Петрович

 (В авторской пунктуации и орфографии)


                ПЕТРОВИЧ. (18+)
Давние и не очень истории, наша история, которую мог рассказать кто угодно — сосед, друг, коллега. Практически, — автоби…

                КАК ПЕТРОВИЧ НЕ БОЛЕЛ.
 Однажды Петрович пропал на неделю. Когда же появился во дворе — мужики его не узнали. Ходил он перекосившись на один бок и хмурый больше обычного. Всё больше молчал, задумчиво глядя вдаль.
— Петрович, ты куда пропал, где тебя носило?
— Дык ить, в больничке, шоб ей!
— Ты ж никогда ничем, вон какой крепкий. Заболел?
— Нее, лечили.
— Как это, не болел, а лечили?
— Да я и сам не понял. Не, ну, бывало, зуб там поноет, пердикулит какойнть, или поколет чёнить внутри, но само как-то, в баньке, там веничком помашешь, беленькой с устатку хлопнешь. Никада я к ним не ходил.
 А тут чёт в груди спёрло под дыхом. Маялся - маялся, ну, кликнул соседку Ленку.
 А она поохала и скорую вызвала, нафиг я её звал, само бы, как обычно.
Приехали, проводами опутали, чёта мерили, слушали. Всё, говорят, собирайся. Вы чо, говорю, транваем по дороге стукнутые, рано мне ишо на погост. В больницу, говорят, поедем, инфракт у тебя. Нафиг мне не упала ваша больница, чо я больной штоли, само пройдёт.
 Тады, кричат, пиши бумагу, а то ты загнёшься, а нас посадят. Жалко их стало, молоденькие, да овощ с вами, хоть гляну, как там, в больничке.
 Ну, привезли в 33-ю, возле Сокольников, справа там, знаете. Сижу в приёмнике 20 минут, никого не трогаю. Вспомнили, наконец, иглы в палец и в вену тыкнули, крови выкачали и убежали. Прикатили каку то мандулу на колёсиках и снова проводами опутали. Пожужжали, пострекотали и уехали.
 Слышу, они там промеж себя бормочутся, — нафиг, мол, его в кадриологию припёрли, надо его в 7-й корпус. Тут снова с иглами и стекляшками подскочили, давай по новой из вен качать. Ажно, четыре пробирки налили и убёгли проверять.
 Ну, лежу, пытаюсь чёнить сообразить, в пердыхе, вроде, отпустило. Через полчаса опять давай слушать и мерять. Вопчем, 2 часа мурыжили. Воткнули иголку в вену и капают чего-то из бутылька по шлангу. А мне то на работу завтра, ну, встал пошёл искать выход, да и исть уже охота.
 Тащу эту коньструкцию, никого не трогаю, тут вдруг митинг начался, налетели, орут как два губера по ящику, на телегу завалили и повезли взад. Матерятся, суки, будто не докторы, а нормальные русские тётки. Чиво, говорю, за 7-й корпус такой, тётиньки? Онкология, ржут, дядинька, но мы ближе, в морг тебя чтоб не бегал.
 Грустно мне чёта стало, закрыл глаза, делайте чё хотите. Ну, так, краешком глаза то, всё равно посматриваю, запоминаю дорогу на всяк случай. Привезли и на койку вывалили, мужики в палате сказали, что хирургия.
 Чё за эпидерсия, думаю, ищо отрежут чёнибудь, совсем в башке окрошка началась. Через два часа шланги вынули, доктор кишки помял и даёт куку-то бумагу. Подписывай, говорит, согласие на вскрытие. Ты чо, говорю, паря, таблеток невкусных обкушался, живого вскрывать?! Не боись, говорит, мы ток посмотрим через дырочку что там у тебя, камера маленькая.
 Мужики ржут, а мне печаль корячится. Сестричка потом прискакала, ходячий, говорит, ну так иди побрейся. Станочек у соседей выспросил и пошёл марафет на морде лица наводить, и то правда — два дня уже не брился.
 Как стемнело все пошли в столовку, а меня сестра выгнала, нельзя, орёт, а то клизьму вставит. Себе, говорю, вставь, с утра ведь не жрамши. Совсем, думаю, не доживу до утра с таким лечением. Чтоб я ишо када вызывал этих скорых, уж лучше не покурю два дня.
 Тут влетает в палату катафалка на колёсиках с теми тётками, что сюда притаранили. Простынку стелят и велят раздеваться, совсем. Стыдоба, а им хоть бы хны, пялятся и хихикают, не будешь, говорят, бегать и обзываться на всех. Накрыли, что покойничка и повезли. Свалили где-то под лампами, проводами с иглами опутали, обидно сквозь слёзы, холодно как в мертвецкой. Ещё орёт кто-то — почему не бритый? Совсем они что-ли чумы бубонной объелись на порче шкур людям?

 Очухался, свет горит, где то жужжит, из пузырька чёт вливается и пошевелиться ни в зуб ногой. Ренимация называется. Брюхо горит, в башке трактор гудит, и никого. Конечно, зарезали почём зря и теперь радуются, хлебая чай из блюдечков.
За окном солнце уже расцвело, а я всё лежу и мучаюсь, больно, ссука, до костей, а ищё и писить хочется, невмоготу. Кто т в скафандере пришёл, где, говорю, тут у вас уборная? Рехнулся? — бубнит космонавтка, сунула меж ног плоский горшок и пищит из маски — вам заправить? Сабака страшная! Сгинь, говорю, инопланетина, не трожь! Так и лежал с энтим нано-ведром битый час.
 Потом таксиски знакомые подрулили со своей фурой, отключили от дизелей-реакторов, переволокли в свой камаз, больно до …опы, и повезли. На поворотах дёргают, на порогах не тормозят, матерь божья! Слёзы текут, ору, а им пофиг, на маршрутках, поди, раньше гоняли.
 В палате на кровать сдвинули и свалили, полчаса не мог отдыхнуться и в себя прийти. Тут родственница, сеструха, в смысле, подваливает, — иди, говорит на перевязку. Грёбаный, ты, огород! Тут шевельнутся не могу, башка как юла.
 Кое-как трикошки напялил, не до трусей уж. И за коечку, за стеночку, перекосо-…ись, пополз в пытошную. А она как раз возле ренимации в конце колидора, откель приволокли. Отдыхал каждые полметра, кое как до нужной двери дочапал. И всё.
Дальше не помню.
 Кино включилось уже в палате, зав. отделом врача с роднёй костерит и меня слушает-меряет. С приездом, говорит, бузотёр, чего попёрся, больной что ли — после операции по коридорам мотыляться? Поздравляю, хороший такой, боевой аппендикс, ещё б день-два и туши свет.
 Какой ещё, к чёрту, апендикс?! Сами вы не здоровые! Одёжу отдайте пока ещё чевонить не отрезали, мне на работу, что б вас так вскрывали 3 раза вдень после еды! Вопчем, поорали, поцапались и разошлись, они к себе чай с поганками мутить на наши головы, я мордой к стенке переживать.

 Через 5 дней швы сымали, та ещё песня. Потерпи, говорят, чуток. Чёт там подрезали, подмазали и кааак дёрнули, сабаки женской масти! Вопчем, опять кино вырубили.
 На следующий день выписали на свободу. А там солнышко, фонтан у метра, птички чирикают. Денег не нашёл в карманах, подевались куда-то, наверно просыпались када раздевался. Так и дотопал 11-м транваем к себе на Ямские поля.
Не братцы, шоб я исчо каданить заболел, нафиг здрасьте! Да и некогда мне. Лучше я медицинского тяпну с докторской, сразу не заболею.
   
