Глава 78, -о любви и Коммунистической партии

В Тбилиси, как известно всем, нельзя было иметь любовницу. То есть технически иметь её было можно, или в некоторых случаях даже нужно, но в том смысле, что она как бы есть, а об этом знает, например, только она с мамой, — вот такое было невозможно.
Сейчас уже сложно сказать о причинах этого явления: то ли оттого, что все встречались на проспекте Руставели (бывший Головинский), и прийти с любовницей попить воды Лагидзе (двойной сливочной с шоколадом), не столкнувшись с кем-нибудь из знакомых, было невозможно, то ли сами девушки рассказывали — разумеется, по секрету, но зато всем своим подругам — что-то такое: «Ох уж этот Малхаз (Зура, Автандил, Гурам), замучил меня, просто живого места не оставил, чувствую, как по мне каток (трамвай, автобус, банщик Тигран) проехал, сил совсем нет».
У маленького, в самом что ни на есть прямом смысле этого слова, человека по фамилии Тираспольский было немодное после той большой войны имя Адольф. Не знаю, насколько он мучился с этим именем, но там и всего остального хватало: росточек — впрочем, это я уже упоминал, — кругленькое брюшко, неизвестно на каких харчах существовавшее в послевоенные годы, лысинка с какими-то разбросанными остатками былой растительности, характерный для избранного народа нос, какой обычно можно было увидеть в журнале «Крокодил» на карикатурах, посвящённых преступлениям израильской военщины в отношении миролюбивого арабского народа.
Всё это дополнялось гимнастёркой, потёртым до отчаянного состояния гражданским пиджачком и фетровой шляпой круглогодичного использования, достойной составить реквизит постановки пьесы Горького «На дне».
Летом Адольф Тираспольский ходил в парусиновых штанишках, больше напоминавших детские, — скорее всего, они и были куплены в каком-то детском магазине, — и сандаликах на босу ногу, судя по размеру и фасону, из того же магазина; зимой — в какой-то перешитой из военных галифе паре и начищенных до зеркального блеска, но чиненных-перечиненных туфлях, которые он важно называл «трофейными».
Все знакомые звали его Доля.
Доля нёс нелёгкую вахту по чтению в разных местах — в первую очередь в обществе «Знание» — лекций по политэкономии социализма и, в качестве дополнения, по научному коммунизму. Он считался в городе непревзойдённым специалистом в данном таинственном знании.
Эта псевдонаука, надо сказать, не стояла одиноко в сторонке, теребя платочек в руках.
В тот исторический период народ развлекали, например, месмеризмом (гипнотическая индукция, основанная на животном магнетизме), воспитанием растений методом академика Лысенко (поощрение и наказание растений за плохое и хорошее поведение соответственно), телегонией (влияние спаривания с предшествующими, а особенно с первым сексуальным партнёром на наследственные признаки потомства женской особи, полученного в результате спаривания с последующими партнёрами) и другими замечательными теориями.
Да, я забыл сказать, что Доля Тираспольский в описываемый период преодолел основные вехи своей биографии и подходил к возрасту зрелой мудрости — ему было что-то около 55 лет.
К этому жизненному этапу он сумел обзавестись верной супругой Дорой, двумя детьми и даже внуком — кстати, лучшим другом детства вашего любимого автора.
Семья преподавателя политэкономии социализма жила в одном из самых отдалённых районов тогдашнего Тбилиси — на Куки, знаменитого своим кладбищем. Там, в кое-как переделанных под жильё военных казармах со стенами, сооружёнными из фанеры, шифера и железных кроватей с панцирной сеткой, происходило всё: написание блестящих научных работ, лекций, подготовка тяжёлых манускриптов в области основных концептов социализма, приготовление фаршированной рыбы на Песах, приём гостей, чтение журналов «Новый мир», «Химия и жизнь», «Октябрь», «Коммунист», стирка белья и воспитание очередного поколения советских людей.
