Два поцелуя в стекло

                1.
Я помню тебя. Я знаю тебя. Я помню, ты шёл за мной по серым, мокрым неуютным улицам, догоняя меня, думая, что это шутка, что так не бывает. А, может, и бывает, только в каких-то нелепых фильмах с банальным сюжетом. Но ты ошибся. И на этот раз… Мне было так горько и обидно, обидно до слёз. А ты снова не понял меня. Переулки, переулки, переулки… Так тревожно. Я не вернусь, а у тебя остались мои вещи. Дорогие мне вещи. Важные.
Ты уже почти нагнал меня:
— Ловить? — спрашиваешь, смеясь.
Как же больно, ведь я не шучу. Я ухожу. Не могу больше. А ведь всё из-за пустяка. Снова из-за пустяка. Ведь там же были дети! У них нет никого. Мне хотелось уделить им хотя бы чуточку внимания и заботы. Только поговорить с ними, тем более, что ты был занят своими делами, в тот момент я была тебе не нужна. Какие-то дети из детдома, им так хотелось поговорить со мной! Я застёгивала мальчику пальто, и весело болтала с ним. Так, о каких-то пустяках, о любимых игрушках — им ведь так мало надо! А ты как-то странно наблюдал за мной, а потом, когда я заговорила с тобой, то поняла, что ты обиделся на меня. Ты ничего не говорил, но я догадалась, тебе не понравилось, что я говорила с ними, я должна была ждать тебя, а не тратить время попусту на пустые разговоры. И я заплакала. Ты впервые увидел мои слёзы. Я пулей выбежала из этого унылого здания и помчалась по мокрым от дождя улицам.
Незнакомый мне район. Какой-то деревянный забор на узкой улочке, может за ним выход? Рослые мужики в тельняшках и грязных брюках таскают цемент, кто-то грузит песок, кто-то устроил себе перекур. Заметили меня. Будто в первый раз увидели женщину. Заорали, замахали руками. Противно. Надо скорее уйти отсюда. Снова выхожу на ту же улицу. Тебя нет. Отстал, а может, просто надоело идти за мной. Игра окончена. Понял-таки, что не шучу. Горько усмехаюсь. Что ж, теперь бы только до дома добраться. Людей так мало, спросить-то некого, где я вообще. Где? Грустно. Понимаю, что ты всё равно «проявишься». Но не сейчас, а тогда, когда я 6уду меньше всего ждать этого…
                2.
Вернулся. Месяцы летят за месяцем, уже шестой заканчивается, но до сих пор ничего не понимаю. Город тот же, и не тот, вроде. Улицы, дома, всё на тех же местах, это неизменно. Но внешний вид, и самое главное содержание, всё другое! Того, что было нет, нигде. Оно, видимо, там, в поза той жизни осталось. Ту же, которую прожил, тоже не нахожу. Её можно лишь обозначить вешками на унылой линейке бытия. Четыре года. Но ничего эти два слова не скажут. О том, как прожито. И, что пережито. Нужно как-то приспосабливаться. Терпеть ненавижу! Подстраиваться, подо что-то, или под кого-то. Этот город, жизнь, и все они, вокруг — у всего этого новые правила и порядки. Новые, придуманные и установленные ими. Не мной и не для меня. Мои, похоже, остались там, в той, обозначенной вешками. Навсегда. Да и сам тоже.
Там всё было проще. Грязь это грязь, кровь это кровь, Родина там, где остались вы. Те, кто рядом друзья. И не надо ничего говорить, там, вообще, мало говорят, нет необходимости. Чем меньше говоришь, тем больше видишь, слышишь и понимаешь. Умение понять ценится более всего, a … «Но… кому это интересно, здесь, сейчас? Разговоры, бесконечные разговоры, пустые и ненужные». Отовсюду, с утра до вечера, как гудящий улей.
Город. На ночном балконе. Смотрю на звёзды, слушаю непонятное и… не слышу, по привычке, прячу огонёк сигареты в кулак.
Вопросы, вопросы, множество их течёт из мира ко мне, но ещё больше из меня в мир. А ответы на них, странно, но не ищу. Неинтересны.
«Ты ж сам по себе, да и не должно это быть плохо, потому как ни к кому не лезешь со своим и не мешаешь. Ненормальность, аномалия, со стороны; может быть, хотя, так ли уж нормальны считающие себя таковыми, и насколько можно считать ненормальными тех, на кого повешен сей ярлык.
У каждого своя система измерений, так что спорный вопрос. Общепринято! Мораль! Правила! Чьи они и для кого, если рождённый свободно выбирать человек, сам, в каждой конкретной ситуации определяет, что ему быть и как делать.
Сами того не замечая, вы считаете человека интересным и умным, если он с вами согласен. Только тогда он для вас такой. Кого-то можете посчитать хорошим, если он так же беден. Потому что и вы бедные, а единственная причина этого то, что вы хорошие. То же с богатством и положением.»
Однажды, четыре года назад, как раз накануне беседовал с батюшкой. Он сам подошёл и заговорил. Точно его страшных слов не помню, но смысл глубоко засел в голове: «… убийца, вольный или невольный, и сам знает, что убивать нехорошо, но в момент принятия решения необходимость перевешивает это знание… назовись, говори и делай что угодно, только сохрани жизнь, душу и сердце, никакие идеи и веры не могут сравниться по значимости с тем, что сохранишь дарованное свыше — жизнь…»
Звёзды не такие яркие, как в море и там. Ещё один. Светлячок на чёрном куполе. Проплыл и растаял. Военный, не наш. Мирные висят на месте, не отличить от настоящих, а наши по параллелям летают. Холодный камень упёрся в ногу. Еле допёр с кладбища. Может расхреначить его и выбросить? Надо бы у кого-нибудь узнать, можно ли. Нет, наверное, нехорошо будет, тем более, что на нём моё имя.
                3.
Осенняя свадьба. И почему это люди так любят справлять свадьбы осенью? Холодно. И какое-то неприятное осознание того, что скоро наступит зима, а ведь совсем ещё не успели насладиться летним теплом и уютом, заставляет грустить, а не радоваться. Я мечтала, что выйду замуж весной, когда всё впереди, тепло впереди, жизнь впереди… Мечтала… Давно ли это было? Как будто я уже старушка, может, просто, очень много успело произойти? Ведь я даже выгляжу моложе своих лет, но… точит что-то изнутри, хочет старости, дряхлости, не я хочу, — ОНО.
Зачем я вообще приехала на эту свадьбу? Невесту, мою старую знакомую, я не видела уже несколько лет. Жениха её вообще не знаю. Зачем мне это? Захожу в огромный спортивный, (теперь это временно зал для гостей), вижу знакомые-незнакомые лица. Вроде они, а вроде… Ведь это же мой бывший класс, где я училась целый год, и даже любила… Увидели меня, рассматривают. Они так изменились с тех пор. Прошло тринадцать лет, у всех почти семьи. Смотрят-то как. Некоторые, вижу, узнали. Я хорошо одета — чёрные кожаные джинсы, дорогая рубашка, высокие каблуки… Здороваюсь со всеми и ни с кем, с пафосным видом прохожу мимо гостей. Боже! А вот и он — моя школьная, безумная любовь. У него твоё имя. Он был отличником, прекрасно разбирался в математике, физике, а я была обычной, посредственной ученицей, хотя, свидетельство о среднем образовании без троек, смешно, даже с пятёрками. Он. Изменился немного. Почему-то быстрее заколотилось сердце, но ведь это было тринадцать лет назад!
— Привет, — говорит он тихо, а глаза улыбаются.
— Привет, я знаю, что я красива, (по крайней мере, лучше, чем в восьмом классе).
Гости потихоньку растворяются.
— Пойдём, погуляем немного перед началом торжества, предлагает он.
— Я не знала, что тебя тоже пригласят на эту свадьбу.
— Приглашали всех одноклассников, которые смогли пойти.
Мне хочется рассматривать его, не отводить взгляда, я вернулась в восьмой класс.
— Как ты живёшь, спрашиваю я.
Вместо ответа, мой бывший одноклассник пожимает плечами и улыбается, тоже не отводя от меня взгляда. Мы уже вышли из этого скучного зала, спускаемся по лестнице, находим какой-то маленький кабинет. Можно поговорить наедине.
— Женат?
— У меня маленький сын. Ещё года нет.
— Всё хорошо?
— Мы не живём с женой. Разведены.
— Почему? То есть… Извини. А как же сын?
— А…
— Я не хочу, прости. Всё будет нормально.
Заныло сердце, так заныло. Он казался мне таким недосягаемым, таким умным, а я? Что я умела? Оставалась на дополнительные занятия по химии, лишь бы только в свидетельстве не было троек. После строгой и умной учительницы по алгебре и геометрии в другой школе, где я училась до этого, в этой преподавала хорошая, но слабая, в отношении знаний, казашка, которая объясняла даже мне понятный, несложный материал, «пережёвывая» по несколько раз за урок. О том, что я занималась в музыкальной школе, конечно, знали, он даже слышал, как я играла на одном из праздников, но мне казалось, что ему было всё равно, и я могла только мечтать о том, чтобы он обратил на меня внимание. Я всё ещё смотрела на него, не отводя глаз, а моему сердцу было больно от воспоминаний о моей неумелой, детской и болезненной любви, не ждущей взаимности. Хотелось сказать ему главное, ведь теперь можно. Но он опередил меня.
— Я тоже очень любил тебя.
— Но…
— И я не мог сказать об этом.
