит: «Баба, отойди». А иногда гладит по голове и называет Зиной. Как тогда, на свадьбе.
В этот момент в комнату вошла девушка. Лет двадцати пяти, в смешной, связанной вручную шапочке с большим помпоном, с рюкзаком за спиной и большим, набитым под завязку пакетом в руках. Лицо её раскраснелось от холода, глаза блестели. Она прошла к столу, стоявшему в углу, и начала быстро выкладывать из пакета нехитрую снедь: бутерброды с колбасой, яблоки, пакетики сока. Делала она это быстро, деловито, и при этом умудрялась улыбаться каждому, кто на неё смотрел.
- Волонтёр, - ответил Иван Петрович, и в его тоне смешались уважение и лёгкая ирония. - Катя. Работает в типографии, зарплата небольшая, но каждую субботу приходит сюда с гостинцами. Не потому, что её попросили. Не потому, что она святая. А потому, что у неё дед в похожей ситуации был. Она не успела ему помочь. Теперь помогает чужим.
Люцифер смотрел, как Катя раздаёт бутерброды, как гладит по плечу Марию, которая неловко берёт еду дрожащими пальцами, как поправляет одеяло у Валентина, хотя тот её не видит и продолжает бормотать что-то своё. И в этом простом, будничном движении было что-то, чего он не видел в аду никогда.
- А она? - спросил он. - Она тоже грешница?
- Нет, - покачал головой Иван Петрович. - Она праведница. По земным меркам. По вашим тоже, наверное. Но она даже не знает об этом. Она думает, что просто делает добро. Не ради рая. Не ради похвалы. А потому, что не может иначе. Видишь, Люцифер? Люди, это не только Паши и Петровы. Люди - это ещё и Кати. И Марии. И Зинаида, которая до сих пор не сдала мужа в дом престарелых. Мы сегодня смотрели на зло. Но зло не было бы злом без добра. Оно просто было бы нормой.
Михаил, который всё это время стоял молча, вдруг оторвался от стены, приблизился к Кате и тихо спросил:
- Девушка, а почему вы это делаете?
Катя подняла голову, посмотрела на странного типа в белом пиджаке с пятнами («должно быть, тоже бездомный, но одет прилично», - мелькнуло у неё) и ответила просто:
- А кто, если не я?
И отвернулась, чтобы успеть дать яблоко Владимиру, который наконец оторвался от своих бумажек.
Люцифер переглянулся с Иваном Петровичем.
- «Кто, если не я», - повторил он. - Ты слышал? Она даже не спросила, есть ли у неё на это время, деньги, силы. Она просто... делает. Без гарантий. Без уверенности.
- Это называется «совесть», - вздохнул старик. - Мы в аду пытаемся её выжечь калёным железом. А у людей она иногда прорывается сквозь всё: кредиты, ипотеку, усталость, страх. Прорывается и делает таких, как Катя. Мало. Очень мало. Но они есть. И пока они есть, мир не превращается в тот самый тотальный ад, который мы с вами сегодня исследовали.
Люцифер отошёл к окну и задумался. В его блокноте было уже больше шестисот пунктов, новые пытки, новые технологии, украденные у человечества. Но сейчас он впервые задумался не о том, как заставить страдать, а о том, что страдание, это не единственное, что движет людьми. Что есть ещё эта Катя. И то, что стоит за ней.
- Иван Петрович, - сказал он, не оборачиваясь. - А что твоя жалоба может изменить? Ну, внедрим мы эти пункты. Кате от этого легче не станет. И Марии - тоже.
Старик подошёл к нему, встал рядом и тоже уставился в темноту за стеклом.
- Жалоба не поможет Кате. Жалоба - для нас. Чтобы мы наконец увидели, куда катится мир. Не для того, чтобы остановить его. А для того, чтобы перестать жить в иллюзии, что мы тут главные злодеи и главные герои. Мы - никто, Люцифер. Просто статисты на заднем плане. А люди сами пишут свою пьесу. Кто-то, кровавую трагедию. А кто-то, как Катя, тихую, незаметную историю о том, что даже в самом тёмном подвале можно зажечь свечу.
Михаил подошёл к ним и неслышно встал, с другой стороны. На лице его застыло странное выражение - не боль, не усталость, а что-то вроде очень хрупкого покоя.