Автор не стал бы исключать, что товарищ Тираспольский — коммунист, пропагандист и носитель глубинных истин единственно правильного учения товарища Маркса — в пятничный вечер, от греха подальше, зажигал-таки свечи и читал Кидуш над бокалом вина, но ни подтвердить, ни опровергнуть это сегодня никто уже не может. И раз уж об этом зашёл разговор, то неизвестно, не справлял ли субботу потихоньку и сам основоположник, реб Карл Маркс, — ведь берёженого, как известно, Б-г бережёт. Впрочем, кого это теперь интересует.
Верная подруга жизни Дора подходила маленькому Адольфу весьма относительно. Это была высокая, крупная — я бы сказал, корпулентная — дама. Её впечатляющий масштаб увеличивали большая грудь, мощная шея, множественные подбородки и модный в те времена начёс, делавший и без того немаленькую голову какой-то неправдоподобно огромной. Подкрашенные жжёной пробкой брови и красной помадой губы, неизменное синее балахонистое платье — во время выходов в свет (концерты заезжих артистов в Доме офицеров) — неоднозначно воспринимались на фоне едва достававшего ей до плеча Тираспольского, вынужденного снимать в помещении фетровую шляпу и от того казавшегося ещё ниже.
Особенно хорошо эта пара смотрелась сидя — подъёма рядов в концертном зале Дома офицеров не было; собственно, это был на самом деле ресторан Офицерского собрания, в котором после революции просто расставили стулья. Тираспольскому было очень плохо видно, он постоянно пытался чуть привстать, а Дора рассказывала ему с сильным еврейским акцентом о происходящем на сцене. На них шикали, временами злобно предлагая взять мужа на колени. Дора, происходившая откуда-то из-под Одессы, отвечала с таким изяществом, что в зале шёл шепоток — все переспрашивали: «Что она сказала?» — боясь пропустить жемчужины чудесной смеси идиша, изящной фени и изысканного мата супруги преподавателя теории и практики построения самого справедливого общества. Со слышимостью в концертном зале Дома офицеров тоже было неважно — от ресторана хорошая акустика не требовалась.
Многие концерты и праздничные мероприятия вообще превращались в выступления Доры; некоторые наиболее подготовленные зрители запасались блокнотами и записывали её перепалки с соседями и комментарии к происходящему на сцене, обогащая себя высотами родного и ряда смежных языков.
Так вот, Доля Тираспольский завёл себе любовницу. Звали девушку мечты — вы не поверите — Генриетта. Для тех, кто не жил в Тбилиси, сообщаю: наши местные армяне называли детей самыми экзотическими и даже загадочными именами. Если вы думаете, что всё ограничивалось Суреном, Тиграном, Кареном, Артуром и Арменом, а у девочек — Розой, Гаянэ, Марго и Наре, то вы глубоко ошибаетесь. Тбилисские армяне, называя детей, проявляли редкую изобретательность — для нахождения правильного имени в ход шли Шекспир, Байрон, Рабле, Дюма. Среди имён присутствовали и Ромео, и Джульетта, и Эдмон; я встречал даже Гастона из «Красавицы и Чудовища» — он, кстати, был вор в хорошем смысле этого слова, сидел у нас на районе и колол себя в ногу: вены на руках уже никуда не годились. Впрочем, это тема докторской диссертации, как любила говорить моя бабушка.
Наша девушка, как все уже догадались, была армянка, и звали её, соответственно, Генриетта.
Пришла пора описать даму сердца. Начнём с того, что любви все возрасты покорны: девушка была постарше коммуниста Тираспольского, лет ей было хорошо за 60. Ростом Генриетта была, конечно, выше, чем Доля — привычка, знаете ли, свыше нам дана, — но всё же она была, как бы сказать, несколько более компактна, не так грандиозна, как законная супруга нашего героя.
Для любящего вникать в детали читателя напишу, что Адольф ей доставал до подбородка, но благодаря уже не раз упоминавшейся фетровой шляпе (не исключаю, что, как и зимние туфли, трофейной) рядом он смотрелся просто несколько ниже — на вершочек, как сказал бы основной фигурант лекций нашего героя, товарищ В. И. Ленин, тоже, замечу, не великан.