— Как ты догадался?
Это был глупый вопрос, ведь всё и всегда было написано у меня на лице. Я никогда и ничего не умела скрывать, как ни пыталась. Я всегда помнила это лицо. Не могу сказать, что часто вспоминала, но помнила. И ещё, он мне снился. Его лицо — твоё имя. Ты и тогда был во мне, когда я смотрела в его лицо. И он смотрел на меня, впервые, так долго. Он угадал моё желание, как и я угадала его, а точнее, захотела исполнения своего, ведь моя детская любовь так и не имела окончания. Да, я уехала в другой город, не из-за него, конечно, по обстоятельствам, но, когда я изредка приезжала сюда, я выискивала его на этих смешных и нелепых улицах, в надежде, хотя бы раз увидеть.
Я целовала его в этом маленьком полутёмном кабинете, и боялась прикасаться к нему, так же, как и он ко мне, опасаясь, что всё это растает; как и те подростковые мечты о неумелой и чистой любви, любви тринадцатилетней давности… Вряд ли когда-нибудь мы ещё встретимся, вряд ли когда-нибудь так близко увидим друг друга…
                4.
Несправедливость и предательство. Никогда их не разделял. Как впервые столкнулся с ними, ещё после первой, так и преследуют до сих пор.
«Но не о них же ты думаешь, когда делаешь необходимое кому-то».
Осмысление произошедшего происходит позднее, в ночной тишине у холодного стекла, за которым единственно родная, во всём мире, живая и тёплая слезинка дождя, и хочется поблагодарить её за поддержку, прикоснуться. Губами.
Далёкая весна предолимпийского года. Шок после первых выстрелов, тушение пожаров, поиски в развалинах ещё живых. Первые. Не просто умершие, убитые. Кровь изувеченных детей. Вчерашние мальчишки мгновенно повзрослели. Ещё недавно они играли в это. Ни тактика, ни фортификация им не были знакомы, да и автомат-то многие — впервые; на кораблях другое оружие. Страх и растерянность «убивали» огромным количеством расходуемых патронов, благо — их немеряно. Палили без разбора, направо и налево, по любым шевелящимся кустам и теням. До судорог в руках, до одури в голове от пороховых газов, до заклинивания стволов от перегрева. Уже через месяц всё стало привычно, до безразличия. Патрулирование по городу с местной милицией, окопы, конвой санитарных и продовольственных колонн. Втянулись, как будто всю жизнь только этим и занимались.
В длинной череде неразличимых за грязью и кровью событий было и светлое пятнышко. С переводчиком кубинцем после обстрела подобрали женщину. Головы, практически нет, беременная, минута — другая и сердце встанет. Врачей нет, местные орут, плачут, а у меня только сумка с перевязочными да шприцы антишокеры.
Не господь, но ребёнка можно было попробовать спасти. Перевязки с уколами делал, но с таким, не имел дела. Даже не знаю, откуда пришла мысль о том, что через пару минут ребёнок задохнётся без кислорода.
…спирт на руки, на штык-нож, огромный глоток вовнутрь. Дурнота, кровавый туман от вида внутренностей, красный комочек, пуповина, бинт…
Очнулся от шока через сутки, а через неделю на корабль пришла делегация — принесли «крестника». Чего-то лопотали, жали руки.
Через две недели, когда всё уже шло к концу, в рейде по пригороду — перестрелка, ранение, плен. Яма, четыре столба с колючкой, постоянный ливень, без жратвы. Раны, язвы, всё гниёт, бьют, колют грязный опий, чтоб не сдохли. Не все выжили. Отбили въетконговцы, а свои, свои уже списали и отправили домой извещение, тогда это было в первый раз.
«Где она осталась — слепая вера в мифический интердолг? Кому она и вы оказались нужны, когда всё закончилось!? Выброшены и отвергнуты со всеми вашими болячками и проблемами. Потерянное не смогли компенсировать даже боевые награды, приобрели же вы только пищу для размышлений, на всю оставшуюся».
С чем и как жить, когда возвращаешься, да и все ли захотят «вернуться»? С какими сдвигами в сознании выныриваешь на поверхности вашего и нашего (никуда от него проклятого и любимого не деться).
Никогда не было много женщин. Среди тех же, с которыми что-то было, никогда не было девочки, (знаешь, о чём это). Не знал, что такое девственница, из-за этого чувствовал некую обделённость. Чем-то главным. А главным стало совсем не это. Это, как оказалось, ни для кого из вас, давно не имеет большого значения. Для вас, для всех, было что-то своё — главное. У всех разное. Лишь одно у всех было одинаковое.
«… а никто и не виноват, если так устроен и не может иначе…»
Не искал нового. Никогда. Ежели, что-то уже было. И осудить за суть — вечный поиск лучшего, — не могу. Даже после — «… лучше бы там остался, не возвращался!..»
Да. Наверное. Лучше. Для всех. Не для меня.
Нет, никого не бросал, все предавали. Не меня, отношение, ожидание и наивную веру. Может хоть его это минует, выросшего там — в далёкой стране; и носящего моё имя.
                5.
Ты часто спрашивал меня: «Зачем ты говоришь, что такое с тобой уже было?»
Я знаю, знаю, что это неприятно тебе. Прости меня за это. Но, как быть с тем, что такое же, ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, уже было? Не вспоминать. Не возвращаться. Начать всё с начала. Я искренне хотела этого, правда, хотела. Ты знаешь, я не люблю оглядываться. Я много чего боюсь, что удерживает меня, но всегда предпочитаю идти вперёд. И иду. У меня и в мыслях не было обижать тебя этими словами. Я не понимаю, почему всё повторяется по кругу. Может быть, я никогда не пойму этого, И вот, снова…
Я любила. Тогда тебя ещё не было в моей жизни. Я не знала, какой ты, я вообще ничего не знала. Повстречался он. Случайно. Очередная импровизация жизни. На улице, потом на трамвайной остановке, трамвая не было так долго, такого не случалось никогда. Это уже не было наивной подростковой любовью, это было непонятно что. Подруги удивлялись, такую меня не знали. Я и сама не знала себя такой, поэтому долго не могла понять, что это.
Он водил меня по спортивным магазинам, подробно расспрашивал продавцов о типах палаток и спальных мешков (я в это время весело примеряла рюкзаки), однажды, подарил мне дурацкую плюшевую обезьяну. По моей просьбе залезал на дерево, чтобы нарвать черёмухи, и мог спокойно схватить меня за волосы, чтобы не упасть с ветки. Мы прыгали в спальном мешке в парке, под дождём, на глазах у людей одна голова, четыре ноги, и я смеялась, как сумасшедшая. Мог в переполненном троллейбусе начать наступать мне на ноги, я, естественно, отвечала тем же, вызывая удивление и недовольство пассажиров. Ломали стереотипы. Были счастливы. Так мне казалось.
Поняла, что люблю, испугалась, но летела на встречу к нему с бьющимся сердцем. Мне было всё равно, что «завалила» экзамен в институте, приближалась сдача диплома. Мне было всё равно. Я любила. Никогда не говорила ему об этом. Ни разу. Не намекала даже. Мне кажется, что мы вообще ни о чём не говорили с ним серьёзно. Бесконечные шутки, короткие встречи, долгие вечерние телефонные разговоры. Он уезжал — я ждала. Мучилась. Но и в мыслях не было, что когда-нибудь он решит расстаться со мной. Он. Сам.
Всего два счастливых месяца. ЦЕЛЫХ ДВА. Мы никогда не ссорились, никогда не выясняли отношений, я даже ни о чём не подозревала, а как-то он даже намекнул, что через полгода всё решится. По- хорошему так намекнул, давая надежду, хотя я не просила. Я вообще у него ничего не просила. Это был первый мужчина, от которого мне ничего не было нужно. Никогда. Я любила его за него самого, хотя стеснялась ужасно, но и думала, что потеряю. Он просто, однажды, сказал мне по телефону: «Прости…» И всё. Даже не пытался ничего объяснить. И я не просила объяснений, не умела просить, не знала, как…
Потом два года мучений и болезни. Сумасшедшего самоанализа, ради чего? Надежда. Я всё ещё надеялась, ведь он звонил мне по телефону иногда. И я звонила ему тоже, ничего не понимая. Он говорил, что несёт за меня какую-то ответственность. Что за чушь! Я никогда не смогла бы объяснить этих слов. Мне нужно было забыться.
Встречался кто-то, и даже, казалось, «задевал» моё сердце, — мне так хотелось подарить его кому-нибудь. Но был ОН. Да, кажется, стал забываться, и вдруг… звонок: «Можно приехать?» можно… Можно? Конечно, можно! Что надеть? Как себя вести? В доме холодно, отопление не включили, с едой туго. Я одна, одна в доме, вот уже неделя, как одна. Нет же! У меня были пирожки, я сама пекла. И борщ тоже, и что-то из второго… Забыла, закружилась. А до ЕГО приезда ещё четыре часа, три… два… час.
На следующий день, я думала, что умру. Всерьёз думала. Не вынесу. Больше не смогу. Впервые, за время нашего знакомства, мы говорили с ним серьёзно. Я говорила. Он, в основном, молчал. Мне хотелось, чтобы он не уезжал так скоро. Раннее осеннее утро. До его отъезда оставалось пятнадцать минут… десять… пять. Я запомнила его глаза. Он всё ещё шутил. Похвалил мой чай (в нём не было заварки, один кипяток, и случайно попавшийся волосок кошачьей шерсти). Я у-ми-ра-ла. Проводила до автобуса. Снова: «Прости…» Я знала, что могу больше не увидеть его. Никогда. Умирала, а надо было жить.