- Знаешь, Люцифер, - тихо сказал он. - Я ведь всё понял. Наконец-то. Мы пришли сюда, чтобы исследовать зло. А нашли добро. Замызганное, уставшее, плохо одетое, голодное, но добро. Оно не кричит о себе. Оно не носит мантий и нимбов. Оно просто раздаёт бутерброды в приюте, где никто не узнает, как его зовут. И это сильнее, чем любой наш с тобой спор. Сильнее, чем Паша с его приятным голосом. Сильнее, чем Петров с его отчётностью. Потому что оно настоящее.
- А всё, что мы видели сегодня, - это ложь, - добавил Иван Петрович, закрывая блокнот. - Красивая, дорого упакованная, с печатями и подписями, но ложь. А вот это, - он кивнул на зал, где Катя поцеловала Марию в щёку и та, вдруг, первый раз за вечер, улыбнулась, - это правда. И мы должны научиться её видеть. Сквозь наушники, сквозь бумажки, сквозь мраморные полы и золотые печати. Сквозь всё.

 День седьмой. Финал и осознание
Их возвращение в комнату преображения было стремительным, почти мгновенным, словно сама ткань мироздания, устав от их затянувшейся командировки, решила поторопить события. Один-единственный, короткий и сухой щелчок пальцами Ивана Петровича - звук, похожий на треск переламываемой ветки, и весь мир вокруг них на секунду подёрнулся рябью, словно поверхность воды, в которую бросили камень. Затем последовала яркая, всепоглощающая вспышка света, от которой у Михаила на мгновение заложило уши, и они снова, в который раз за эту безумную неделю, стояли посреди огромного зеркального зала, расположенного где-то в нейтральной полосе между раем и адом.
Это было странное, ни на что не похожее место. Огромный, идеально круглый зал, стены, пол и потолок которого были сделаны из цельного, без единой трещинки, серебристого зеркала. В них отражались не просто физические тела, но и, казалось, сама сущность стоящих, их страхи и надежды, их грехи и добродетели. От этого зрелище было одновременно и жутковатым, и завораживающим. В зеркалах можно было увидеть себя таким, какой ты есть на самом деле, без прикрас и масок.
Люцифер выглядел задумчивым настолько, что его обычно гордо торчащие рога, казалось, слегка поникли, потеряв свой боевой настрой. В его чёрных глазах, в которых раньше плясали лишь огоньки цинизма и превосходства, теперь читалась глубокая, всепоглощающая задумчивость. Михаил выглядел больным, не физически, а духовно. Его белоснежный костюм, бывший гордостью небесного гардероба, теперь был помят, испачкан и носил на себе следы бурной недели, а в глазах застыла та особая, знакомая всем, кто пережил катастрофу, пустота. А Иван Петрович, в своём неизменном застиранном пиджачишке, стоял, разглаживал на себе одежду, смахивал невидимые пылинки и довольно, почти по-кошачьи, улыбался в свои седые усы.
- Ну-с, господа мои хорошие, - сказал старик, и его голос эхом разнёсся под высокими сводами зеркального зала. - Материал для отчёта собран в полном объёме и в лучшем виде. Записи систематизированы, разложены по папкам. Полный список инноваций и предложений, - он кивнул на оттопыренный карман Люцифера, - у нашего уважаемого демона с собой. Теперь можно и к самому. К Всевышнему. К Верховному. К Тому, Кто всё это затеял.
- Я никуда не пойду в таком виде, - простонал Михаил, хватаясь за голову обеими руками. Его нимб, который он машинально попытался зажечь, лишь жалобно потрескивал, но не загорался. - Вы только посмотрите на меня! У меня синяки под глазами, как у смертного! Я, кажется, всё ещё воняю текилой и куриными крылышками! И, по-моему, где-то в волосах до сих пор застрял кусок засохшего кетчупа! Я - Архангел Михаил! Гроза демонов! Войско небесное! А выгляжу как...
- Как человек, - спокойно закончил за него Люцифер, и в его голосе не было и тени насмешки. Только констатация факта. - Как самый обычный, нормальный, живой, уставший, разбитый жизнью человек. Ты выглядишь сейчас так же, как миллионы людей, мимо которых мы проходили всю эту неделю. И, может быть, именно в этом и есть твоя новая, самая важная задача. Не быть идеальным. Не быть непогрешимым. А быть... настоящим. Живым. Понимающим.