Чтобы не тянуть время, которого не знаю как у вас, а у меня нет, скажу сразу: Генриетта была страшненькая, как первые последствия ядерного удара. Но ничего такого — в конце концов, я, например, в этом не вижу ничего особенного. Как говорится: «С лица воду не пить», «Красота до венца, а ум до конца», «Красота до вечера, а что-то там до…» — простите, дальше забыл; если вспомните, напишите мне.
Между Генриеттой и Долей был типичный служебный роман. Девушка кем-то трудилась в ИМЭЛе (Институте Маркса, Энгельса, Ленина), куда наш герой частенько заглядывал по своим лекционным делам, — тем более здание этого идеологического форпоста единственно правильного учения находилось в прекрасном месте, прямо на проспекте Руставели (бывший Головинский). Автор не может полностью исключить, что причины привязанности Адольфа к фундаментальному зданию ИМЭЛа были и более прозаическими. Если иметь с собой несколько папок, то, пробормотав что-то неопределённое вахтёру, можно было проникнуть на второй этаж, где в конце коридора имелся удобный и вполне чистый туалет — немаловажное знание для возраста товарища Тираспольского. С общественными латринами в столице Советской Грузии — не знаю, как сейчас, а тогда — была практически катастрофа.
Нам не дано знать, как и чем Адольф завоевал сердце Генриетты. Как вообще начался этот роман. Какие были слова, как выглядело первое робкое прикосновение, где случился первый поцелуй и каким он был — нежным, застенчивым, робким или страстным, выплеснувшим накопившиеся за годы неизбытые эмоции, — а может, холодным, потерянным, стесняющимся самого себя, ушедшего времени и лишённым надежды — основы любой любви.
Тем не менее роман начался и развивался. В Тбилиси не было принято держать девушку за руку. Иногда ходили под руку, а обычно просто шли рядом. Долю и Генриетту видели постоянно державшимися за руки. Они гуляли по Руставели, не отрываясь глядя друг на друга, бродили, шурша листиками, по Ботаническому саду, сидели вместе в хачапурной, что была чуть ниже площади Ленина (бывшей Эриванской).
Что происходило с законной супругой Дорой — было непонятно. Тираспольский перестал с ней появляться в свете (на концертах и киносеансах в Доме офицеров), народ скучал по Дориным комментариям, пикировкам с залом и мощной поступи во время прогулок на перерыве в фойе, когда она безо всякого стеснения доставала из театральной сумки — размером, формой и внешним видом больше походившей на хозяйственную — китайский термос с «кофэ» и разливала его в два гранёных стакана: в большой и маленький. Большой предназначался для самой Доры, а маленький, соответственно, для супруга — и это можно понять: супруг был маленький, и «кофэ» ему тоже полагалось мало. Кстати, разлив напитка производился на поверхности каким-то чудом сохранившегося со времён Офицерского собрания рояля «Стейнвей», исправно стоявшего в углу фойе. Он был настолько массивный и тяжёлый, что взявшие власть в Грузии поклонники единственно верного учения, похоже, просто не смогли его украсть.
Ну так вот, Тираспольского с Дорой перестали видеть, зато он частенько стал захаживать в столовую Дома офицеров — вы, наверное, не в курсе, она была от входа, сразу направо.
Учитывая жуткое общее состояние тбилисского общепита, эта столовка, несмотря на убогость, тяжёлый запах несвежих котлет и чего-то кислого (чем, впрочем, пахло во всех тогдашних столовых), была ещё ничего. Там поддерживался хоть какой-то порядок за счёт деревенских солдатиков, благодарных тому, что служат в центре большого города да ещё близко к гречневой каше. Впрочем, мы опять несколько отвлеклись. Ну так вот, поедание Долей котлет перед вечерними лекциями — а Тираспольский в основном промышлял именно в Вечернем университете марксизма-ленинизма — указывало на недобрые перемены в его семейной жизни.