                6.
Она была хорошей женщиной, заботилась о нём и давала всё, что необходимо, только — всё время долго не приходила с работы. А маму мальчик не помнил. Он не знал, как ко всему этому относиться, не знал, что к этому нужно как-то относиться, не знал, что нужно испытывать какие-то чувства; к маме, к заменившей её тёте он был ещё маленький.
Домик, где они жили, стоял посреди квартала. Возле него на улице и во дворе было темно и страшно. Внутри же было ещё хуже; в трубе круглый год выл ветер, а в подполе шебуршились мыши. Мальчик, если не успевал до темноты забраться под одеяло с головой — то уходил на угол квартала к единственному столбу с лампочкой. Там он коротал долгие, тёмные и холодные вечера, сидя на завалинке и смотря на то, чего он не боялся — на небо. Там были его друзья, они подмигивали ему, переливались разными цветами и рассказывали обо всём, обо всём на свете. Он тоже делился с ними своими делами и секретами. Про свой новый танчик, который сделал из спичечного коробка, кусочка замазки отколупнутой от окна и спички, про то, что его совсем маленький карандашик закатился через щель в подпол, а он плакал, потому что нечем было рисовать любимые звёзды и море, про то, что, когда-нибудь купит много-много настоящего пластилина и сделает настоящий танк, чтобы поехать на нём к настоящему морю. А в субботу его поведут в баню, после которой он будет долго, маленькими глоточками пить долгожданный стакан газировки и после снова ждать неделю.
Когда на обувной фабрике заканчивалась смена — его забирали домой, замерзшего и, частенько, спящего. Полусонного сажали спиной к растапливаемой печке, иногда кормили, и укладывали в самое безопасное место на земле — под одеяло, с головой. Там он, тихонечко и беззвучно поплакав, засыпал.
Много раз его забирали к себе сердобольные соседи, участковый милиционер и квартальный, это такой дядька, которого выбирают старшим в квартале. Дойти до тёмного дома, пройти по тёмному двору, завернуть за угол, открыть большой висячий замок ключом, висящим на шее, и через тёмные сени, задыхаясь от чёрного окружающего одиночества, влететь в холодную пустоту и замереть под защитой друга — одеяла… Но это, это было выше его сил.
Ещё он боялся водки. Взрослые всегда её пили, по воскресеньям, по праздникам, по получкам. Потом всегда были крики, ругань и драки. Он не знал наверняка, но какие-то смутные ощущения подсказывали ему, что это из-за водки он один и у него никого нет.
Днём, чтобы не тратить листочки мальчик рисовал на замёрзшем окне. Добавлял к заиндевевшим узорам игрушки, как на ёлке, иногда рисовал на инее маленькое окошечко и пытался разморозить его своим дыханием, представляя, что за ним синее море, по которому белые корабли обсыпанные звёздочками, плывут в далёкие, светлые-пресветлые края, туда, где есть мандарины, которые он однажды пробовал.
Ещё он рисовал маму и папу, протаивая пальчиком ледяной узор. Чтобы они не замёрзли согревал их своим дыханием, стирал иней пальчиком и языком. Дышал на них, прикасался губами к кусочкам чистого стекла, не замечал, что они покрываются новыми узорами, тают, как мечта, и целовал, целовал.
                7.
Сон. Транквилизаторы. Ложка каши. Слёзы. Сон… И всё снова по кругу. Умирала. Никогда не увижу. Не поговорю с ним. Как же теперь?.. Три дня по кругу, больше не смогла. Говорила с ним по телефону:
— Давай… — Давай…
— Может быть…
— Да, пора повернуться лицом друг к другу.
— Ты, правда, так считаешь? Короткое — «да».
Впервые, разговаривала с ним, как истеричка. А ведь никто никогда не должен видеть моих слёз. После этого стал звонить каждый день, советовал заниматься утренней зарядкой и больше гулять.
— Не поможет, — говорила я, намекая на то, что не витамины и прогулки мне нужны, а ОН.
— Откуда ты знаешь, если не пробовала? — парирует он.
Я знаю, знаю. И всё-таки… Дальше шло логическое, медицинское объяснение необходимости витаминов и прогулок в моём состоянии. Он даже приезжал пару раз. Один раз без предупреждения. Он вообще почти всё привык делать без предупреждения. Я возилась в ванной комнате, пыталась вывести отбеливателем пятно на белых джинсах. Он сидел в комнате, смотрел телевизор. Снова как себя вести, что сказать ему? Мне казалось, он так изменился, его практически ничего не интересует, хотя, он всегда молча и внимательно слушал меня. Этот жуткий запах отбеливателя от моих рук, а он в комнате, и сказал, что хочет есть. Мне неудобно, он — ТАКОЙ, а у меня руки ужасно пахнут.
— Ты не знаешь, чем можно вывести запах отбеливателя? — мой дурацкий вопрос.
— Другим отбеливателем, невозмутимо отвечает он.
Как всегда. А я даже не могу прикоснуться к нему. Уже не могу. А он опять уходил. Не понимал, или не хотел понимать. Не прислушивался, или не хотел слышать. Как всегда.
Как-то, вышла из электрички на какой-то станции. Тёмные стены подземных переходов, незнакомые улицы. Люди. Забор, а за ним… рабочие грузят цемент и песок, курят и бранятся. Это потом я пойму, что всё повторяется. Это потом я узнаю, что всё идёт по кругу, люди разные, а круг один — мой круг.
Стоит он, и я давно его не видела и не звонила ему больше, после того, как он звонил сначала каждый день, потом через два, через неделю, раз в месяц, и… так далее. Стоит у холодной, серой стены перехода. Такой… любимый, и такой не мой. Я с подругой, она потом ушла, конечно. О чём спросить? Снова как себя вести?
— Привет, — тихо говорю.
— А, здравствуйте. Как ты?
— Ничего, ничего, спасибо.
Наверное, наркоманы испытывают подобное в момент «ломки». Не дай Бог пережить такое. Он молчит.
— Работаешь? мне совершенно неинтересно это знать.
— Да, скоро буду. Всё хорошо. Хорошо?.. Может поговорим о нас?
Молчит.
— Не надо.
— А ты работаешь? Почему… Почему не надо? — голос мой всё тише.
— Да. Не надо.
Бросаюсь прочь. Прочь отсюда. Хоть куда, хоть на край света. Всё. Больше не буду. Не буду. Как страшно быть непонятой. Я справлюсь. И всё-таки, он видел мои слёзы. Как я могла не сдержаться! Глупая! Глупая! Ненавижу себя за это. Какие-то бомжи, и не обойдёшь их никак. Чувствую, он идёт за мной, торопится. Значит и мне нужно поторопиться. Обхожу целую семью, сидящую прямо на ледяном полу вокзала, дети, бедные дети, их сиротливые глаза смотрят на моё сердце. И видят. Спотыкаюсь о чью-то коробку, роняю сумку. Надо быстрее, наклоняюсь. Он уже около меня. Обнимает. Помогает встать. Он не должен видеть моих слёз.
— Прости… Я не могу… Не нужно. Оставь меня, пожалуйста, (слёзы, какие же вы предатели!). Поднимаюсь и ухожу. Бегу от него. Всё равно ничего не изменится. А в церкви — свечи. За него. Только живи. Пусть без меня. Пусть с другой, только — живи…
                8.
Работа. Пустая, неинтересная, но хоть куда-то взяли. Два месяца, всего. Больница, опять больница, терпеть ненавижу! Неделю «до» и две «после» операции на кровати по соседству умирал старик. Теперь знаю, как это бывает. Всё было на моих глазах. Смотрел на его мучения, на капельки в трубочке, перетекающие мне в вену, и ждал, ждал обезболивающих каждый час, чтобы забыться, уйти отсюда, не видеть его, и себя на его месте. Он дожил до восьмидесяти.
После, в санатории, не мог оставаться по ночам, не шёл из головы тот старик. Почти каждый вечер уезжал на маршрутке домой, а утром возвращался. Эта ветка метро, автовокзал, шоссе, уже тогда было предчувствие, что всё это не просто так. Ты была где-то рядом, каждый день. Вы все, мои, были из области — север, юг, теперь, похоже, восток. Нет, хватит! Слишком хорошо знаю, чем это закончится. Не можете вы иначе.
Узнал тебя сразу же, как вошёл. Ты была новенькая и тебе ещё даже не дали компьютера. Тот, второй, который во мне, сразу же начал опутывать своими сомнениями. А колокольчик, твой колокольчик — уже звонил, вызванивая мне с каждым днём громче и громче сквозь твои невозможные, зелёные глаза.
«Странное создание человек. Прётся на минное поле, увидев ромашку. Зная, что не переплыть всё равно бросается и плывёт! Что движет вашим безумством и отключает разум?»
Это «что-то» помогает жить и чувствовать себя человеком, и как его не назови- цель, надежда, сам процесс, суть одна — ожидание чуда.
Держался за хрупкие плечи и танцевал её в медленном танце под дурацкую быструю музыку. Нежно притрагивался губами к лицу. К губам. Ещё нерешительным, но уже не сопротивляющимся. Прикасался. Обнимал. Чувствовал. Шёлк, какие-то резинки и тесёмки под ним, мятущийся комочек пульса внутри у неё, тепло живота, щёки, очаровывающее естество женщины- подростка и… боялся. Ещё больше, чем ты.