                КАК ПЕТРОВИЧ В ЦЕРКОВЬ НЕ ХОДИЛ.
— Петрович, ты в церковь ходишь?
— Зачем?
— Ну, как, зачем? Все сейчас ходят, грехи отмаливают, душу спасают. С батюшкой, там, поговорить.
— Дык ить, не все, не загибай. Мне вон — без надобности, и делов всегда хватает. Чё, прикажешь бросить всё, и как они в утреню, обедню и вечерню кресты рисовать? Эта ж скока они времени тратют? Могли б чёнить полезное сделать.
А отмаливание — это всё блудство одно, типа, делаю чё хочу, а потом помолюсь, поклоны побью и всё, чистенький по новой.
 Этим, кто с трибун и по ящику брешут, может и надо, а нам то нафиг? Никому новых корыт не обещаем, стариков не обижаем, к памятнику, вона, 9 мая ходим, к мамане с батей в родительскую на могилку. Ну, по праздникам, там, с мужиками по стакашке опрокинем, разве ж это грех.
 А душу, чё её спасать, вродь не тонет, неделю повкалывали, в субботу попарились в баньке с Марусей, помиловались, кваску холодненького с погреба хлебнули, — так светло и легко на ней становится, ажно слеза катится. На што нам ишо по церквам ходить?
 Отца мы, завсегда, батюшкой звали, уважали, хоть и получали ложкой по лбу ого-го — как! А этих, называйте, как хотите.
 Вот ты хека знаешь? Пескарь такой морской, пожаришь с корочкой — кусненько. А продают без головы, иначе не купит никто, потому как с головой — эт чудище, страшней бабы-яги. Думаю, ежель в религии головёшку то оттяпать, всех энтих посредников-служителей, — вы б, паства, спаакойненько, себе, и стройненько жили на земельке, не витая в эмпиреях и не кормя бездельников. От одного вида оторопь берёт. Ты их мо… лица видел, из германских таратаек вылезти не могут. Энто что ж такое исть надо, шоб оно так пёрло, а? Нее, лучше с мужиками в выходные домино во дворе.
— Даа, Петрович, не видать тебе рая, с таким настроем прямая дорога в ад.
— Шо ты знаешь — то, про ад?! Мы по энтой дороге всех генсеков пережили и презердентов ваших перестроечных. Уж такого навидались, што ваши железяки, на которы заместо креста молитесь, фиг када покажут. Чё нам теперь бояться, привычные ко всему стали, эт вам надо гузкой трясти и отмаливать. И, замеждупрочим, ты вот — скока весишь? 80, 100? И размерчик у твоёй талии не детский. А калитка, в этот ваш рай, всего 30 сантиметров вширь. И как ты со своёй духовкой просачиваться бушь? Не говорю уж про батюшек, которы постятся так, шо глаз не видать.
 Отцов дед ишо сказывал, от них подальше, а то, точно, из всех — рабов своих божьих слепят, так што мозгу потом не расклеишь и последнее им отдашь.
— Ты, Петрович, диссидент какой-то неверующий.
— В другое надо верить, а не играть в неё, как вы. Мимо храмов идёте — так кресты кладёте, а как не видит никто — и руки не подымите. А ты вот никада не думал, почему, в него верите, ведь он не наш, иудеец иноземный? Не нашенская, она, кака-то, Вера ваша. Энти из изралиев придумали и навязали всем. А сами то — токо в своё, да ишо талдычут, што токо они богоизбранные. Творят чо хочут, как им надо. Вот попомни — каданить им это аукнется. Сначала соседи ихние, а потом и у всех пелена спадёт.
 Наши верования и историю пришлые греки с византийцами похерили тыщу лет взад.
— О! Петрович, а про это то откуда знаешь?
— А вы книжки читайте, через силу не делайте, лишь бы как все, ощущения свои слушайте, как мы, а не кнопки тыкайте. Вот ты — православный?
— Что за вопрос, все мы того…
— Истинный христианин?
— Конечно, а ты к чему клонишь, Петрович?
— А к тому, шо темнее вас, токо чернозём в Африках ночью. Вот спроси у своёй гугли, што такое православие с христианством, ну и, католики, протестанты, там, всякие, с другими папами и ксендзами, которые тож православные. Возлюбить ближнего все призывают, а сами друг друга и меньшую братию. Кто они — падры? Педры натуральные! И опосля энтого, ишо, учют всех, как жить.
 А пробовали вы суть понять в мусульманской торе и в евангилие? Обчий должен быть знаменатель, коли он там один. Однако ж… ты почитатай, почитай, а потом уж бейся лбом за Веру. Я в детстве об неё башкой ударился, хватит с меня.
— Как это, в церковь, что ли, ходил?
— Мальцом был бабка брала с собой несколько раз. Два часа, стоя, чёта непонятное поют, дымом машут, от попа чесноком с водкой смердит — ну нафиг, такое удовольствие. А за кордоном лавки для людей стоят. Убегал потом, как бабаня собираться начинала. С пацанами раз на колокольню забрались, позвонить хотели, дёрнул за верёвку, а он — язык, и оторвался в темечку, башка еле живая осталась.
— Нельзя так, Петрович, а если случись что, к кому обратишься, так и будешь отрицать и хаять?
— Случалось, всякое, на войне помню, раз так припёрло, што вырвалось, обратился туды. Ток без толку, кабудто нет там никого. Кады посадили, ни за фиг, опять же, пробовал… да, чё теперь вспоминать.
 А служители, почему, не туда, обращаются, кады заболеют, а к доктору, ну, а кто посолидней, дык ваабще, в кремлёвку, а то и за кордон?
 Вот вас учют смиряться и прощать. А меня в одном лишь жисть укрепила, — не забывать, а прощать — не моё, сами сделали — сами с этим и живите. И про отрицание ты зря, никада слова дурного не сказал никому, верьте, коли хочется. Хаить кого-то, а смысл, сами выбрали. А то, што тут тебе набормотал, дык ведь, ты спросил — я ответил.
          
                КАК ПЕТРОВИЧ ПИСЬМО В ГАЗЕТУ СОЧИНИЛ, НО НЕ ОТПРАВИЛ.
 «ДОКОЛЕ!?? Нас фэйсом об тэйбл, а мы терпим…
Да чего уж там, скажем прямо — МОРДОЙ об стол!
А что — разве не так?
 Вот приходит слесарь домой, отпахав смену. Сынишку потрепал за вихры, борща похлебал, водки попил, за жёнушку подержался и к ящику. ТВ называется, и в нём его любимое «Зубило», ну, или «Шайба» с какой-нибудь забугорной «папиломой юнайтед» пузырь пинают. И что он там видит? Пинать, оказывается, токо коричневокожие шабашники, накачанные и матёрые, умеют и хотят.
(да, да, скоро и море в Сочи и у Крыма этим страшным словом перестанут называть, гейропейские толерантные дятлы давно на эту тему чирикают).
 Наши же, родненькие «сушёные кузнечики» только поперёк поля, пешком, на полусогнутых. А что вы хотели, «им нечего больше хотеть», как пел Б.Г. а зарплату и в дубле платят. Мужичок то наш — работяга, попробуй вместо ста железяк сдать девяносто, — камасутра нервно курит в сторонке. А месячную зарплату кривоногих он и за 10 лет не заработает.
 Плюнет он на них, пожелает им вырастить на лбу что-нибудь кривое и не толерантное из пары — тройки букв, и дождавшись ночи включит другой канал. Он привычный, он встанет в 6 утра, когда сопливые миллионеры только поедут спать после клубов.
 А на другом канале другие наши «лошади», «коровы» и «кочегары» ту же «лямку тянут» в том же «ёперном театре». Приплыли! «Картина маслом», как говорил Давид Маркович. А мы всё ждём и надеемся. Когда же?
 Кто постарше, наверняка, должен помнить, как ещё В. Маслаченко, В. Перетурин и Н. Озеров в те далёкие времена взывали к общественности и самим игрокам: «ну, почему нужно обречённо ходить по полю в Еврокубках, вы же дома „Гераклы “— рвёте тех кто внизу таблицы, почему угловые превратились в бессмысленные навесы в сторону ворот?» ну и т. д.
 А мы до сих пор ждём, ждём и надеемся. Чего? Когда в очередной раз нас всех МОРДОЙ…
 Предлагаю нашу народную забаву из-за ОСОБЕННОСТЕЙ НАЦИОНАЛЬНОГО МЕНТАЛИТЕТА переименовать из футбола в «КУДА!? КОМУ!?? ЗАЧЕМ!???» Кто — «ЗА»? А я умываю руки, пихать им в рот футбольный тапок, и пошли они… Потому как сил боле нет смотреть на ЭТО. ДОКОЛЕ!???

 А на другой день — старенький артист и пожилой учитель сядут к ящику и внимают «МАЧТЕ ТВ», еле выковырял, креститься надо после ентого слова.
 А там их любимые фуфлыжники с берданками по полям ходють. И в очередной раз никого и ничего подстрелить не могут. А их мытарят до эфира, во время, и после, не дав сопли утереть. А ОНЕ обещают проанализировать исправить и уж в следующий раз так бахнуть, что… Или же оказывается, что в подготовительный период чегой-то там напортачили, в смысле, новые партаки набили на булках. Ну, или, вааще, не отдупляются, хто они, где, и зачем, всё непонятно и некомфортно. Бедненькие… И планов мотиваций нет, одна мыслишка, — как-нибудь до весны доползать, а там и в ДУМУ пора.
 Пожалели, присвоили МС МК. Вот! Ногамячистам тоже так надо, глядишь и зашевелятся на поле ногами, а не только руками вне поля.
 Интересно, что они до снега делали? Говорят, что пахали, ну, дай бог, ежели, мамане в деревне картоху. Уж сколько они пашут, как нам говоруны с МАЧТЫ вещают, так можно всю Сахару репками засеять. Но ток плодов этой народной еды никто не видит.