- Придётся, голубчик, придётся, - усмехнулся Иван Петрович, беря убитого горем архангела под локоть. - Долг, как говорится, зовёт. И, судя по тому, что мы с вами видели на Земле, долг этот имеет вполне определённую, земную цену. И цена эта, надо вам сказать, за последние пару тысяч лет драматически упала.
Он помолчал, вздохнул и добавил:
- Но мы что-нибудь обязательно придумаем. Мы же теперь комиссия. Мы же эксперты. Мы же видели, как они живут. А значит, мы знаем, как с ними работать. Или, - он сделал паузу, - или хотя бы как им не мешать. Потому что иногда самое лучшее, что мы можем сделать, это просто уйти. И дать им возможность ошибаться самим. И падать. И вставать. И снова падать. И всё равно двигаться дальше. Потому что в этом, наверное, и есть смысл свободы воли. Не в том, чтобы быть идеальными. А в том, чтобы иметь право быть неидеальными. И нести за это ответственность.
Люцифер посмотрел на Ивана Петровича с новым, незнакомым ему прежде чувством, уважением, смешанным с лёгкой, почти незаметной завистью.
- Ты, старик, мог бы быть философом, - сказал он задумчиво.
- Я грешник, - возразил Иван Петрович, и в его голосе прозвучала вековая, выстраданная мудрость. - Грешник с тысячелетним стажем. А философы, это те, кто не грешил, потому что много думал. Я много грешил и много думал. Поэтому я надёжнее. Я знаю, о чём говорю, потому что прошёл через всё это. И через котлы. И через психотерапию. И через приёмы у адвоката. Я эксперт по жизни. И по смерти. И по тому, что между ними.
Он отворил дверь в противоположной стене зеркального зала, и перед ними открылся длинный, бесконечный коридор, освещённый мягким, струящимся золотистым светом. В конце коридора, словно далёкая звезда, мерцала дверь, на которой не было никакой надписи, но все трое знали - за ней ждали. Сатана. Люций. И Тот, Кто всё это затеял.
- Идём, - сказал Люцифер, делая первый шаг вперёд. - Идём рассказывать им правду. Ту самую, которую люди так боятся услышать. А мы... мы её видели. Своими глазами. И теперь мы её расскажем. Даже если нас после этого снова скинут в самый нижний круг.
- Даже если скинут, - эхом отозвался Михаил, расправляя плечи, - мы будем знать, что были честны. И это уже немало.

 Глава 3. Суд над реальностью

Верховный зал совещаний, расположенный, казалось, в самом центре мироздания, гудел, как гигантский, растревоженный улей, в который какой-то шутник зачем-то кинул гранату. Сегодня здесь, под высокими, теряющимися в золотистой дымке сводами, собрались решительно все: от высших серафимов с шестью парами белоснежных крыльев, сложенных за спинами, словно драгоценные плащи, до самой мелкой, юркой нечисти, которая ютилась на верхних ярусах, нервно перешёптывалась и то и дело свешивала вниз свои любопытные головы. Слух о дерзкой жалобе какого-то грешника и о тайной командировке на Землю разлетелся по всем инстанциям с такой скоростью, которая даже Всевышнему, привыкшему к чудесам, показалась подозрительной и немного пугающей.
В центре зала, под перекрестьем ярких лучей, была площадка для выступающих, круг из идеально отполированного лунного камня, на котором обычно стояли пророки и провидцы. Когда троица путешественников, а также сопровождающие их мрачный, как грозовая туча, Сатана и нервно озирающийся Люций, материализовалась в самом центре этого круга, гул в зале мгновенно стих. Наступила такая глубокая, звенящая тишина, что было слышно, как в углу, за отдельным столиком, тихо и прилежно скрипит гусиное перо в лапах у писаря-ангела, записывающего каждое слово для протокола.
Всевышний, как и всегда, восседал на своём высоком, ослепительно сияющем троне, но сегодня он выбрал образ не сурового судии, а благообразного, убелённого сединами старика с длинной, доходящей до пояса, бородой, дед был бодрый, глаз у него был хитрый, а усы торчали в стороны с каким-то мальчишеским задором. Рядом с ним, на отдельном, чуть меньшем возвышении, подперев щёку кулаком и закинув ногу на ногу, расположился Тот Самый Юноша, который в прошлый раз, во время зачтения жалобы, мирно спал беспробудным сном. Сейчас он выглядел так, будто его бесцеремонно оторвали от какого-то очень важного и интересного занятия, и он был этим обстоятельством крайне недоволен.