Но не внешние признаки и оригинальность, нет, нечто другое, невидимое, было главным в тебе. Оно струилось из глаз, из незаживающих ран на сердце, из твоей предыдущей жизни. Наверняка, у тебя кто-то был, и ты любила. Не думала о смысле жизни, он давался легко и сам, потому что был в НЁМ.
«Политики и сектанты любят свою идею, мужчина и женщина, достойные таких имён, должны любить друг друга, вот, в сущности, и всё. Если любви — нет, а она всегда проходит, если слишком сильна, и приводит к разрыву, — тогда остаётся творчество, если ничего другого в жизни нет. Слабой любви, как и слабой Веры, не бывает, либо есть, либо нет. Пустые разговоры, будто любовь способствует творчеству. Только, если вы отвергнуты и несчастны. Природа подвигает вас к творчеству взамен пережитых унижений. Если вас ни разу не унизили, какой из вас, к чёрту, творец?»
Ты боялась, это лежало на поверхности. Хотела сказать, но не знала, что. Не ожидала от себя такого. Боялась, что дадут надежду, а потом отнимут. Обманут, как было уже не раз. Не разрешала себе любить, сдерживала искренность и чувства. Никогда никого не бросала, не шла на разрыв сама. И, невольно, превратилась в одного из них, когда, лишь, чуть-чуть чего-то не поняла.
«Поймёт лишь тот, кто откажется пытаться „понять “, и будет просто любить». Главным было не увязнуть основательно, успеть соскочить с подножки, пока поезд не набрал ход. И маленькая соломинка, оставляющая надежду — не произносить моё имя.
                9.
Ещё год прошёл «никак» — редкие телефонные звонки, пара, как всегда коротких встреч. Уже никакой надежды. Какая-то сонная жизнь, но много творческих идей, поиски постоянной работы, поиски себя. Постоянные поиски себя.
Тогда я встретила тебя. Я называла тебя — ТЫ. Хотя, ты постоянно на это обижался. А для меня — «Ты», это имя собственное, лучшее для меня из всех имён на свете. И как-то всё очень быстро произошло, я, и сама от себя этого не ожидала. Я думала, что прошлая «заноза» — на всю жизнь. Встретился бы, конечно, кто-то. Но кто-то — это не ТЫ. «За глаза» у меня было ещё одно твоё имя. Я произносила его, когда разговаривала с тобой вечерами, желала тебе спокойной ночи. Оно тебе тоже не нравилось, поэтому — «за глаза». Никто не знал, что без тебя, я говорю с тобой вечерами.
Почему именно ты? Сама себе задавала этот вопрос сотню раз. Потому что необычным мне показался, таким непохожим на всех вокруг, а вокруг всегда «вертелся» кто-то, как будто желая выпытать мой самый тайный секрет. Все, нет, пожалуй, многие думали обо мне, составляя своё собственное мнение — я такая или эдакая. А ты молчал. Это я тогда думала, что не составлял обо мне никакого собственного мнения, ну и, слава Богу! Я ошибалась. Как оно было?
Наконец-то я нашла человека, который принимает меня такую, какая я есть. Такую вот. Ты читал мои рассказы, давал читать свои. Я «глотала» всё. Влюблена. Без памяти. На этот раз, я понимала это, уже не боялась, уже не бежала от себя. Просто окуналась в эту любовь. Первая тебе призналась. Первая сделала предложение. Серьёзно. А ты подумал — шутка. Я была готова с тобой ко всему, а ведь знала о тебе так мало! Ну и что! Я всем говорила:" Ну и что!» Шутил, постоянные анекдоты по поводу и без, забегаловки, металлические кресла на вокзале. Всё — наше.
Всегда хотела охапки цветов, дорогие подарки, необыкновенные поездки. Хотела принца. Оказалось, всё по другому, мне не хватало только тебя. Я могла раздражаться по какому-нибудь поводу, потом быстро остывала, но всегда ты был со мной. Во мне. И ещё, то, что поражало меня больше всего, ты сразу же стал мне невероятно близок и дорог. Никому не говорила то, что тебе. Ни с кем не было так, как с тобой, как с родным человеком. Переживала твои странности. Понимала их, нет, наверное, всё-таки, старалась понять, потому что, теперь точно знаю — понять человека до конца невозможно.
Я не знала твоего адреса, твоего дома, ты — писал мне записки на клочках отксерокопированных накладных, писал, в основном, на английском языке. Январь был одним из самых счастливых месяцев моей жизни, пожалуй, самым счастливым.
Я снова полюбила метро, потому что там ждал меня ты, ТЫ — это имя собственное. Это я тебя назвала так, вопреки тебе. Это я придумывала тебя каждый день и ночь. Это я ждала тебя из твоего вечного плавания по кругу, в надежде, что ты вернёшься и увидишь МЕНЯ на берегу. «Я» — это не символ самовлюблённости (ты был не прав), «Я» — это моё собственное имя, которое всегда стремилось к самому простому, быть вместе с твоим именем «ТЫ».
Но что-то случилось, случилось сразу же, а мы и не заметили этого. Я ходила по длинным, освещённым солнцем улицам Москвы и искала тебя. Искала ТВОЙ дом. Тебя. Мне говорили мимо проходившие женщины, улыбаясь и жалея меня: Ты не найдёшь его.
— Но почему?
— Мы можем тебе сказать, где он живёт, но ты не найдёшь его.
— Всё равно скажите, прошу вас!
И потом, я долго шла, преодолевая препятствия, так долго, долго шла, а дорога к тебе становилась всё длиннее и длиннее. Казалось, подходила к тебе уже совсем близко, и уже даже начинала радоваться, но… Только что ты был здесь, вот ещё дымящаяся сигарета… Где же ты? Я потеряла ТЕБЯ в тебе. И что самое ужасное, когда искала тебя, я потерялась сама… тоже в тебе. Хотела вытащить и тебя и себя, но не сумела. Ты очень сопротивлялся. Не хотел. Тянул назад, жил прошлым. А меня не было в твоём прошлом, я могла только догадываться, как там. Меня и в моём прошлом не было, потому что с тобой всё с начала. А у тебя продолжение. И страх. Мне тоже бывает страшно, и по ночам снятся кошмары, но это другой страх.
Я ждала твоего возвращения. Терпеливо ждала. Долго. А ты всё не возвращался и не возвращался из своего вечного штормового плавания. Звала, — не слышал. Говорила, — не понимал. И тогда я поняла, что нет ничего страшнее непонимания. Можно разговаривать на разных языках — и понимать, а можно, вроде, и на одном, да где найти такого переводчика? Для одного и того же языка. Я не дождалась тебя на берегу, а ты не взял меня на свой корабль, а вообще… я боюсь моря, такого моря, как у тебя. Уходил, но оставался близким.
И я придумала паром. Он будет связывать нас, хоть иногда. Чтобы не расставаться совсем, ведь нам не это нужно. Конечно, с паромом тяжело управляться, иногда хочется всё бросить.
— Нам будет легче, ведь это наш паром, говорила я тебе.
— Это ты его придумала, не я.
И я не знала, что тебе на это ответить…
                10.

Ты.
Ты со мной?
Да. Наверное. Я не знаю. Нет. Никогда.
Ты всегда со мной.
Ты никогда не говоришь со мной, когда…
Если бы хоть раз… или сказала бы, что… сама…
Почему? Почему ты молчала? Чего ты боялась? Отдавалась искренне телом и молчала, оставляя пути для отступления, пространство сзади, чтобы сделать туда шажок. Так спускаются с крутой горы на машине притапливая тормоз.
«Если любишь — должны быть естественны желания быть рядом, и не только телом, но и душой, не оставляя пустых мест. Ни вокруг, ни в себе. Нигде».
Видел. Чувствовал. С самого начала. Ты, наверняка, считаешь всех мужиков дурачьём. Имеешь право. С самого начала видел и чувствовал больше, чем говорил об этом. Тебе. Любил. Твою опалённую разными передрягами душу. И надеялся. Ожидание и надежда, были. Всегда. Хотя, напрасно, видимо. Но ведь жду же до сих…
«Ну и дурак. Тоже мне секрет «Полипальто». Атомная бомба в авоське.
— Кстати, проходная, где, где? В ЦРУ ofcourse! Короче, голос — стий! Хто идёть? Свааи, шпиёны. Бонба е? А то! Проходь. Sorry».
Как он мне надоел! Всегда не вовремя. Тошнит уже от его юмора.
«Интересно! Твои же интересы отстаиваю. Ну кому б ты был нужен без меня, бирюк нелюдимый? Да ты и сам знаешь. Был бы в ладах с умом — давно бы забыл и успокоился. Ведь смотреть же не на что…»
Не это в ней главное. Для меня.
«А полуперденчики эти вязаные? Из одних дырок! А цвет!?»
Заткнись!
«Да ладно тебе; ну есть там пара-троечка кофтёшек, так себе, ну-у мордашечка, пожалуй, действительно. Но про стихи не переубедишь».
Сам знаю, проза ей лучше удаётся. Но каждый имеет право на самовыражение, и не тебе…
«Всё, всё, молчу-дурак. Сам влюбл…»
…Пока шёл — ещё ничего. Радость встречи немного оживила и дала сил продержаться какое-то время. В метро с трудом висел на поручне, держал тебя и боялся. Потерять контроль, упасть, или, не дай Бог не удержать тебя. Приступ был так себе, бывало и хуже, но в купе с бессонницей и работой на морозе — просто валил с ног. В тёплом помещении совсем «развезло» и тупая боль навалилась туманом, отодвинув куда-то мироощущение и тебя.