 И ишо — кажный год нам втюхивают про хитрый план, мол к ЧМ готовимся, и уж там-то мы все чики-пукнем! Что и происходит регулярно. Зато беркулёзники чахоточные с первого этапа и до последнего «летают», как с шилом в…
 Мы и без «бабушкиных» сказок догадывались о «ядерном» топливе наших чемпионов. Возьмите хотя бы фамилию бывшего Наркома по Дури — Дурманов. Да и министр по этим играм манерами на прапора Шмартко смахивал. И ничего, что каждый год ловят, а юристы отмазать не могут. Это уже не цирк — детский сад!
 И до Олимпиады лажали, а уж во время… Ну, ничего, ничего, потерпите родненькие, скоро в Думу, там отдохнёте от гонок, интервью и от нас гадов — болельщиков. Главное, — сидите там тихо, получайте заслуженные лямы и не высовывайтесь.
 А мы — мы привыкли мордами об… Вобщем, будьте ВЫ! И чтоб ВАМ! Ну, вы поняли, пихать вас всех карданным валом! Раз МЫ ВАМ не нужны, то и вы катитесь… сил наших боле нет. Забудем, как страшный сон, одно останется в голове — ДОКОЛЕ!???
 Да что мы, простые граждане, тут всю страну, как помойного кота МОРДОЙ… Нагибают, вобщем, давненько уже.

 Самолет. Случайно, мы и не сомневались. Вертолёт, опять же. Вот увидите, будут ещё, и не по одному. Только вот, меня, думаю и вас тоже, никто не спрашивал — зачем нам летать ТАМ? Добрые мы, всем поможем, восстановим. Нам не жалко, нам то самим не надо, — привыкли, потерпим. А буржуины проклятые сначала себе помогают, вот жлобы!

 Военно-морское шоу — вообще, — песня, ода, оратория! Ну, подумаешь, заплыли кораблики, поплавали с десяток километров. Зато наши потренировались обнаруживать их. Ура?
 Зато мы в танковом биатлоне Эфиопию и Монголию уделываем. А об стол — нас сермяжных, не понимающих — почему у главного Воеводы секретарша в 25 лет — генерал. Обидно, дальше — больше, они и на сто вёрст потом залезут, пока воеводы храмы строят и в танчики играют. А буржуи, в того, кто через их забор перелез — стреляют, вот жлобяры.

 А мы ходим на митинги и кричим «Одобрямс!» Ну, как ходим, сгоняют отарами и стадами. Государевых слуг из ГБУ всяких, ЖКУ, поликлиник, бухгалтерий. Гастеров со строек, студиозов за зачёты и пр. и тр.
А там на трибунах одна и та же команда горлопанит. Стареньких артистов привозят, за пару фраз им потом медальки, роли и почёт. Молодые песнюки распевают за денежку немалую.
 Как Это всё обрыдло! Когда, уже, закончится Это всеобщее безумие? Ведь сил уже нет никаких. Глаза косятся на вилы в углу, а в висках пульсирует — ДОКОЛЕ? »..

                КАК ПЕТРОВИЧ НА МИТИНГ НЕ ХОДИЛ.
— Петрович, а ты что — на митинг не ходил?
— Дык ить эта, как ево, в обчем, ну, кароче… Петрович смущённо опустил добрые глаза и отвернул порозовевшее лицо.
— Хотел было, да… ну ево к свиням собачьим, чёт как-то в неудобняк, фуфайка у мене того, не первой свежести. Да и отец наказывал. Не, пущай буратины на верёвочках в катманде ходют и празднуют, да и цыгарку в маске не посмолить.
— А отец то причём?
— А он мальцом бегал на похороны САМОГО, там ногу и отдавили, еле жив остался. А, ведь, ишо дед ему упреждал — не шляться по всяким ДЕМОНОстрациям и революциям. А уж он то всё знал-повидал. Ему на Ходынке рёбра переломали, када коронация батюшки-царя была и халяву обещали. Народишку тады, тьма-тмущая подавили.
— Что — так ни разу и не ходил?
— Да нее, был пару раз, начальство приказало, ну и пригнали, как барана. Ещё кака-то би-би-ся снимала на камеру.
— Так это тебя в писцовой шапке на всю страну показывали? А говоришь одеть нечего.
— Дык ить, эта, думал, как в наше время, всё самое к празднику то надевали, в баньку там, накануне, не принимать с утра. Да и не моё это, у свояка попросил.
А мы всегда готовились. На выборА, допустим, там всегда оркестр играл, буфет был, пиво привозили, пироженки детишкам. На демонстрации все нарядные были, флаг давали, там, или портрет и чирик в конце, как флаг сдашь. А щас, что демонстрировать, сначала наврут с три короба, выбирутся, — через год сажают.
Вот мы с мужиками и не ходим. Да там и без нас хватает подневольных, студни безмозглые за зачёты, гастеры бездомные, да коммунальщики безголосые. А, так то, мы завсегда, и металлолом с гумагой собирали, деревья сажали, снег, опять же, сами, для людей, чо нам трудно штоли.
— Тёмные вы люди, Петрович, за Родину не болеете.
— За неё, родимую, мы и щас готовы, вам этого не понять, а болелка давно отболела. Да и некада нам ходить и пустозвонить, нам есть чем заняться.
    


                КАК ПЕТРОВИЧ НА ВОЙНЕ НЕ ВОЕВАЛ.

— Петрович, ты на войне был?
— Нее, ну её к лешему.
— А медали откуда, ты же на 9 мая пиджак парадный надеваешь?
— Дык ить, эта, наверна, вёл себя достойно, штоли, када стреляли.
— Ладно, не смущайся, расскажи, как это — на войне не был, а воевал, или как с больницей — не болел, а лечили?
— Да ни война эта, так, вот с германцами, там, в 41-м или за речкой в Афгане — эт уже да.
 Случайно там очутился. Эт, как пришёл в гости к соседу, например, а он с другим соседом, из за куска забора, морды квасят друг дружке. А ты их обоих знашь, в смысле, выпивали. И чё делать, стоишь, как дурак, ни помочь ни разнять, — тебе же и наваляют. Нет, патом то, канешна, сопли кровавые утрут и в любвях объясняются под горилку, а сперва то — махач до смертоубийства.
Солдат, он как шахмата, куды двинут — там и очучивается. И не спросит никто, хочет или не очень. Эт офицерА могут рапорт подать, штоб послали. Два оклада, там, за боевые, выслуга, а пули и вши с поносом — эт солдатику, вот и нафиг ему не упало.
 Чё ты морщишься, думал броня крепка и стройными рядами за родинку ура? Болт от кировца те по самые клапана! Там, брат, на югах то, пофигу уже, што пули свистят, — эт те, которы мимо, сваю ты никада не услышишь.
 Водичку родимую вспоминашь, нет её! Не попьёшь — засохнешь на гульбарий, как мух или мумий какой, попьёшь, с крана там, из бочки сырой — обделаешься. Не говорю уж — рожу умыть. Вот ты попробуй не мойся пару дней, посмотрю я на тваю задницу! Неделю в гризях повошкаешься — чухаишься, што твой бобик шелудивый, колтуны в волосьях дыбом от вши, жрать не могешь от своего вонизма.
 А ищё и страна у них там вся в рисовых чеках, поля такие, водой залитые и говнецом. Эт у них там самый ценный удобрень, собирают везде и на поля. Смрад стоит, аж глаза щипет. К вечеру ток, када с моря бризом подует — вздыхнуть можно.
Кинов наглиделись, партиоты, с дивана все горазды орать — мачи их! А там таки же пацаны, што китаёзы, што пиндосы или украинцы, там, с акбарами. И им до глубокой, как кольская шахта, задницы, што бугры пацапались. Послали бы энтих в передницу, ан — не могут, — долг, ети ево! А ты мамкам ихним расскажи, что оне должны мальчишек своих отдать в обмен на медальку.

 Вопчим, давно это было и засело в печёнках мозговых так, што прошлую пятницу не помню, а енто, вот как тибя, вижу. И у всех так, кто там был, всю оставшуюся.
— То то, я смотрю, малохольный ты, какой-то, Петрович. Тельняшку в день флота напялишь и медитируешь на речку.
— Сами вы малосольные и пересольные, убогинькие, как кутята слепые. Чёта бегаете, суетитесь, фигнёй разной страдаете, и не видите главного и нужного. Поговорить промеж себя без кнопок не можете. Фамильи с именами меняете, пол природой данный, в важность ненужного, в страдания от сломанного ногтя, в любовь играете, в жисть, как на экране.
 На виду ж всё, и печаль вселенская потому и обгладывает нутро, што не изменить уже это. Открылось, как за косую об хвост потрогался и в глаза еёные, которы без дна…
 От той жизни враз отрубило, када первые пацаны рядом падали. Вчира ищё с ними, в машинном, на котле, картафан, в тихую, бакланили. Патом маладые, два месяца, как с мамкиных пирожков, обделавшиеся по уши и в соплях метровых — ноги косым целовали и выли: — дядиньки, ни убивайте.
 И в ствол заглинул, када он промеж глаз упёрся; в кине этом маманю все видют, а не жисть. Осечка у ево, харашо глаз не закрыл, пнул по каленке и сам…
Нету там подвигов геройских, с флагами никто не машет в атаку. Дождь постоянный, без просыху. Чем глыбже в грязь с навозом прижмёшься, тем живее будишь, и по херу уже дерьмо на роже, камары с сабаку и чирии на ногах с каким та, там, долгом. А чуть притихает — об одном мечтаешь, — лишь бы сразу, не по кусочкам, и о том, как потом, будешь лежать в траве и смотреть, на единственно твой, огромный и тихий купол.
 Даже слова всяки в стихи складаются, в тетрадку их писал. Вопчем, так тебе скажу, ЭТО — очень громко, очень–очень грязно, и очень–очень–очень страшно.
Обидно, после оказалось, што никому это даром, а военкоматские рожи токо посмеялись, — каки таки льготы, мы вас туда не… и ваабче, наших там и рядом не пробегало.
— Ладно, Петрович, не обижайся, извини, что ты там про стихи то говорил, покажешь?
— Мотри, не жалко, ток не смейся, — и достал из за пазухи старую тетрадку…
 