Тема любви товарища Тираспольского активно обсуждалась в широких кругах ЗАКВО (Закавказского военного округа), Вечернем университете марксизма-ленинизма, на кафедрах научного коммунизма различных учебных заведений города, в обществе «Знание» и, разумеется, по месту дислокации Джульетты, тьфу, Генриетты — на просторах ИМЭЛа, напомню, Института Маркса — Энгельса — Ленина. Между прочим, раз уж об этом названии зашла речь, почему и как в эту маленькую компанию запихивали Энгельса — непонятно. По сравнению с другими участниками движения Фридрих был вполне приличным человеком: принял на себя прижитого от служанки сына Маркса, всю жизнь кормил самого Карла — замечу, совершенно напрасно, — почитал Дарвина, жил одновременно с двумя сёстрами-ирландками, любил играть в карты до утра, охоту на лис и ирландское рагу. Даже написал вполне читабельную работу «О происхождении семьи, частной собственности и государства», хотя мог бы излагать и покороче.
Однако я, кажется, опять отвлёкся — это у нас, у писателей, случается.
Как известно из классики, развитие любовной страсти между Ромео и Джульеттой не задалось из-за исторических недоразумений между семьями влюблённых. Орфея с Эвридикой подвела несносная привычка музыканта оглядываться; правда, Руслан справился с Черномором, укравшим Людмилу, но ему пришлось потом таскать этого карлика за собой в котомке, что не прибавляет пыла в страсти; прекрасную Елену и вовсе убили на беду Парису, принеся в жертву Артемиде, — такие вот ещё были нравы.
Что же случилось с нашими Тристаном и Изольдой тбилисского разлива?
Любовь, как известно, живёт три года. Но у Адольфа Тираспольского она жила всего два — что, вообще говоря, тоже неплохой результат. В качестве разлучника выступил не Черномор, не Менелай, а целая Коммунистическая партия Советского Союза.
Адольф Тираспольский был, понятное дело, коммунист. Слухи о большой и чистой любви — да что там слухи, будем говорить прямо, доносы — доползли до руководства парторганизации быстро, но отдадим должное Кавказу.
Тбилиси того времени — это вам не Саратов и не Куйбышев какой-то. Все и всё знали, всё понимали, но рассмотрение персонального вопроса коммуниста Тираспольского постоянно откладывали: то из-за приближающегося юбилея Великой революции, то в связи с подготовкой к грядущему визиту руководителя монгольских коммунистов товарища Цэдэнбала, не говоря уже о пленумах, съездах, завалах на сборе чая и бесконечных приёмах в честь и по поводу. Короче, тянули время как могли. Входили в положение, ждали, надеялись, что всё закончится само по себе, пытались замкнуть ноль на массу, как говорится.
Помимо мужской кооперации, которой нельзя не отдать должное, наличествовала и вполне рациональная составляющая. В миллионном городе заменить маленького Тираспольского было особенно некем. То есть армия лекторов, заучивших бессмысленные тексты из учебников, пособий и дидактических материалов, конечно, была. Но словоблудить, метая цитаты из классиков, пересыпая терминами, давая свободно отсылки к каким-то неведомым письмам Маркса, переругиванию Ленина с Каутским, выдавая на-гора, как шахтёр Алексей Стаханов, по сто тонн словесной руды — такое мог делать только он, Адольф Тираспольский. Показывать в случае надобности заезжим академикам с Волхонки, столпам, так сказать, марксизма, было больше некого.
В конце концов Долю всё же вызвали в партком и поставили вопрос ребром: либо Генриетта, либо партбилет на стол. Так тогда было — по-рабочему, просто.
И Тираспольский выбрал Генриетту.
Маленький человек совершил большой подвиг — подвиг во имя любви. «Партбилет на стол» означал при его профессии изгнание из племени — древнейшее и страшнейшее из наказаний. По сути, гражданскую смерть.