А ты, в это время, не дождавшись внимания и приняв внешнее проявление за истинное отношение, сделала далеко идущий вывод… Трудно быть самим собой, возле тебя, если твоя суть не принимает непохожего, отличного от твоего; непозволительная роскошь. Прошёл через это. В какой-то момент забыл про себя, задвинул на второй план и… И ничего. Поздно. Ты уже приняла решение. И всё равно надеялся. Не по инерции из-за «набранных оборотов», искренне. На то, что ты… очень надеялся и хотел, чтобы ты оказалась не такой, непохожей на… другой.
— …ничего особенного; всё как обычно… — тихий голос, в глаза не смотришь.
«Пять слов, а сколько информации!»
А как же: «…твои цветы, стихи. Я их люблю безумно! Они мне так нужны…»?
«Было и другое: «Я всё могу и радость и печаль изобразить… Мне не верьте! Я играю… Игра в мечту, порою, забавляет… Кто-то задевал моё сердце, мне так хотелось подарить его кому-нибудь…»
«Ещё, слепец?»
Но я видел её душу.
«Хотел видеть!»
А как же: «…наконец-то нашла… ты всегда был… ты стал мне… ни с кем не было так…?»
…ничего особенного…» — одно это, как «кирпич» на дороге должно было…»
Давно никому и ни во что не верю, а тут изменил себе, поверил. Ты убедила меня. Действительно, нельзя быть такой нетребовательной к себе и так низко ценить себя. Права, признаю, убедила. Кто-то другой и нечто большее тебе нужны. «Порядочный и непьющий» — это ещё не критерий, которым следует руководствоваться при выборе. Шубу из него не сошьёшь, и ничего окромя своёй любови он не предложит, нету! Всё верно, потому и не обижаюсь. Глупо обижаться на правду, ещё глупее на ложь.
«Если постоянно ждёшь и надеешься встретиться с единственным, ты будешь счастлива с каждым, кто хоть чуть-чуть «зацепит» твоё сердце, в надежде, что уж он то — точно даст всё, чего ждёшь. Но никто из них не даст главного, даже, если у него будет твоё любимое имя…»
                11.
Телефонная дружба. Это было на выставке. Мы танцевали на сцене, на глазах у всех, я сто лет так не смеялась. Актёр. Клоун. Любит экстремальные вещи: прыгать на ходу с электрички, немыслимые виды спорта. Всегда улыбается, и звонит мне в одно и то же время. Наверное, воображал передо мной. Думала, мальчишка, а он не дурак. Цитирует Ницше, трепетно отзывается о нелюдимом и замкнутом друге. Разговаривает медленно, низкий голос. Не понимаю его ещё.
Я разучилась разбираться в людях. Всегда считала, что могу, но ошиблась. Наверное, и сейчас ошибаюсь, но это — просто так. У него снова твоё имя. Я говорила тебе не раз: «Твоё имя — моё любимое».
Так холодно. Квартира вся наполнена звуками. Хочется тишины и покоя. Когда просыпаюсь — шумно. Вокруг громкие голоса, стук, шуршание. Бешеное биение сердца. Сто ударов в минуту. Для меня много. Как всегда, низкое давление. Не верят. Мне всё равно. Может, я так притворяться научилась? Вечером легче, поздним вечером ещё легче. И тогда звонит актёр. Играет, наверное. Всё шутил, а тут вдруг серьёзно заговорил, о школе. О том, как было у него, когда он учился. Уже хотела заканчивать разговор, но что-то удержало. Вот оно, моё прошлое. Он говорил, что их школа настоящий «Афган». Я с нетерпением ждала продолжения. «Но, если это не убивает, то закаляет», продолжал он.
«Если не убивает, — закаляет» …
Никому раньше не рассказывала об этом. Так, как оно было на самом деле. В классе всегда должен быть козёл отпущения, а иначе жизнь в школе кажется скучной и однообразной. У нас таких в классе было несколько. На всякий случай. На все случаи жизни. Мне повезло, я была эксклюзивным козлом, особенным. У меня не было смешной банальной фамилии, я не была глупой двоечницей на последней парте, я не носила очки, и у меня не было гайморита, все купейные полки в классном вагоне школьного поезда были заняты. Мне досталось «СВ». А для этого места в моих чемоданах было предостаточно начиная от родителей, представителей школьного родительского комитета (кого попало туда не берут!), заканчивая моей нестандартной внешностью.
Они называли меня Чёрной Смертью и Фанерой (последнее остроумно, если бы это не касалось меня).
«Если не убивает, то закаляет» …
Перед физкультурной раздевалкой начиналось шоу. Подходите, кто хочет посмотреть! Это же так весело! Тем более, учителя заглядывают сюда редко. И вот уже рослые девочки-подростки берут на руки «эксклюзивную козу отпущения», раскручивают её и с силой запихивают в раздевалку мальчишек.
— Смотрите, какая смелая! Зашла в МУЖСКУЮ раздевалку!
«Так вот, какие они, мужчины…", — печально думала «эксклюзивная коза». Но для настоящего шоу этого было недостаточно. Надо повторить на бис. Ещё раз. И ещё раз! Кружилась голова, а ещё переодеваться в костюм Чёрной Смерти — обтягивающую, трикотажную физкультурную форму. Урок физкультуры — самое страшное для «козы».
— Беги быстрее, не отставай! Толкают больно. Но я уже не могу, не могу быстрее. Задыхаюсь, в глазах «звёздочки».
Господи, опять прыжки через коня и упражнения на турнике. Я опять больно ударюсь коленом об твёрдого кожаного коня и упаду на маты. Будут смеяться. А потом, заставят отрабатывать прыжки после занятий. А после уроков хочется есть. Высоко ли прыгается на голодный желудок? Ну, хорошо, зато потом до урока физкультуры целых три дня!
«Если не убивает, то закаляет» …
На уроке зоологии за мной сидит невысокий мальчишка с типичной русской фамилией. Какое у него сегодня настроение? Может, забудет сегодня о том развлечении, которое придумал на прошлом уроке. Не забыл. Опять. Конечно, это весело, наверное, развивает его икроножные мышцы. А, что, собственно говоря, я возмущаюсь, я занимаю слишком много места, меня задвигают в парту. Как ящик шкафа. Очень просто. Может быть, я и на этой планете занимаю слишком много места?
На перемене, «эксклюзивная коза» не выдерживает. Драться не умею. Моя подруга может ударить портфелем по голове кого угодно, а я не могу. У меня другое оружие, — самое страшное. Слово. Это их злит. Вечером, перед сном снова буду разглядывать синяки на своих руках, но ведь это их злит!!! И я делаю правильно, да у меня просто нет другого оружия. Пусть шоу. Пусть веселятся. Пусть смеются. Пока. Будущие наркоманы, торгаши, алкоголики и проститутки. Радуйтесь, пока вы дети. А я буду другой. Может быть, снова эксклюзивной, если сама захочу…
                12.
Не просить. Никогда. Ничего. Ни у кого. Это так стыдно и так тяжело. Унижает ещё больше, чем боль, физическая. Это он, однажды, открыл для себя, сам, впустил в свой внутренний мир и принял, как закон. Чтобы не было больно и непонятно. Вынес это откуда-то из детства, ещё не осознавая, что оно, это самое детство — то ли прошло мимо, то ли закончилось, давно.
Однажды, ему велели прийти после школы на фабрику, на проходную, к определённому часу. Там должны были покормить чем-то из столовой. Долго мялся перед дверью, прежде чем войти. Внутри, возле вертушки, за стеклом переговаривались о чём-то толстые тётки с дядьками. На столе возле них стояла тарелка с макаронами и котлетой, рядом стакан компота, накрытый кусочком чёрного хлеба. Мимо ходили какие-то люди, но он ничего не замечал, просто стоял тихонько в уголочке и смотрел на гранёный стакан. Очень хотелось сладкого компотику… но у кого, как… а они будут смотреть, и будут тыкать пальцем. И, когда он понял, что если его заметят будет ещё хуже, отвернулся и вышел. Чтоб никогда не было так обидно и страшно решил никогда больше ничего не просить.
Как-то в третьем классе пришёл из школы и увидел на дороге около дома кучу угля.
— Чего смотришь! Чего молчишь? — накинулась соседка, я что ли буду убирать?
Одним ведром носить было неудобно, тянуло к земле. Чтоб не резало руки надел зимние варежки, и носил по два ведра. Приходили пацаны, смеялись над чёрным от пыли лицом, звали на котлован ловить гольянов. Он только молча насыпал и насыпал очередное ведро. Насыпал и носил. Высыпал и снова шёл, а куча в сарайке всё никак не хотела переростать ту, что на улице. И он злился. На кучу угля, на тяжёлые вёдра, на свои слабые руки, которые сквозь варежки протёр до волдырей. Злился и ещё яростней впивался лопатой в ненавистный уголь.
Соседские мальчишки и девчонки, собравшиеся вокруг, весело галдели. Они то дразнились, то всерьёз обсуждали, как лучше носить и сколько насыпать. Даже спорили — за сколько дней он перетащит машину угля в сарай. Только одна девчонка стояла в стороне и молча наблюдала. Её почему-то никогда не принимали играть с собой.