 

                КАК ПЕТРОВИЧ ПАРАД НЕ ЛЮБИЛ.
 Петрович, парад скоро, ты как?
Дык ить, я та чиво?
Ну, как, — праздник же, день победы, ветеранов, там, поздравить, да и ты пиджак свой парадный надеваешь.
 Празник, празник, чё все носятся, чё отмечают? Ужо, поди, и не помнют, — кто с кем и кто ково, а туда же, поотмечать. Лишь бы не работать и шашлыки пожрать.
 А ты ЕГЭшников спроси, — энти всё знают, и как Сталин с Наполеоном махач устроили, и как германцы самураев атомной бонбой аглаушили так, шо те враз поумнели и передовыми сделались. Эт раньше люди искренне радовались и плакали, пака ишо были живы, те кто видел и участвовал.
 А про ветеринаров энтих, даже не заикайся. Видел я их, медалями обвешаные, как соплями опосля первово боя. У Ильича застойнова меньше было. Там и за цилину бринчит, и за БАМ, за взятие всех столиц одновременно, Чернобыль — тож они, дык ишо и мать гираиню цыпляют, сабаки женсково полу! И ходют, такие, гордые, рассказы всем рассказывают, как «тиграм» ломы в калёса пихали и «мессеров» оглоблями ганяли.
 Я, вона, шистой дисяток канчаю, дык, спину, вон, пердикулитом перикосабочило, давление, быват, давит так, шо глазья лопнуть хочут, зубов своих, опять же… А эти, што кипарисы маласольные, не дряхнют и не чяхнут, как кащеи от сваих побрякушек.
 А вы, вот, ежель, каками с колами и пивами извилины не падмыло, прикиньте, — када ана, проклятая, кончилась та? А? Вот. Скока прошло? 75 с гаком. И ежели в 41-м ему было 15, то щас — … Во, во, то-то и оно, не живут у нас стока. Где они, наши ветераны?
 А сам та я и не празную, печаль несусветная миня в этот день гложет. Дедов споминаю, и тех ково при мне поубивало без вайны на войнушке. Кто в 45-ом то вернулись из, прасти госпади, ивропы, — примиком папали в …опу.
 От деревень — трубы, кто выжил — с голоду пухнут, бабы брюхатые, поголовно, от ерманца и тыловых крыс, всё кругом минами и снарядами, хрен куды ступишь, дык, ишо и угажено всё по калено тыщами задниц.
 За трафейный «вальтер» — 10-ку, как шпиёну, гармонь губна в сидоре — лагерь, в 43-м от части отстал и к другой прибился — дизинтир, и лагерь, а уж ежель «без вести» был и нашёлся — ваще, вражина и к стенке.
 Они и так намаились и хлебнули горюшка за 4 года, а тут тако… Не все выдерживали. Вешались, резались, как Каренина… И спивались по чёрному, не кажный мозг мог видеть эти сюжеты. И как думашь, могли они, пакалеченные телом и израненые душой дотянуть до наших дней…
 Парад, пацаном был, нравилось, мы, веть, в войнушку и футбол всё свободное время. В паследнии же годы, как-то оно ни цыпляет, в наоборотную сторону торкает. Особливо, с рипитициями этими.
 Чё они — хадить ровно и ездить на танках па улицам не умеют? Вот спихни в воду, того, кто плавать умеет, ни потопнит ни хрена, ежель кадато научен. Ладна, в лагирях сваих по полгода их дрючат, дык, ишо по городу две начных и генеральную средь бела дня изабражают. Весь мир уже смеётся — што по три парада за десить дней. А уж горючки жрут — матерь божья! Как гаварил, Семёныч, — «где деньги, Зин?»
 И какой чмодак с эропланами придумал па над городом? Ладна, там, на еродроме авиашоу замутить, а тут та — люди под ыми. Не ровён час у ковонить рука то — дрогнит… В позапрошлом годе сам видал — «сушку» над Динамо так болтануло, што меж крыльями не 5—6 метров, а, едва, полтора-два осталось. В следующий раз может и не пронести. Тагда, точно, закончат эти кспирименты с боевой авиацией над крышами.
Дитишков, апять же, нарижают в армию играть, типа, смена и будьте гатовы. Нафиг их от детства и кнопок атвлекают. Наверна, к войне готовят, звиздят же из кажного утюга и ящика, шо пиндосы подкрадываютца. Войсков нагнали к границам, вродь, как учения. Достали ужо, пичонку ташнит. Прививку им надо от толстых морд и пузов разажратых, а не от кароны.
 Чиво кому кажный год демонстрируют и даказывают? Мож кому и интересно, мене ж оно нафиг не упало, но, запрамеждупрочим, эт токо маё, личное мнение.




                КАК ПЕТРОВИЧ В ПУТЧЕ НЕ УЧАСТВОВАЛ.
— Петрович, а ты путч помнишь?
— А я те чё, на школьника олигофрированного пахож, штоли?
— Да ладно, не злобись, мы то, тогда маленькие были, только читали про это. А ты живой свидетель, расскажи, как оно, что видел, или сам участвовал?
— Ну, было, повидал, но на пуч не ходил, так, рядом околачивался, круги понарезал и, ну ево нафиг.
 Мы тада в Кунакове, на турбазе от издательства, жили — отдыхали. И был у меня транзистор. Сам ты триот — диот, какая, нафиг, база с эмитерами и колектарами, — приёмник такой, «Океан» называетца. На коротких шарашил, дай боже, филипинский передатчик голоса мериканского запросто ловил. Уж не говорю про наших, даром, што в лесу! Да ты слушай, не встревай, а то…

 Вот. Встаю я раненько, с соннышком, по туману, там, побродить, скупнутца в речке-матушке. Ну и Элвиса погулять, собак у меня был, такой, овчар шотланский.
Маи т поспать любят, а мы с ним уважам это дело, в тишине побродить. А он, кабудто панимал, никада ни слова не гавкнул по утрянке.
 Ну, догуляли до речки, макнулись, балдеем. В тумане первый паром паехал, птички чирикают, вкусненько, так, вокруг. Включаю приёмник, я завсегда после воды, пока сохнем и взад идём. Про спорт, там и прочую лабуду, и ЭМ радио для настроения, была такая станция. В ней ищё говорили — «я и мой пёс слушаем ЭМ радио», или — «я люблю таксистов, они слушают ЭМ радио», и музыку нормальную гоняли, без Каркоровых.
 Ну, туды сюды кручу — нету станций нигде, токо на «Маике» скрипки симфонические оперу какую та пляшут. И каждые пять минут загробным голосом рассказывают, што в связи с какойта, не помню, фигнёй, власть в стране перешла к ГэКэЧеПе, каторая теперь рулит и в 9 чисов будут чёта важное говорить. Интиресна, думаю, чукчи в дудки пляшут, чё они там все — квадратными трехчленами стукнутые? Или плешивый рыжик под стеной очухался, красные паганки мутит?
 Бегом на базу, пишу записку, — так, мол, и так, ушёл на революцию, мож ищё успею, пока ни кончилась, пасите ёжиков и ждите с пабедой. И на велике на электричку помчался.
 А в городе, чёт всё ровненько, матросы не бегают, стрельбы нету, народишко, как обычна — по магазинам шарится и ножки буша ищит.
 Тада, ваще, не очень жили, по талонам еду, там, масло с сахаром, водку, опять же. Нигде ничё не было, а холодильники у всех — полные. В гостях, там или на гулянке какой — столы ломились.
 Мерикосы ноги от курей отрывали, типа им диет грудь важнее, а нам убогеньким моно и то, чем по дерьму басиком ходют. Вопщим — слали, паляки картафан, гейропа спирт бадяжный в баклашках. Вокруг народ на работы чешит, или ищё куда, пионеры мароженки лижут и пивы пьют.
 Дома взял камеру, фотик по вашему, дай, думаю, в центра сгоняю, мож там чего увижу, а то по ящику один балет пляшут. На велике и погнал с Правды по Горьково. На Пушке перекрыто для машин, ток люди тащютца в центр. У моссовета толпа митингует, из окон флаги машут.
 По столешкам до института «изма», а тама — солдатики, Бэтэры с расчихлёнными пулимётами. Никто никаво ни трогает, ходят кругами, смотрят, как на эскурсиях в зверинце.
 Вокруг Белого дома на набережной пакатался, ни пыли ни драки, ток милицейских на машинах во дворе полно, даже скучно стало и неинтересно в революции участвовать.
Набрал продукта разнова на рынке возле станции, и в лес на паравозе к вечеру вернулся. Через день вернулись в город, на работу нужно было. Я тада в издатильстве работал и в «Медистоне» подрабатывал. Эт на Писцовой, знаешь, там, возле «автомобилиста».
 В 24-й больнице один этаж пластическая хирургия занимала. Дык я там на фотоконтроле шабашил. Багатиньким буратинам там уши к черепушке пригибали, носы разные разгибали, дефкам титьки вшивали, тёткам, наоборот, отрезали, жир откачивали с пузов и из поп, не, не из самих, канечна, из вокруг. Снимал энто безобразие, до и после операций.
 Ну, тык, вот, — пришёл с утра, када в городе уже кака то свистопляска началась, а все операции отменили. Приказ с министерства — все операционные приготовить к наплыву огнестрелов. Пацаны, канечна, хирурги, но в шоках пребывают, эстетику то — знают, как пришивать, а пуль никада не выковыривали. Бинты с ватами из загашников достают, все бегают, спиртом воняет, — от стресов, наверно, обороняютца. Поскучал чуток, фигли тут снимать, и потопал на свободную охоту.
Одел каску, настоящую, а то гдета уже пальба идёт, и на велике погнал. У нас на Правде брони нагнали, войска бродют, в шашки скучают.Все подъезды к ТВ России на Ямских полях перекрыты.