Всевышний медленно, царственно поднял руку, и в зале стало так тихо, что можно было услышать, как пролетает ангел.
- Ну, - произнёс он, и его глубокий, обволакивающий голос разнёсся до самых дальних рядов безо всяких микрофонов (хорошая всё-таки здесь была акустика, ничего не скажешь). - Докладывайте. Что вы видели? Чему научились? И, самое главное, - зачем вы мне всё это рассказываете?
Люцифер, собравшись с духом, шагнул вперёд. В руке он держал пухлую, непомерно раздувшуюся папку с надписью, выведенной большими, алыми буквами: «Список инноваций для ада. 689 пунктов. Срочно. Вне очереди».
- Ваше Небесное... э-э-э... Всевышество, - начал он, чуть запнувшись на официальном обращении. За тысячелетия вражды он подзабыл, как правильно обращаться к Создателю, если ты приходишь к Нему с докладом, а не с войной. - Я, как представитель ада и, смею надеяться, как ваш вечный, но конструктивный оппонент, заявляю со всей ответственностью: заявитель Иван Петрович во всех отношениях прав. Более того - он ещё и скромничал.
В зале пронёсся изумлённый, многоголосый шёпот. Ангелы переглядывались с ангелами. Демоны замерли с открытыми ртами, выпучив глаза. Такого ошеломительного начала они не ожидали.
- Позвольте зачитать краткую выдержку из моего подробного отчёта, - продолжал Люцифер, раскрывая папку. - Итак. Офисный ад: люди добровольно сидят в стеклянных клетках по двенадцать часов в сутки, называют своего мучителя «папой» и «лидером», а увольнение «оптимизацией штата». Финансовая биржа: за три секунды можно лишиться абсолютно всего, и это у них называется «рыночная экономика». Телевидение: публичное унижение человеческого достоинства перед миллионной аудиторией - это «развлекательный контент». Ночные клубы: добровольное, платное саморазрушение организма под видом отдыха и свободы. Правительственные кабинеты: ложь, заботливо обёрнутая в глянцевую отчётность. Кол-центры: те же чиновники, только без мраморных полов и с меньшей зарплатой. Школы: учителя, которые сгорают заживо на своих рабочих местах, и дети, которые боятся поднять руку. Приюты: те, кого эта система перемолола и выплюнула за ненадобностью. Общий вывод: люди превзошли нас в искусстве причинения страданий на всех фронтах. Мы - устаревшая, архаичная модель. Динозавры. Пережитки прошлого.
Он закрыл папку и посмотрел прямо на Всевышнего.
- Я требую незамедлительных, фундаментальных реформ. Ад должен меняться. Иначе мы просто станем никому не нужны.
В зале стояла мёртвая, абсолютная тишина. Сатана, сидевший в первом ряду, от потрясения уронил свой рог в колени и даже не заметил этого.
- Михаил, - голос Всевышнего был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалось скрытое напряжение. - Твоя очередь.
Михаил вышел в круг, стараясь из последних сил держать спину прямо. Вид у него был, мягко говоря, непрезентабельный: тёмные синяки под глазами, белый пиджак в пятнах, и - о ужас - лёгкий, едва уловимый запах дешёвой текилы, который он тщетно пытался перебить мятной жвачкой.
- Я.… я не могу не согласиться с фактической стороной вопроса, - выдавил он, и голос его слегка подрагивал. - Да, люди творят ужасные вещи. Да, они превзошли нас в изощрённости греха. Но! - он поднял вверх указательный палец с такой силой, будто собирался пронзить небеса. - Я видел и другое! Я видел волонтёра Катю, которая раздаёт бутерброды в приюте. Я видел учительницу Марью Ивановну, которая проверяет тетради в десять вечера. Я видел уборщицу тётю Зину, которая двадцать лет моет полы и никогда не жалуется. Я видел Зинаиду, которая не сдала своего мужа с деменцией в дом престарелых. Люди, это не только зло! Это сложный, противоречивый, безумный, но живой мир! Я требую, чтобы в нашем отчёте был раздел о добре. О маленьких, незаметных, негероических поступках, которые спасают этот мир от окончательного падения. Без них наша картина будет неполной. И нечестной.
Всевышний медленно кивнул, потом повернул голову и посмотрел на юношу, сидевшего рядом.