Постепенно сумерки всех разогнали по домам. Глаза привыкли к темноте, а он по-прежнему — носил и носил. Темноты он давно уже не боялся, наоборот, чувствовал себя спокойней, когда вокруг никого нет.
После очередного рейса сел и прислонился спиной прямо к углю. Свои любимые созвездия нашёл сразу. «Северный крест», так он называл Лебедя, подбирался к зениту, где его ждала и никогда не могла дождаться Кассиопея, Орион с его фантастическим поясом опирался на горизонт и снова пытался достать то, что всегда от него ускользает Волосы Вероники. Он знал, что многое из того, что сияло над головой давным-давно не существует, погасло или поглощено Чёрными дырами. Люди же, ещё сто пятьдесят миллионов лет, пока не взорвётся Солнце, будут восхищаться, любоваться и мечтать об этой иллюзии. С ними можно говорить, их можно любить, но никогда не удастся прикоснуться к их холодному свету.
Куча постепенно уменьшалась, он сбился со счёта своих рейсов и насыпал уже меньше половины вёдер. Когда снова присел отдохнуть — увидел под столбом на углу ту самую девочку. Она стояла с бабушкой, держала её за руку и смотрела в его сторону. Затем отпустила руку и медленно пошла к нему. Через всю тёмную улицу. Наверное, она очень боялась идти по темноте. Дошла. Поставила возле ведра треугольный пакет и что-то завёрнутое в газету. Он смотрел в блестящие глаза и видел, как она дрожит.
— Спасибо. Ничего не бойся. Иди, я буду смотреть, только и смог он выдавить.
Она постояла немного, помолчала, развернулась и пошла. Ей было страшно и хотелось идти быстрее, но на неё смотрели, и она не делала этого. Уже тогда он знал, что такое настоящий поступок. То, что сделала эта десятилетняя девочка и было для неё настоящим поступком. Хорошо, что было темно и лицо не отличалось цветом от угля. Её глаза не разглядели его заблестевших глаз.
При свете дня её глаза оказались ещё более тёплыми и… родными. Чем-то неуловимо знакомым и близким, веяло от них и согревало. Они подружились.
Уходили подальше от жилья на речку, где никого кроме них не было. Купались. Чтобы дома не «застукали» за мокрые трусы — голышом. Они все с измальства так купались и о купальниках даже не слышали. Ничуть не смущались и не обращали на это внимания. Им было просто и легко, доверяли друг-другу.
Он рассказывал про звёзды, Жюль Верна и Ермака, учил её плавать, она его шахматам. Мальчишки дразнили его «девчачьим пастухом», но он ни за что на свете не променял бы общение с ней на футбол, «царя горы» и прочие мальчишеские забавы. Ведь это она, своим примером, сама того не подозревая, научила, внушила и заставила ничего не бояться.
Знаю тебя. И помню. Давно. С тех пор, как впервые увидел эти невозможные глаза. И запомнил, чтобы ждать новой встречи с тем, что внутри, за этими — глазами. С них всё началось, ими же и закончится. Потому, что другие уже не нужны будут, никогда. Знал, что следующая встреча с ними будет последней. Боялся. И всё равно ждал.
                13.
Ты показывал мне свои детские фотографии. Я сама тебя об этом просила, если бы не попросила — не показал. А я всем показываю свои старые фотографии, у меня, их так много. Иногда пересматриваю их, вспоминаю, какая я была. Хорошо себя помню маленькой. Да какая я была? Такая же и была, как сейчас. Всегда ждала чуда, дружила со многими, но была одна, куча родственников, все меня любили. Но всё равно — одна.
Была у бабушки большая ножная швейная машинка. Отполированная поверхность. Красивая, с коричневыми переливами. Нечто живое. Словно зеркало, отражало всё. Лучше зеркала, зеркала пугают. Я садилась перед ней на коврике, на полу, и разговаривала со своим отражением. Не с собой, там была не я, а кто-то другой. Тот, кто понимал меня больше всех, кто знал МЕНЯ лучше всех. Долгие были разговоры. Откровенные. Никому, кроме НЕЁ не рассказывала многих вещей. А она знала всё. Все мои тайны знала, желания. И могла их исполнить, только не выходила оттуда никогда. Я ждала, пока выйдет. Здоровалась с ней при встрече, прощалась, когда уходила.
Один раз, позвали меня зачем-то из другой комнаты, прервали наш разговор, я наскоро попрощалась с ней, и убежала. А потом снова пришла, она так долго ждала меня, обиделась, наверное, как раз, что-то важное хотела сообщить, может о том, что выйти оттуда собирается, всегда будет со мной, и я уже не буду больше одинока. Не вышла. Я поцеловала её на прощание в полированную поверхность и ушла.
Я потом проходила мимо машинки, ОНА ещё сидела там, ждала меня, но я не смогла ей простить того, что она оставила меня одну. Позже, я даже не оборачивалась на неё, и она исчезла.
Я знаю, что в твоей комнате говорящая рама на стене. Она очень одинока, на тебя похожа. Ревнует тебя к твоим фотографиям. Болеет от этого. А ты даже не замечаешь. Может быть, когда-нибудь научишься замечать такие вещи, быть внимательным, слушать и СЛЫШАТЬ. Она тебя не бросала. Люди, вообще, склонны привязываться к вещам, зависеть от них. Чтобы не чувствовать себя одинокими, чтобы было рядом хотя бы ЧТО-ТО, если не кто-то. У меня много таких вещей. Я люблю подарки, привязываюсь к ним мгновенно. Любые пустячки — мои спутники жизни. И они мне помогают, с ними я сильнее.
Как-то с мамой сшили мышку в фартучке. Всё, как полагается, по выкройке в книге. Помню, я шила голову, ухо, заднюю лапу. Мама — всё остальное. Заднюю лапу старательно набивала ватой (мама сказала, что набить нужно, как следует). В итоге, одна лапа оказалась чуть толще и плотнее другой (я же на совесть делала всё). Глаза были каждый из разных пуговиц большой и белой; маленькой и чёрной. Я полюбила эту мышку. Укладывала её спать ночью рядом с собой. Разговаривала с ней, защищала её. Долго это продолжалось, а потом, забрали меня в больницу. Положили на неопределённый срок.
И снова — «Если не убивает, то закаляет».
Много лежало нас там таких — маленьких, беззащитных, одиноких. Все дети. Мама приносила мне домашнее задание из школы, в больнице я писала стихи, и рассказывала на ночь детям, сочинённые мной истории. Однажды, поздним осенним вечером, девчонки решили вызвать гномов, — протянули нитки между кроватями, положили гномам еду на крышки от банок, записки какие-то писали, звали, значит, к себе в гости. Стали ждать. Какое-то время лежали в тишине, без света. Кому-то шорох показался, стук какой-то. Решили — это гномы. И от страха все выбежали из палаты. Я осталась. Сама сочиняла сказки, и если бы захотела — гномы пришли. Мне так казалось. Через некоторое время, тихонько, боязливо, в палату начали заходить девчонки. По своим кроватям расселись, как воробышки на веточки. Ждут. Я молчу. Не выдержали, спросили сами:
— Приходили гномы?
— Приходили, — отвечаю.
— Да?!
— А вы, как думали, сами позвали и убежали. Мне пришлось их встречать.
— И как они?
— Гномы? Хорошенькие. Маленькие-маленькие, все по ниточкам ходили. Посмотрите под кроватями, может кто-то из них башмачок обронил. И полезли девчонки под кровати. Глупые, не нашли башмачка.
— Надо было здесь оставаться. Посмотрели бы на них.
— Расскажи ещё.
Рассказывала, как ходили гномы по ниточкам, как еду из крышек ели, шептались между собой. Я лежала тихо, чтобы не спугнуть их, они ведь такие маленькие…
На следующий день повели на зондирование — глотаешь резиновый шланг с металлическим наконечником, длиной сантиметров сорок. Так, несколько часов собирали желчь у детей. Моя почему-то не шла. Это ведь моя желчь, значит, я виновата. Сказали, в выходной снова будут брать, это опять несколько часов. Прихожу в палату, усталая, в рвоте, рассказываю девчонкам, как провинилась моя желчь. В палате санитары вешали шторы:
— Чего разорались? — кричат.
— У неё желчь брали… это девчонки.
— А чего орать-то! Здесь все больные!
Больные? А я, значит, здорова. Ну, слава Богу. Иду к умывальнику. Теребит девочка из палаты:
— Тебе ещё кровь из вены сдавать. Беги быстрее.
Захожу в какую-то палату. Там женщина с грудным ребёнком. Он спит. За столом сидит та же медсестра, Повелитель Желчи. Вены мне никогда не могли найти. А я знаю, почему они прятались от страха, от гнева Повелителя. Отворачиваюсь. Ковыряют руку уже несколько минут. Потеряла счёт времени. Хотелось плакать. Бедная женщина с ребёнком повторяла, как заклинание: «Пожалуйста, не плачь. Не кричи, пожалуйста». Боялась, что ребёнок проснётся. А я бы и так не заплакала. Чужие ведь кругом. Разозлилась медсестра. Сказала, придёт за кровью в пятницу. А была среда. Отлично. В пятницу кровь, в выходные зондирование. Вечером приехала мама. При ней можно плакать. Она своя.
— Забери меня отсюда, просила я, после того, как мама увидела мои руки.