 На Маиковке грохот сзаду начался, танковая колонна с ленинградки пёрла. Едут, себе, никому не мешают.
 Куда т на садовое пошли к трём вокзалам. Так и не понял, откуда они, кантемировская, вродь, с запада должна, в Наро-Фоминске ж база. Все в пыли, с марша, не парад, однако.

Хотел до Калининского, дык, грузовиками и автобусами с тролейбусами перегорожено. Везде бэтэры и уралы армейские, солдат тьма с дивизии жердинскова.Народ полоумный с флагами в разные стороны прётца, и все друг у дружки спрашивают, как на Пресню к дому правительства прорваться.
 Транспорт не ходит, ток лехковушки и милицейские носятца среди толп. Через Плющиху до набережной пробрался, а там, чёт, свободно. У Бородинского моста театр военных действий происходит. Народ на парапетах, на насыпях и столбах с балконами на войнушку в белом доме смотрят.
 А там, ёшкин кот, пальба автоматная, пулемёты долбят, пыль с огнём в окнах. Кто в ково, фиг разберёшь, над головами пули посвистывают, от столбов рикошетят, на радость идиёпнутым ротозеям.
 Ну вас, думаю, в катманду, чё я с полки, штоли упатый, — к рулю пригнулся и через мост кааак рванул. По Кутузовке, танков там ищё не было, и через Фили домой.
 Дома врубаю телек, на одном из кнопок вместо кинов с аеробикой — БиБиСи техническим каналом работает, примой репорт ведут с дома напротив войны.
ЧуднО. В за полтора кило, по примой, кто т с кем то, за каким та хреном воюет, а я у ящика смотрю на это и еду ем.
 Вдруг, глядь, какой та шустрик в каске через мост на велике, ажно чуть еда не выпала на пол. В рот им ноги! Эт же я, во, думаю, попал в прицел, харашо — морды лица под каской не видать и в меня не попали. Пронесло.
 К вечеру, вааще, жуть началась — стрельба не стихает, сирены воют, все каналы захлёбываютца наперебой, кто больше страху нагонит, одни кричат — «на барикады, защитим!», другие вопят — сидеть дома.
 Пошёл с собаком гулять, дай думаю, до телевидения дойду. Свет у них в окнах не горит, ток фонарики мельтешат, двери закрыты. Из железных ворот мужик в каске и бронике с калашом рукой мне машет, парень, грит, ты там на правде и вокруг никаких грузовиков с людями не видел? Дай, говарю, пестик, мы с мухтарой в разведку сгоняем. Обидился чёта, захлопнул ворота.
 Среди ночи, прям под балконом, — сирены, с макаров палят, с калаша одиночными.
 Три ментовоза копейку зажали на газон и матерятся на всю правду, типа, мордом вниз и ни дрыгатца.
 В Правде то я по ночам работал, до 4-х, там, до 5-ти, дык, до шести не выпускали домой, — комендатский час, ети ево. Вот така, вот, эпидерсия в столице приключилась.
 Чево понтились, зачем стреляли, автобусов и стёкол токо понабили. Чё им — пенсий государевых, трибун и спецпайков с дачами мало, штоли?
 А дом, вскоре, снова в Белый превратился из обгорело чёрнова, турецких шабашников нагнали для ремонту. Нашим то — некада, по революциям шляютца, или гвоздь со стройки тащют и пивом запивают.

           КАК ПЕТРОВИЧ НЕ БЫЛ НОРМАЛЬНЫМ     КОМСОМОЛЬЦЕМ.
— Петрович, а ты комсомольцем был?
— Ну, ёпть! Как не быть. Все тада в ней были. Всех, поголовно, посля 7-го класса вступали. Ну, мож, окромя баптистов, каких. У нас на всю школу был один, и галстук не носил в пионерчестве, и 2 копейки не платил патом на содержание ЦеКи. А в билет штампик ишо ставили — «уплачено ВЛКСМ». Эт так называлась организация, всесоюзный ленинский комунистичецкий союз молодёжи. Мы, правда, по другому переводили, шутейно — возьми лапату капай сибе магилу.
 А, ваще т, нормально было, собрания, там, всякие, на бюре разбирали за двойки, иль када за школой поймают с курёхой.
 Ну, как разбирали, не позаправдешному, канешно, но штоб похоже было на старшаков-партийцев.
 Откуда, откуда, — оттуда и знаю, што меня т, в основном и разбирали на запчасти, то на педсовете, то на бюре. За што, за што, нравилось им, наверно, с умным людём погаварить.
 Мы тада интересно жили, книжки, там, миталалом, в зарницу играли, эт, как войнушка, токо децкая, флаг, там, у вражесково штаба украсть, пароль спросить у языка.
 Вот за пленнова этова, не, ну а чё он, тоисть она — пароль не гаварила и где знамя.
 За эстрадой в парке культуры имени и отдыха мы с Вовчиком пытошную устроили. Пацаны шлындали по кустам и пленных к нам волокли. Руки им альминивой проволкой к забору и допрос крапивой. Пацаны та — не очень тайны выдавали, терпели, в пионеров героев играли. Не гваздями ж жариными в их тыкать, чё мы — карлы с гансами каки.
 А к рыжей этой с канапушками спецдопрос приминили. Платье задрали и на галаве узлом с руками повязали. Ревела чёта, причитала, но тайну не выдавала. Тада мы ей стали пузо под мышками и под кошками соломинками щикатать. Не выдержала наших пыток, сдала сквозь слёзы.
 Ваще, када им погон срывали — все должны были тайну гаварить, такой уговор был. И чё, мы виноваты, што они нарушали?
 А в учитильской я им так и сказал — на вайне любые методы можно делать, потому как ни до игр тама будет.
 Вовчику эта подсолнуха рыжая, патом, ответку замастырила. На физре, када ево к перикладине физручка падвесила, — подскачила и трикошки с трусами до кедов сдёрнула. Вовчик как жаба выпучился, дефки рты и глаза паразивали, физручка арёт, — ты чё сделала, верни взад. А она — стоит и смотрит, патом закричала на всех — чё уставились, схватила Вовку за марковку — типа, прикрыла ево от всех, и стала одевать плачущева с закрытыми глазами Вована. Чё он иё не пнул, не знаю, спрыгну бы и попинал.
 Дык, у них, там, потом любовь к марковь начилась, а после школы она обжинилась на нём, он же тож чуток рыжим был, или овощи любила.
 Патом, однажды раз, на дискатеке в школе фуфырь 07 на пять чиловек с пацанами раздавили. Дык, унюхали и выгнали нафиг. А нам уже фсё до лампачки, пашли на рынок. Там уже и нет никово, и темно, ток бочка стоит, днём из ней квас прадают. Щас то — закрыта замком, ни подлесть, ни папить. Ну, падняли опору и пакатили. Долго катили, устали, уже даже скучно сделалось. Тут чёта бобик милицейский замигал и сиренить начил. Ну, мы в разны стороны и огородами, огородами па домам. Один ток не ушёл, он всех и сдал.
 В клешах все, тада, друг перед другом понтавались. Штаны такие, в каленке 22 сантиметра, а снизу, аж, 26 или, там, — 28. В ательях шили на заказ. А, как кто себе забацывал 30 или даж 32 снизу, ваще, кароль. И мог смело гнобить всех, типа, — эй вы, в дудочках…
 ЦыпОчками разными украшали, молниями по низу. Патом ищё столбы шили, эт када самое уское место в бедре, а к низу расширшивались.
 Ганяли, правда, за это, в школу, там, не впускали, бывало. И за битлы жутко цыплялись. Волосья все пацаны отращивали, как у битлов. Ансамбаль был такой путёвый и шизгара тоже. Мы их по ночам по голосу из Америки лавили и по радио, када после полуночи перидачи кончались. Втыкали наушники в радиоразетку и слушали чё нормальные пацаны ганяют.
 С историчкой, цапался. Не, ну, ежели ты русская — то и гавари по русски. А то она — «втарой съезд РЭСЭДЭРЭПЭ…». Ну, я раз поправил, — ЭРЭСДЭЭРПЭ, велела не мешать. Она снова, нильзя, гаварю, так гаварить, ниправильно эта. Выгнала, чёта. Абидилась, штоли.
 С физикой, вааще, умора. Спрасили, што такое ток в проводах. В книжках то написано — движение электронов, бред, кароче, сивой кабылы в лунную ночь.
Ну, я та им рассказал, как оно на самом деле. Не могут они со скоростью света бегать по проводкам. Вот прикинь, ежели по экватору кабель намотать, — то за секунду он должён 7—8 раз оббежать землю. Раплавитца и испаритца твой кабель мгновенно, как все они ламанутца. А ток эт передача взаимодействия, а не движение. Дословна, мож, как и не так, но суть правильна. Дык, вопили и орали в учительской, велели читать при них этот параграф про ток. Не стал. Ток физичка, чёт не очень, молчала. Пазавите, гаварю, каково нибыть профессора из универа, как он скажет — так и буду малчать и по учебнику. Поарали про ПТУ, эт такие училища были, куда после восьмова всех троешников и двоешников выгоняли, и всё заглохло само собой. Наверна профессор им по телфону рассказал про ток. А дэтэкторноый приёмник хоть щас тибе нарисую и собиру, нравилась физика.