Сейчас уже не все поймут, о чём речь, что за подвиг такой. Ведь подвиг — это когда с гранатами под танки, когда горящий самолёт на вражескую колонну. А тогда весь город говорил о подвиге Тираспольского. С открытым забралом, за прекрасную даму, поставив на карту всё, самую жизнь, — это тоже подвиг, да ещё какой.
После совершения подвига Доля открыто, как-то необычно, не пряча взгляд, смотрел на соседние столики, поедая тушёную капусту в столовой Дома офицеров.
Он начал круче, лихо что ли, загибать поля своей знаменитой, возможно трофейной, шляпы. Может, Доле так казалось, а может, и вправду исчезли плохо скрываемые улыбки знакомых, исчез мир двусмысленности и фарисейства.
Рассказы о подвиге Тираспольского распространялись по Тбилиси со скоростью, которой позавидовали бы нынешние оптоволоконные сети, обрастая на ходу немыслимыми подробностями — как дно океанской яхты покрывается ракушками, водорослями и морским илом.
Тираспольский в рассказах стал чудо-богатырём, сам положившим на стол партийный билет и высказавшим всё, что накопилось у простых граждан к погрязшей в разврате и лжи партийной номенклатуре.
В легендах вставший в полный рост (заметим, не очень большой) Тираспольский выступил не только против конкретных партийных функционеров, но и сказал своё твёрдое коммунистическое «нет» всей давно отошедшей от ленинских норм партийной жизни системе, бросив на прощание слова Долорес Ибаррури: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях».
Сказал это, вообще говоря, Тацит — где-то за 2000 лет до испанской коммунистки и Адольфа Тираспольского, — но высказывание звонкое, украсть его революционерам было легче, чем вынести рояль из Дома офицеров. Впрочем, злополучный рояль, раз уж о нём опять зашла речь, всё же в итоге вынесли, хотя крышку после пятен, оставленных термосом Доры Тираспольской, по-видимому, пришлось полировать заново.
Но предательство любви подобралось с другой стороны. Возможно, некоторые читатели запамятовали, что возлюбленная нашего героя трудилась в ИМЭЛе, где помимо вполне приличного туалета — что на втором этаже, в конце коридора и направо — тоже имелась парторганизация, да ещё какая.
Институт Маркса — Энгельса — Ленина, не хухры-мухры. И Генриетта тоже была коммунистка. И она сдалась. Дело пенсионное: остаться без работы, без положенных шикарных «заказов» (палка твёрдой колбасы, две банки шпрот, одна красной икры, две печени трески, килограмм гречки, два килограмма сахара и вдогонку сардины в томатном соусе), остаться на ста рублях в месяц. Сломалась наша Генриетта, не выдержала того, что мы часто в жизни застенчиво называем «обстоятельствами», оправдывая любые свои поступки.
После означенных событий звезда Доли Тираспольского закатилась. Изредка он появлялся в свете (различные мероприятия в концертном зале Дома офицеров), сопровождаемый законной супругой Дорой в синем балахонистом платье с большой хозяйственной сумкой, выдаваемой за театральную. В зале они молчали — это было необычно и немного страшно.
Ходили слухи, что Доля перебивался написанием за копейки докладов для партийных товарищей на всякие съезды и конференции. В городе говорили, что у него случился инфаркт, потом второй.

На похороны Доли Генриетта не пришла, хотя народу там было немного — можно сказать, совсем немного. Наверное, это было правильно: что ей в конце концов делать на еврейском кладбище в Навтлуги.
Через много лет автор видел скромный камень — на нём ни слова не было про политэкономию социализма: просто звезда Давида, надпись на иврите и по-русски: «Адольф и Дора Тираспольские». А ещё на камне была выбита маленькая пятиконечная звёздочка и значилось: «Герой Советского Союза, гвардии капитан».
Рассказывали, что к камню была долго привинчена шляпа с полями, сделанная из меди и покрашенная в серый цвет, но её потом украли — наверное, сдали в скупку цветных металлов.