Мама забрала. А дома меня ждала маленькая тряпичная мышка в фартучке на моей подушке. Мой маленький верный друг. И было мне спокойно, не смотря ни на что. Я была дома. ДОМА. Как важно иметь свой дом. Мы тоже говорили с тобой об этом. Можно спрятаться и ни о чём не думать. У меня и сейчас эта мышка живёт. Фартучек старенький, голова набок, но глаза такие же большие, выразительные. Не помню, но может быть, с тех пор мама стала называть меня ласково: «Мышь». И для меня не было милее этого слова, произнесённого ею…
                14.
Никогда не ждал помощи. Она необходима тому, кому трудно.
«Но идёт ли на пользу доставшееся легко?»
Где-то читал, что только на грани возможного преодоления, только так, только тогда. А было ли трудно когда-нибудь? Не помню. Считал всё нормой.
«Вот расстаться с тем, что стало близко и дорого трудно. Вещи, или символы, которые сами же и придумываете, без разницы».
Обожаю всякое старьё, храню и регулярно общаюсь с ним. Книги, железные игрушки — велосипеды, инструменты, доисторический компьютер 20-ти летней давности. Дороги все, с кем когда-то встретился, к чему прикоснулся. Даже то, что ушло не по моей вине всё равно живёт. В воспоминаниях и в фотографиях, их более тридцати тысяч. Периодически устраиваю вернисажики — развешиваю по обоям несколько десятков. Так они больше рассказывают.
Не о тебе. Ты ещё здесь. Помню. Это всегда будет главное, потому, что- последнее. А где-то глубоко живёт, и будет жить всё остальное, начиная с самого первого.
Бесконечные переезды с места на место, смена школ. За десять лет их было шесть штук. Тяжело расставаться с привычным, обжитым. С тех пор и осталась опаска всяких перемен. Менялись школы, места жительства, почти не было друзей, одно было неизменно — книги. Все ближайшие библиотеки были моими. Когда было время приходил клеить разорванные, за это давали сверх нормы, и то, что не стояло на полках. В школьном портфеле всегда было больше того, что не относится к программе. Хорошо, что учителя с их «измами» не знали, что хранит мой пузатый портфель. Сейчас уже можно сказать, — зарубежные «бесты», политсатира и фантастика самиздатом распространялись через библиотеки. Только потом, через много лет осознал, чем это грозило. С ходу можно было получить десятку. Взрослая, по моим тогдашним понятиям, женщина со сказочным именем открыла эту сторону жизни.
В восьмом классе после уроков работал на полставки слесарем в ЖКО. Взяли в помощь вечно пьяному толстому мужику. Она была начальницей этой конторы. Закончила институт физкультуры, но травма поставила крест на спорте, вот и направили в народное хозяйство. Всякую мелочёвку, вроде кранов и бачков, сам научился ремонтировать, а про отопление она мне рассказывала, от «наставника» толку мало было.
После нового года всё и случилось. Шёл первый урок, когда она прибежала за мной в школу. Ночью лопнула труба, аварийщики вскрыли теплотрассу и — заделывали. Без тепла остались три дома. После включения циркуляции почти не было, в систему попал воздух, это уже проблема местных слесарей.
— «Никого нет, миленький, давай, замёрзнут полопаются!» — со слезами на глазах просила она меня и тянула за руку.
Мы с ней ползали по чердакам, не замечая паутины и голубиных перьев, вдвоём срывали неподдающиеся вентиля на воздушных клапанах, стравливали воздух, пока не начинала идти вода. Вдвоём таскали бухту шлангов по которым и сливали воду. За весь день устали и перемазались, как черти. А ещё нужно было «протягивать» все стояки, чтобы окончательно оживить еле тёплые батареи в квартирах. Она оставила мне ключи от подвалов и ушла по квартирам.
Перекрывал стояк, подсоединял шланг и открывал вентиль. Сначала шла холодная, минут через пять начинала теплеть. Когда от воды начинало густо парить — всё, можно закрывать и переходить к следующему. Лампочки тусклые, кое-где нету, в пару же, вообще ничего не видать, приходилось на ощупь. Многие краны не держали от старости, пришлось полностью раздеться и ставить заглушки под давлением. Представляю картину со стороны мокрое голое, дохлое приведение бродит по подвалу в клубах пара, цирк!
Холодно было только вначале, пока шла холодная, когда ставил заглушку, уже было тепло и даже горячо от воды и пара. Очередной вентиль подкинул сюрприз — ни с места, заржавел намертво. Пришлось сворачивать совсем. На последних нитках резьбы вырвало из рук вместе с ключом. Хорошо, ещё, — не в лоб. Когда нашёл в воде ключ и хотел ставить на место, было поздно — из дюймовой трубы хлестал почти кипяток. Не сто десять, как на выходе из котельной, но градусов восемьдесят, плюс-минус пяток, было. Попробовал быстро, сходу — не вышло, горячо и давление большое. Со второй попытки то же самое. Вода не успевает уходить в канализацию, пар всё гуще, ни черта не видать.
Возле выхода было совсем холодно. Быстро оделся и побежал назад. В одежде можно было терпеть.
На сплющенный с одной стороны сгон намотал паклю и накрутил муфту. Стараясь не обжечься, кое-как намотал на резьбу стояка подмотку. Сбоку не поставить, не хватит силы рук. Надел брезентухи на руки и навалился на струю всем телом, отворачивая лицо. В первые секунды вода показалась ледяной. Когда закончил всё тело горело, но раздеваться не стал — больно. Посидел немного, пришёл в себя и принялся за последние два стояка. Закончил с трудом, в глазах плыло и качалось.
На улице стало полегче, воздух обжигал лёгкие, было далеко за тридцать. Она шла навстречу. Помню её округлившиеся глаза, и как подхватила, словно мешок. Хрустела замёрзшая одежда, она была сильная, гандболистка, почти бегом меня тащила. Дальше, как в тумане. Её руки вынимали меня из панциря, осторожно опускали в ванну, кутали в тёплое. Запах масла и водки, было больно и стыдно. Лежал перед ней раздетый, а она мазала и кутала. Всё равно трясло и стучали зубы. То горячее сладкое, то холодное противное вливала в рот. Потом лежала рядом и согревала. Когда немного отошёл — всё и произошло.
Если честно — то и не помню. На следующий день даже не заболел. После мы ещё несколько раз, так, встречались. Она многое открыла, в том числе и полит андеграунд с подпольным самиздатом. У неё не было твоих глаз, но она была первой, потому и живёт во мне до сих пор.
«Когда приходите в мир всё, что у вас есть свобода. Но, не сумев до конца понять, что же это такое, начинаете делать всё, чтобы избавиться от неё. Загоняете себя в рамки каких-то правил и понятий, отгораживаетесь от неё цепями дачи, машины, карьеры, семьи, в которой нет любви. Всё, как у всех, так у вас принято! Так и живёте. Кто-то, как все создаёт семью, делает скандал, когда что-то не так. А как же! Терпеть то, что не по твоему!? Не видите, не принимаете непохожее на вас, такое чужое и непонятное. Штампы скорлупой скрывают ваше истинное «Я», не дают увидеть того, кто рядом.
Привыкаете к такому невидению, к такой полу свободе. А потеряв, действительно, всё — работу, ногу, любимую, открываете глаза и ужасаетесь истинно потерянному. Только после этого, доведённый до отчаяния ужас, пробуждает в вас лучшие силы и качества.
Но ваше, личное, для вас главнее, того к чему стремитесь, потому никогда и не достигните. Всю жизнь впитываете чужие примеры, они повсюду — от школы до семьи. И как бы чего не хотели поступите сообразно накопленному багажу. Ждёте и не можете дождаться. Как электричку на платформе. А мимо скорый проносится. Мелькают окна, как кадры на ленте. Мгновения чей-то жизни, картинки из другого мира. Вот любовь, вот драма и развод, вот друзья, ОН? Нет, не то. Новый ОН? Нет, сложно и непонятно; дальше! Не то, не то, ещё подождать — дальше, новое, должно быть лучше…
Крутится фильм бытия, нет вы сами его крутите, не в силах проснуться от оцепенения и остановить плёнку в нужный момент. Не проспите».
Ты не любишь ждать. Мне не нравится перебивать, можно сбить чью-то мысль. Потому и молчу. Слушать интереснее, и полезнее. Как тогда в музее. Показывала своих любимых импрессионистов. Промолчал, а потом уже неудобно было признаваться. Знаю их с пятнадцати лет. Прости. То же и с компьютером. Страшно. От того, что всё повторяется. ТАК повторяется.
Сибирь, на завалинке голодный замерзающий ребёнок, у которого никого нет и никогда уже не будет. А через много-много лет… большой южный город, на газоне грязный заплаканный ребёнок. Чумазая майка, шортики, грызёт какую-то булку, большие глаза с надеждой вглядываются в идущих мимо людей. На редкие вопросы не отвечает — не умеет, не смотря на возраст. На то, что у него кто-то есть или появится — шансов нет. Но чудо, всё-таки, произойдёт. Девочка обретёт дом и близкого человека.
Страшное повторение. Не дай вам, Бог, потерять того, кто рядом. И пережить то, что пережил этот маленький человечек в свои три годика.
Ты права, всё возвращается и повторяется. Остаётся разбитое сердце, превращающее нас в эгоистов, тем, что заставляет любить себя за пережитое страдание ещё больше. Почему кто-то эгоист, когда уже есть слово — человек?
Боль утихнет и уйдёт. Чтобы не возвращаться к прошлому остаётся снова ждать, ждать и надеяться. На новое чудо. Но не появление того, чего ждёшь — должно стать чудом, а то, что «увидишь» того, кто рядом. Пока он рядом.