 Англичанку, ищё в 5-ом классе не мог запомнить, всё время Карлой называл, а она — Клара Абрамовна. Чё я виноват, што имя у ней такое мудрёное. На педсовете шепелявила — я, мол, спецом каверкаю. А сама та, картавила и чёрт иё знает, какой изык нам учила.
 А, аднажды, давно ищё, када был малинький, на арифметике, кажись, училка верищала — палачки, мол, должны быть попиндикулярны. Ну, абидна, стало, и сказал ей идти руский учить сначала и нам паказывать патом. Всей учитильской кричали — где мая совисть и с таким повидением в дворники ни бирут, ток в тюрьму.
 Накаркали, птицы вещуны ачкастые.
 За литру, ваапче, в РОНО вызывали, заучу и директору с классной навтыкали. Мне, тык, просто, сказали — пасадим! А чиво я сделал то? Падумаишь сочинение написал не по ихниму. Там тема была — «кем я хочу стать». Написал им, кем ни хочу. Всиво то пару предложений: «Чтоб не обманывать людей — никада не буду журналистом. Чтоб не обманывать детей — никада не буду учителем».

 После школы, помню, путёвки в райкоме торжественна вручили, комсамольские, на БАМ. Железку, такую, гдет возле Байкала строили. Транссиб то возле границы с китаёзами, а мы тада, чёт, ни очинь с ыми, вот и порешила партия подальше от греха дорогу. Комсамольской и стройкай века обазвали.
 Кароче, на вакзале оркестор с музыкой, там, марши всякие, дядьки толстые с трибуны громка руками призывают.
 Два дня ехали, кармили, правда, бесплатно, эт да, как и обещали.
А там, — чёта, сарайка-вакзал, типа, и музыку никто не встричает. А лето было, гризища по калено, по доскам там ходют, и комарей, што тех китайцев в манголии. Домишки деревенские, но всё больше — бараки, с десяток, и склады, склады кругом. Куда идти, чево строить, ни черта не понятна. Начальник станции — некада ему, матерьял разгружать надо и пути освобождать, поезда туда-сюда прибывают. Ищите, гаварит, страительные власти и комсамольские. Харашо, какойта пьяный тракторщик подсказал искать барак с флагом. Дотопали, а там таки же — пасланики комсамола, ранее прибыли. Их 100 человек и нас 50, дык, как родных встретили — водки дали и всё рассказали.
 Кароче, — лес валят и карчуют зэки, дырки в скалах рвут ваенные. Насыпи с отсыпками и падушками стройбатавцы окучивают. Всё чё надо подвозят мужики гражданские на «Магирусах», «Татрах» и бульдозерах мериканских, ну, эт каторые капейку зашибить и на жигули заработать приехали. А уж саму железку мостопоезд кладёт и сам по ей едит, там ваще оди жэдэшники.
 У зэков и ваенных палевые кухи кормят, в мостопоезде вагон столовая для водителей. В посёлке, правда, магазин есть, там всё чё хошь, были б деньги. Сортир за бараком на десить дырок, спать на полу, мыться в бочке под навесом.
И наш брат — комсамолец, здесь нахрен никому не нужен. Начальство гдета на перегоне или на мостопоезде, фиг ево знает. Власть с райкомом кудат на пикет укатили, третий день нету. Вопчем, они, кто раньше нас приехали, больше палавины сёдня ночью на нашем поезде обратно, настроились досыта. Наши тоже многие засабирались.
 Мы с пацанами неделю продержались, пока деньги из дома были. Тушонка, там, консерва разная, фрукты с водкой. А власти, как появились, спрасили — чё умеем и какие спецальности, пакачали галавой и свалили снова.
Вот так та вот и закончилась юность наша комсамольская. Патом, правда, говарят, всё устаканилось, стройотряды из студентов канавы капали и посёлки строили, жисть наладилась, а тада т, с нами, вся эта буза ток начиналась. Вернулись, кто куда, я лично, на завод и в тятр, патом, пашол служить. Но об этом, в другой раз раскажу, а к призывам сверху, с тех пор, — ну их нафиг.

                КАК ПЕТРОВИЧ В ТЕАТРЕ НЕ РАБОТАЛ.
— Петрович, ты как-то грозился поведать, что в театре работал, расскажи, — что почём, как попал.
— Ну, ёпть, отращивай ус и мотай на ево. Не работал, а служил! Дык ить, в тятрах служат, а не то, што ваша гопота егэшная думает. Кому — кому, бох там у них есть, Мельпоменом зовётца. Я т сам не видал ни разу, но все почитают, кабудто секстанты какие.
 Да и мне не пофиг было, маладой, жадный до новаво, об искуство потрогатца сегда тинуло.
 И чо сразу — попал? Попадают пальцом в по… или, там, артиски на главные роли и в кино, через по… сам знаешь што. Вопчим, объяву в газетке увидел — «ТЮЗу, требуетца радист».Што, думаю, за триодный мост, такой, байда кака-то, эт где тятр и где радио?
 А тады эта у нас с пацанами в пачёте было, на станции юных техников, эт не метро, в радиоклубе по вичирам паяли сякие приблуды, усилки, там, приёмники передачики для моделистов. Дитальки, само собой, подтыривали, дома патом магнитофон сабирал на двух лампах, 6Ф3П назывались.
 Кароче, ну иё, думаю, в задний выхлоп, работу на радиозаводе, тем паче, што радио рядом не валялось. Токарем в механическом калёсики с шаёбачками и валики с роликами точил, каторы патом кудат в лакатары или ишо каки электронны ящики запихивали. Завод — та ищо песня, какнибуть раскажу.
 А чо, думаю, не пойти, раз через газету завут. Морзянку повторил пару раз, чистоты связи ваенных и прочих эрофлотов с любитилями, и пришол.
 Ни савсем то, што я думал, но гараздо гараздей оказалось. Радист в тятре эт не шпион шифрофки в центер отбивающий. Эта чиловек такой, за музыку отвичающий. Фанаграмму гатовить, на рипитициях её включать и на спектаклях по партитуре, эт така падскаска, где када чиво пускать. Там Заиц был главный, Толик, дык, адин не справлялся, вот миня и взяли.
 Пот паталком за задней стенкой зала была наша халабуда. Глухая камнатуха обитая паралоном, где писали фанеру и спиктакли отмичали с песнюками матными, винишком и прочими безобразиями с дефками. Кладовка с разными кабелями, километрами шестой плёнки, эт тип такой, кто старый должен помнить, микрофонами и прочим радиобарахлишком. Ну и сам радиопост. Там три агромных магнитофона, как камоды, МЭЗы назывались, микшерный пульт для включения чего угодно и ведения спектакля, камутатор через каторый можно было любой динамик или микрофон задействавать.
А динамикоф, тада калонки так называли, было ни счесть. За задником, на обеих порталах, эт боковые выходы на сцену, на колосниках — поднимающих свет и прочие декорации, по стенам зала, по задней стенке и в фойе с гримёрками. Када идёт спиктакаль — во всех служебных помещениях идёт трансляция тово, што на сцене. На сцене перед рампой люки для подключки чиво угодна. И всем энтим моно управлять с пульта в нашем скворешнике.