- А ты что скажешь? - спросил он. - Ты молчал всю неделю.
Юноша зевнул, с хрустом потянулся и ответил голосом, в котором чувствовалась сила, способная свернуть горы:
- А что тут говорить? Люди - это люди. Им дан выбор. Они выбирают. Иногда плохо, иногда хорошо. Наша задача, не судить их. И не учить. А просто... быть рядом. И напоминать, что выбор есть всегда. Даже когда кажется, что его нет. - Он посмотрел на Ивана Петровича. - Ты, старик, молодец. Жалобу подал не на ад и не на рай, а нас всех. На нашу лень, на наше равнодушие, на нашу привычку делить всё на чёрное и белое. Спасибо тебе. Редко кто из грешников на такое способен.
Иван Петрович поклонился, но в глазах его светилась тихая, довольная усмешка.
- Отче, - сказал он, и голос его был спокоен и твёрд. - Я жалобу писал не чтобы наказать кого-то. А чтобы вы посмотрели: там, на Земле, жизнь кипит. Кипит, бурлит, пузырится, иной раз так, что выплескивается через край. А мы тут с вами, по разные стороны баррикад, застыли в своих догмах, как мухи в янтаре. Может, пора нам чаще встречаться? А то мы, грешники, уже не знаем, чего хотим: то ли в рай за честную жизнь, то ли в ад за острые ощущения. Размываются границы-то, Отче. Размываются.
Всевышний усмехнулся в бороду.
- Что ж, Иван Петрович. Жалобу твою мы удовлетворить не можем, Ад и Рай не подчиняются земным законам о защите прав потребителей. У нас своя юрисдикция, свои правила игры.
Иван Петрович уже открыл было рот, чтобы возразить, но Всевышний поднял руку.
- Однако... Мы учтём её как ценное предложение по оптимизации нашей работы. Как рекомендацию. Как пожелание трудящихся масс, выраженное в конструктивной форме. И мы создадим комиссию. Постоянную. Из представителей Рая, Ада и, да, - Всевышний усмехнулся, - из представителей Земли. Грешников. Праведников. И всех, кто между ними.
- Слушать? - переспросил Сатана, поднимая свой рог с колен. - Мы не умеем слушать. Мы умеем наказывать.
- Научитесь, - твёрдо сказал Всевышний. - Приказ. Сверху.
Он показал пальцем в потолок. Все поняли.
В зале загудели. Ангелы перешёптывались с демонами. Кто-то из задних рядов уже предлагал организовать первый совместный семинар на тему «Эффективное наказание через кредитные каникулы».
- Что ж, - сказал Всевышний, вставая с трона. - Конференция закрывается. Но работа продолжается. Люций, объяви перерыв. И принеси кофе. Много кофе. Нам всем нужно прийти в себя.
Люций кивнул и испарился. В зале зажегся яркий свет. Кто-то из ангелов уже раскладывал на столах печенье, кто-то из демонов разливал по бокалам тёмное, тягучее вино. Иван Петрович по своей старой привычке достал из кармана печенье, откусил кусочек и улыбнулся.
- Ну что, господа хорошие, - сказал он, жуя. - Похоже, мы только начали. И это - самое интересное.
Люцифер и Михаил переглянулись. И впервые за тысячелетия - улыбнулись. Одновременно. И почти одинаково.
- Да уж, - сказал Люцифер. - Ад точно не будет прежним.
- И рай - тоже, - добавил Михаил.
А где-то на Земле, в той самой школе, учительница литературы Марья Ивановна закрыла последнюю тетрадь и выключила свет. Уборщица тётя Зина повесила швабру на гвоздь. Девочка с косичками заснула, уткнувшись в подушку, и во сне у неё не было двойки. А Катя-волонтёр уже планировала, сколько бутербродов нужно купить в следующую субботу. Никто из них не знал, что сегодня, именно сегодня, на небесах началась реформа. Что их будничные, негероические, уставшие жизни попали в список инноваций для ада. И что кто-то там, наверху, наконец-то их заметил.
Иван Петрович допил кофе, погладил свой потрёпанный блокнот и посмотрел на дверь, за которой открывался коридор, длинный, бесконечный, уходящий куда-то вдаль.
- Пошли, - сказал он самому себе. - Нас ещё много ждёт. Жалоб, командировок, отчётов. И, надеюсь, перемен.