«Только говоришь, что ждёшь. По инерции. В разговоре с кем-нибудь ВАШЕ главнее того, с кем и о чём вы говорите. Вы до того торопитесь ЕГО высказать, произнести, что уже не СЛЫШИТЕ и не ВИДИТЕ оппонента. Всю жизнь боитесь признаться себе, что поезд уже ушёл и другого не будет. Что тысячу раз прав кто-то, а не вы, что занимаетесь мастурбацией. Считаете, что эти маленькие, на ваш взгляд, невинные обманчики — во благо. Привыкаете».
Ты ушла. Как и те, кто был после, знакомые из твоего ближайшего окружения, незнакомые и случайные. Не оставили и следа. Осталось прошлое, ставшее настоящим. Оно неизменно, из многовариантного будущего мы сами его выбрали.
Ты ушла…
Тупая боль рвёт изнутри. Невозможно привыкнуть и забыть. Все уходы. Из жизни. Пустота. Холод. И камень, на котором — твоё имя…
А невыбранное настоящее, ставшее будущим, оно тихонечко и сладко посапывает на диванчике. Как могу — берегу его днём, и только ночью даю волю эмоциям — плачу и рву зубами подушку, от неумения обращаться, от нехватки педагогических навыков, от неспособности понять, от незнания, как объяснить наваленную в подъезде кучу и пустые бутылки. И, уже, боюсь будущего вопроса — …где мама?» …
Но всё проходит, когда слышу — «папа» и вижу протянутые ручки. Полгода. Ни разу не плакала. Но все тревоги уйдут, если случится чудо, и она, мой ангел-хранитель — заговорит…
                15.
Если трудно, обычно ждёшь помощи, если очень трудно — чуда. Ты знаешь, несмотря ни на что верю в чудо. Не скажу, что жду, но верю. А всё потому, что со мной случались чудеса. Да со многими случались, просто они не знали, что это такое, или не верили, или думали, что чудо — это нечто волшебное, необыкновенное. Ошибались люди. Вообще, ненавижу ждать, но чуда (знаю по себе), хорошо ждать у окна. Неважно, вечером, или утром. Смотришь на небо, прижимаешься к стеклу. И чувствуешь, вот оно, близко. Такая волна счастья тебя охватывает. Чуда лучше ждать одному. Прижимаешься к стеклу ещё ближе, целуешь, благодаришь. Нужно уметь ждать. Я этого не умею, а ты, наверное, умеешь.
Появился ОН. Я не забыла его. Последняя наша с ним встреча была очень странной. Увидел меня на какой-то трамвайной остановке. Не хотела с ним встречаться. Догнал.
— Что ещё? — спрашиваю.
Молча берёт меня за руку, и мы идём, и идём с ним по старым московским улицам. Молчим.
— Что? — повторяю я.
Заходим в какое-то кафе с высоким порогом. Не кафе даже, на старую столовую похоже. Что-то заказывает. Я не ем, а он голоден. Начал говорить что-то о том, что теперь всё должно измениться. Кардинально. И вёл он себя так потому, что были причины, а я ни при чём, я ни в чём не виновата.
— Я знаю.
— Теперь всё должно быть по другому, говорит он.
— Уже по другому.
К нему подходит какой-то знакомый, им нужно срочно поговорить.
— Подожди, мы ещё поговорим. Очень нужно.
Жду недолго, потом ухожу. Такое чувство облегчения. На улице моё любимое солнце, тепло. Скоро уеду отдыхать.
Ты был со мною этот месяц, хотя был далеко. Я всем о тебе рассказывала. КАКОЙ ты. Каждый день думала о тебе. Было хорошо. Приехала, его телефонный звонок:
— Поедешь со мной? Сердце уже не билось так часто. Всё просто, теперь всё очень просто:
— В качестве кого? — спрашиваю, ради интереса.
— По дороге — выясним.
— А ехать не с кем? простите, съехидничала.
— Давай не будем об этом говорить.
— Хорошо, не будем. Я не поеду.
Он никогда меня не уговаривал. Иногда, я думала, а нужно ли ему самому то, о чём он просит или спрашивает. Он всегда казался мне равнодушным и флегматичным. Он называл это — спокойствием. Я не была в этом уверена. И сейчас не уверена. Это было бы слишком просто. А уж, что-что, а простым он не казался никогда.
Институт. Ему хотелось встретиться со мной. Сидели за столом. Опять равнодушен, «спокоен», перебирает фотографии, показывает мне, рассказывает, как съездил. Мне хотелось уйти. Не то чтобы было неинтересно. Было всё равно. И тут, вдруг — ты. Стоишь у стены тихонечко, в своём плаще, не смотришь на меня.
— Подожди, я сейчас, говорю ему, и иду к тебе.
Возвращаюсь к столу вместе с тобой. Знакомлю вас. Ему — всё равно, тебе не знаю. Я устала. Хочу домой. Одна. Уезжаю, дорогой ни о чём не думаю, не хочется думать. Нет, пожалуй, одна мысль со мной. Только одна мысль о доме. Очутиться в своей маленькой комнатке — там трёхногий стул, неудобное раскладное кресло, огромный, заполненный вещами шкаф, пианино, но всё моё. Много вещей, холодно, бывает неуютно, но не страшно. Ведь есть стихи, краски и кисти, есть фотографии, записки вместо лекций из университета, плюшевый заяц, растения на окне. Иконы. Есть живое, с этим можно жить, и даже радоваться и быть счастливой.
Ты не прав. Я не запираю себя, я здесь просто живу. И лучше уж пусть ждут вещи, которые понимают и знают тебя, чем люди, которым всё равно, что у тебя на душе, и ПОЧЕМУ ты так себя ведёшь. Я и простор люблю, и даже этот дождь — он холодный, можно заболеть, но он тоже живой. Я постоянно возвращаюсь от неживого к живому, моему, вечному…
Да, ОНО точит и хочет старости, иногда, я так себя и чувствую, как старушка, как высохший лист. Однажды, врач, приехавший на скорой, спросил, сколько мне лет. Была весна, и ещё год назад не было счастливее меня на свете, а потом пришло ОНО, точить меня, медленная смерть. Через месяц у меня должен был быть день рождения, но только через месяц. Тогда я прибавила себе этот месяц. Случайно. Не думая. Я была просто уверена, что мне тогда уже было столько лет. Не задумываясь, отняла у себя месяц жизни… Врач так странно посмотрел на меня, не находя видимых причин болезни (он не знал, что болезнь это ОНО, внутри меня). Ничего не понял, но сказал, что «нечто» может сделать меня инвалидом через два года. С тех пор прошло уже три с половиной. И я справилась с этим «нечто», не способами этого смешного усатого врача, он, конечно, иногда возвращается, и удивляются люди, знающие меня, и не верят иногда. Да и я уже молчу об этом. Ведь не я придумала это ОНО, как не старались меня в этом убедить, и до сих пор стараются. И даже ты… Не я это придумала, а те, кто меня в этом убеждают…

Какие-то вещи, письма, подарки остались; уже неживые. Фотографии, фильм, оцифрованное видео. Пусть живут, свидетели нескольких счастливых минут. В воспоминаниях, холодных как стекло. Прикасаешься к нему губами, дышишь, пытаясь растопить узор, а там, за ним ничего. Не получится. Вот если бы с двух сторон… С другой стороны тоже застывший узор.
В оттаявшем пятачке, как в зеркале отражается то, что сзади: чистый лист в машинке, загрунтованный холст, портрет возле часов, которым двести лет, телефон, который не оставляю ни на минуту, и то что впереди: маленькие босые ножки, торчащие из под одеяла…
Смотрю на ушедшее, оно здесь, рядом. Чувствую, осязаю, и благодарю, вздрагивая каждый раз, когда оживает трубка, — а вдруг…
Кто-то, очень умный, сказал — «…не обольщайтесь тем, что вы САМЫЙ несчастный, на самом деле, есть только три беды: смерть, болезнь и плохие дети, всё остальное мелкие неприятности». Хорош букетик, и всего-то! Его б устами…
Мне никогда не дарили цветов. Всё, что было и есть, вылеплено своими руками, своими умом и глупостью. И оно не висит на стенке гербарием; а ОНО, твоё ОНО, вырвавшее тебя из жизни — притаилось и у меня внутри, живёт, где-то сзади, впереди, здесь и сейчас, живёт и жить будет, пока не сожрёт своего создателя, как бы он не надеялся, вглядываясь в небо, не молился и не благодарил…

Смешивается всё. Всё в нас. Мы терпим и плачем, радуемся иногда, и бываем счастливы. Зачем-то обвиняем, друг друга, не понимая, что позволяем тем самым точить нас изнутри этому ОНО. Потом анализируем себя, раскаиваемся или злимся. Когда поймём, что всё это напрасно, только отнимает силы и губит нас, — останавливаемся на какое-то время, а если хватает сил и ума, то навсегда, но становится поздно. Пытаясь вернуть ушедшее, в страхе, ещё больше «ломаем дров». А ведь нужно так мало просто жить и верить.
И я верю. Всё равно ВЕРЮ. Для всякого найдётся чудо. И любой желающий будет стоять у окна, и смотреть на небо. Будет стоять в одиночестве, тихо-тихо, и чувствовать, как собственное дыхание сплетается с его. Ощущать, как охватывает необъяснимая волна счастья. И прижиматься к стеклу. Целовать. И благодарить.