 К запаху уксуса быстро привык, клей для плёнки был на ево основе. Эт тибе не на компе фанерку строить, сё время чёнить резали и клеили. Гатовую фанеру берегли строго, перед спиктаклем прогоняли туда-сюда, вдруг где обрыв. Дублирывали иё на переносные маги, «Тембр» и «Комета» у нас были.
 С ыми в репетиционный зал ходили и на выездные спиктакли ездили, гастролями называютца. К ним ищо усилок добавляли, УМ-50 назывался, он на двух огроменных лампищах работал и к ему моно было втыкнуть маг с микрофоном и калоночку переносную, патом такие С-90 обозвали. Эт для фонограммы, актёры и так голосищи имели.
 На следующий день, как взяли, Толик повёл на репетицию. Там дефчонки маладые, и прочие артисты, тятр то юново зрителя, вот и в труппе одни не старые. Как миня увидели, — накинулись — Зайчик, ково ты нам привёл, ой какой мальчик, а он цыловаца умеет, а можно иво по попке пагладить? Во, думаю, попал в адский портал, какойта древнючий рим с садом и гомором.
 Цыц, — арёт Толик, хоть пазнакомтись сначала, и кто тронит — 220 в …опу замастырю! Ой, Заинька, замастырь, а то токо обещаешь. Дааа, нравы уних там ищё те, ни для ушей настаящих камсамольцев преданных делу па… ну, ты понял.
 Патихоньку паабтёрся, перезнакомился со всеми, сам начал спиктакли вести. Эт было самое сложное и интересное. Помреж, у нево пульт за кулисами, ведёт спектакаль и командует машинистами сцены, актёрами, сменой декораций, светом и музыкой.
 Опрашивает всех по трансляции о готовности и через 6—7 минут после времени начала даёт команду — «актёры на первую сцену, свет, музыка, — поехали…»
Эт традиция такая, негласная, — начинать ни вовремя, ну, вдруг кто припоздает, или там в темноте будет шараёбитца по залу. Ток када с райкома иль гаркома власть припиралась на культуру пасматреть, тагда да, вовремя начинали.
 У меня в партитуре расписано — по какой реплике, какой маг, на какие динамики и как громко. Фанера на двух или трёх магах сразу, к примеру, там, дождь фоном из левого портала, тихая музыка из приёмника на сцене и ветер в зале подвывает. Сичас это 3D surround называют, а мы т тада и не знали.
 Утром репетиции, днём с режисёром подбираем фанеру, расписываем посекундно, а вечером спиктакли. После — смывали грим и приходили к нам чайку попить, поболтать, песни попеть под гитару, битлов послушать. Я даж домой частенько не ездил, там и ночевал. Чаще других у нас зависала заводная Мина. Да не, сам ты бонба, Мина Вал иё звали. Красивая, такая, глазастая. Не бойся, говорила, я тебя в обиду не дам, я не такая, как они, сама тибя научу всему, подмигивала и весело хохотала. Типа, взила надо мной шефство.
 В тятре иё подзуживали — Мина, пойдём в гримёрку на примерку или в закулисы. Она злилиась и посылала всех, я, говорит, девочка и горжусь энтим, а кто не верит — пайдём дакажу, ток патом атрежу жинилку. Жилающих не было чёта. Она же миня с Толиком предупреждала сё время, штоб не ходил к художникам один. Хорошо — пердупредили, а то они уже подкатывали пару раз, чийку, там, папить, пакурить. Они, кароче, как гаварил Никитос — педер… ну, ты понял. А так то ничё, нормальные, как все, ток штаны в обтяжку на жопе и расклешонные, да батинки на платформе. Народ, вопчим, весёлый.

 Однажды раз на служебном входе афишка висела про спиктакаль «Мэри Поппинс». Дык, эти маляры цветные акуратнинько букавки подрисовали, и получилась — К мэри В попинс. Сначала т никто низаметил, прабигают мимо и пофиг на афишку. Три дня висело пока коалыч не прочёл по слогам. Эт директор был такой, коалычем звали за манеру гаварить и двигатца. Патом им и вставили фитиля под хвост, ищо обидились, наверно патаму што не по настоящему.
 А с артистом одним, Звоновым, ваще эпидерсия вышла. Он к какомута децкому спиктаклю музыку подбирал, ну, иво и вставили в афишу, типа, там, музыкальное афармление — М. Д. Звонов. Дык энти фиолетовые замастырили натуральную диверсию — приписали букавки и палучилось — Мудо Звонов. Кабудто имя такое. Харашо он не успел увидить, сняли быренько, а тоб растроился, наверно. Щас то уж, пади, заслужыный какойнибуть.
 Была там у нас помреж Ленка, нормальная такая, ток красивая шибка. К ней все клинья подбивали. Она сё время ходила в кофточке с вырезом, лапша называлась, моднючая штука в то время.
 Нужен был такой типаж и иё ввели в спиктакаль про маладёжь. Быстро влилась, толковая была, ток на рипитицыях не хотела раздеваца. Там сцена была, када гираиня, типа, под дождь выскочила ночью из дома. На гиниральном прогоне, эта в день премьеры, ток днём, иё голую в одной длинной рубаха за кулисами обливали водой и она выходила на авансцену. Свет был притоплен, типа, ночь, но сё равно вся просвечивала и всё видно. Дык, мужики ажно ни дышали, пялились. А в других сценах она в своей лапше, из под каторой реж велел лифтик снять, калыхала персиками весь спиктакаль. Этта была штото! Успех был грандиозный, после представления слух пашёл и народ валил гуртом кажный вечер. Видиками тады ишо и не пахло вот все и таращились.
 Актёры были мировецкие — Анохина, Трошкеев, жена Гены, не помню фамилию, Звонов, Мина. Чё угодно могли изабразить.
 Однажды раз Гена, эт режисёр, за то што матиряца в реп зале — заставил Юрика, Трошкеева орган паказать. Ну, типа, этюд. Дык тот, ни раздумывая, без идинова слова мимикой и жестом сыграл ево, орган, в процессе от начала до канца. Дефки валялись по полу, за животы держались, ржали все до слёз.
 А ищё он какта раз спиктакаль спасал. Ни пришол главный гирой, толь проспал, или запил гдет, фиг ево знает, бывает такое иногда с актёрами. Третий звонок, ведущая Ленка икру мечет, — где актёр?! Десить минут, питнацыть, — нету ево, мабильникоф не было тагда, куда званить, где искать. Народ в зале уже подшумливает, я фончиком нейтральну музычку в зал пустил.
 Вопчим, выручай, гаварят, Юрок, больше некому, сунули в зубы распичатку с ролью и выпнули на сцену. И чо вы думаите? Вложил он бумаги в журнал аганёк и так с ним и отыграл, почитывая. Никто в зале и не понял, што человек с листа, в глаза ни видя ни разу, заставляит их сопириживать и сочуствавать. Начальству не стали дакладать, благо никово не было. И пьянинькие частенька играли, да так вдохнавеннинько, што все васхищались.
 Толик какта раз взял миня на ночную репетицию. Чудные дела, там, под покровом ночи Мельпомена творила. Разные небольшие этюды, сценки и танцы ставили. Ток голышом. Днём народу в тятре полно, а ночью — свет, музыка, пару актёроф да реж. Раскрипащаца так заставлял.
 Кусочки из спиктаклей, где на пляже атдыхают — без купальникоф, про западный конкурс красоты, где дефки строем с номерками голышом и прочие. Помнишь, как в «Спартаке» к нему рабыня пришла — Валерия, тож се раздетые были. Танцы с раздиванием красивые. Патом дефчонки маладые чириз это и роли харошие палучали.
 Но, ваще та, эт сё для партейных шишек было из гороцкова начальства. Ани сидели в тёмном зале и винишко попивали, их не видна, тока сцена освещена. Эта патом уж видики паявились и этова добра на любом углу можна было, а в то время т тока так, подпольно. Щас та уже можна гаварить, тагда б быстро за вымя взяли.
 А каки песни по вечерам у нас в студии пели! Голоса у всех паставленные, на гитарах умели все бринчать. Семёныч, вопчем, отдыхал, хатя и ево пастаянно ганяли.
 Народ талковый был, ни то што нонешные, сами стихи писали, про генсека и палитику, про юмор обо всём и любофь, канешно. Классиков разных переделывали, Пушкина, там, с матюками, по Блоку, ваще, почти оперу сочинили — «Двенацыть девок». Хоть и были, почти все, камсамольцами — куралесили аж дым стоял!
 Кагда ставили «Время — вперёд!» — задействавали всех, кастюмеров, рабочих сцены, настолька грандиозное было зрелище. На сцене огромная стройка, краны чёта поднимают туда-сюда, сверху вада струитца, настаящия сварка на всех уровнях. На авансцене актёры играют, сзади по лесам рабатяги ползают, типа, стройка. И сё это под музыку Свиридова, — красотень! Сложнейшая пастановка. Даже в антракте пилили, строгали, орали «вира с майной». Зрителя не могли панять — бежать уже в буфет или ищо спиктакаль идёт. В адном месте даж «deep purple» звучало, я им предложил вставить. После премьеры грамоты, звания, статьи в газетах всех хвалили.

 Мина с Толиком сдали меня главному. Им в одну пастановку нужен был ударник, а я поигрывал с пацанами в любитильском ВИА. Из музкомедии и драмы притащили ненужные им барабаны и дали попробавать. Так и попал на сцену.
 Слов не было, весь спектакаль сидел на заднем фоне и стучал негромко, иногда усиливая.Пил чай на ходу, закуривал, Мина научила. Неабычный, такой, авангард, для маладёжи получился. Патом и по настаящему роль дали, в «Наследниках Рабурдена» по Золя, маладова плимяника играл. На рипитицыях ничо так, а перед первым выходом подтряхивало. Дык Ленка с Миной рюмаху велели хлопнуть. Нармально прошло, после дебюта дефки затискали и запаздравляли пацылуями…
— Петрович, ты чего, плачешь?
— Да ни, так, взгруснулось чёта. Через много лет патом приходил простым зрителем, вот там серчишко и щемило. Ходил, трогал стены, воздух там какойта особливый, при входе в зал, ваще, мурашками обделался. А как пошёл темнитель и началось действо, тут Мельпомена миня и достала — слезой прошибла… тятр эт веть не татушка, ни вытравишь, эт навсегда.


              КАК ПЕТРОВИЧ В БЛОКАДЕ НЕ БЫЛ, А ТАНК УГНАЛ.
— Петрович, ты про блокаду, наверное, слышал, знаешь? Расскаж.
— Ну, дык, ить, не ток слышал, участие в ей участвовал.
— Да ты гонишь! Где она, блокада, а где ты с твоими годами, в пелёнках что-ли?
— Метлу та сваю контралирывай, и мозгу тваю, еге-геями стукнутую, включай, када за умнова сойтить хош.
 Про ту блокаду все слыхали и в букварях прохадили. Слыхать та — эт одно, а вот знать, как оно всамделе — никто вам и не параскажет уже. Больна страшна ана, правдушка та.
 Вот чё, за три года до Волги допятились и взад уже попёрли, а каки та писят вёрст не могли штурмануть? Да ни в жисть не паверю. Чёт тут не то. Кто т, нафиг, брать не захотел город, а ктот блакаду сымать не спешил. Ну, эт так нам пишут и расказы расказывают.
 А вот нафига было детишков на юг навстречу фронту вакуировать, а патом взат в питер 150 тыщ ворочать? Чё, нильзя было в восточную сторону? А абстрелы дароги жизни, да два полка стратегичных бомберов из резерва ставки все энти артилерии германские за один вылет бы… на хрен ими берлин бамбить, када здесь нужнее?
 Всё, и ни приставай боле, а то такова расскажу, шо патом и спать не смогу. А мая блакада эта фильм, слыхал поди? В 73-м и 74-м годе сымали под питером. Режисёром там Ершов был, уж не помню имени, хароший был дядька, ток орал на всех. И генерал Федюнинский камандовал войсками приданными и кансультиравал.
 А я в то время в сержанской школе под Тосной был инструктором. Ну, меня и взяли танки перед камерой водить. Тама в крупных планах сымали ИСЫ третьи, враньё, канешно, не было их ишо в 41-м. Ну, фанерками, там, разными красками маскиравали, но панимающие та люди разбираются и отличат. Да мне пофиг, сказана проехать тут и свернуть туда — я и еду.

 Ну, однажды раз, как абычна, с утреца, все носятся по плащадке, разметки рисуют — эт где кому стоять и куда бежать-падать, кабели, там разные тянут, акопы прихорашивают, зрывчатку закладывают, в общем — муравейник под руководством помрежей и прочей шушеры околокиношной.
 Дым, лампы, мат, коньсультант со сваими палковниками чаем с бодунища отпаиваетца. Кино, брат, эт похлеще войны будет. Папробуй весь энтот калхоз настроить и запустить синхронно.
 А доснять та нужно была небольшую сценку с прибытием танков с кировского на подмогу. Ну, кое-как, всех расставили, всё заридили, лишних послали из кадра. Первый дубель репетиционный начали прогонять, эт без взрывов и дыма, ток с людями и техникой. И тут чёта всё забуксовало. Должен был танк в кадр заехать, ан нет ево.
 Матюгальники орут, помы и замы в разные стороны носятся, генерал рассказывает полковникам, что он с ыми и с мамой сделает, громка так. Те в рации орут, обещают каво та оглоблей изнасиловать. В обчем, — нормальные армейские будни.
 А делов та всего — бензовоз с вечера горючку не привёз, а консультанты не проверили, расслаблялись уже опосля съёмок. Ну, мы там с пацанами полазили по парку техники и по бочкам с канистрами, — нету, на доннышке плещется в бочке у заправочной. Завести хватит…
 Режиссёр в прединфарктном, администратор про убытки орёт, военные в ступоре бледном, какой нафиг бензовоз с базы, — воскресенье у всех. До обкома или цека дойдёт — прощай погоны.
 «Приехали!» — как говорил Гагарин. Эт до понедельника вечера всем загорать, а кормить, а командировачные! Гражданских 500 голов, да пехоты с техникой батальон. «Где деньги, Зин?»
 Почесал я репу, над думаю, спасать ситуёвину. Пошёл в штабную палатку, к большим, разрешите, грю, обратиться? Тебет чего, сержант? Могу попробовать исправить. У них аж глаза враз ожили и прослезились.
 Тут, говорю, в 5-ти верстах городок и учебный полк. А в закрытом парке на стоянке разная техника новая прибывает, её там готовят и по частям потом. Зёма там у меня служит, пересекались. Дык, он сказывал, што у них и ИСы, и писят пятые на ходу есть.
— Да как ты у них возьмёшь, — кричат, пока согласуем с округом, пока приказ… А не надо, говорю им, приказов, я и без них танк добуду, — угоню.
 Ты чо, перегрелся, военный, кричат, обзывают разными чистями тела и глаголами, и всё в таком роде. А чо, говорю, товарищ генерал, заодно и часть проверим, как службу несут-охраняют.
 Заинтересовались, вроде бы, чёт шепчутся.
— Ну, сержант, — а давай! Сможешь — в отпуск поедешь. Ток, вы, гаварю, отмажьте меня, ежель чево. Не боись, давай, время дорого! Ну, а заборчик, там какой или ворота погну? Разнеси хоть всю часть, но танк добудь, но тока без жертв!
 Прихватил я шлемак, прыгнул на «Урал» с коляской, на нём за «горючим» для больших гоняли, и с пылевым шлейфом понёсся по грунтовке.
 Подкатил неспеша, на КПП тишина, черпак (эт такой салдат молодой) с повязкой и штыком кимарит в тенёчке. — Почту, штоли, привез?
— Да нее, до земели, повидаться.
— Да иди, курнуть есть?
 Отдал пол пачки примы и пошёл неспеша. Обошёл казарму, спортгородок и прямиком к тех. парку. Кругом расслабуха, мяч пинают, на травке за воротами балдеют, — выходной вобщем.
 Часового нигде не видать, заныкался куда-то в тенёк. Вторые ворота слегонца приоткрыты, лишь бы внутри никово не было б. Вроде тихо, за рем зоной 62-ые и 55-ые, за ними пара «щук» — ИСов третьих.
 Разблокировал воротины аккуратненько, без шума, осмотрел машину кругом, вроде в порядке. Через командирский люк забрался в башню, боезапаса нет, налегке покатим.
На месте механика снял перископ с крышки люка, разблокировал и сдвинул, застопорил его, подогнал седушку повыше. С солярой нормалёк, основные полные, банки не разряжены и воздух набит. Гоняет их, похоже, помпотех, в строю родненький. Натянул шлемофон и нажал кнопку МЗН, масло в систему накачать. Зажужжал насос, догнал до 2-х давление и нажал стартёр. Нутром почувствовал, как дунул первый выхлоп и 12 цилиндров закрутили коленвал.
 Щас услышат, шухер начнётца, ну ладно — погнали. Воткнул первую пониженную и лёгким рывочком тронул с места. Ствол упёрся в ворота и распахнул их, чуть не свалив часового, который чёта там кричал и махал руками. Развернул влево и погнал на КПП. Навстречу дежурный чешит, пестиком машит. Да хрен вам, резко вправо и в бетонный забор, довернул ищо, штоб не в плиту, а в столб, а то обломками по башке попадёт.
 И 520 моих лошадок даже не заметили этого, как картонку развалили, ток пыли мне в рожу и в люк навалило. Топлю 4-ю повышенную, режу повороты, 30-ку с лишним выжимаю, красота! Минут за 10, думаю, долечу, ежель эти не очухаютца, да нет, — навряд ли. Пока караул поднимут, пока в шишиги и бобики погрузятся, — должен успеть.
 Метров за 500 до кинолагеря стал вилять, штоб пылевая завеса погуще, ежели догоняют. Мим штабной палатки сразу к съёмошной покатил. Все бегают, суету наводят — готовятца, вопщем.
 Пока мне помреж план движения рисовал, — успел заметить, как у штаба генерал начальника караула в хвост и в гриву… Дааа, головы в этом полку и погоны, думаю, полетели.
 А эпизод успешно отсняли за пару часиков, жаль морда лица моя не попала в камеру. Машину после передал успешно ощипанным караульному капитану, помпотеху и комполка, которые прилетели на шухер.
В отпуск не поехал, а нафиг, через два месяца дембель. Вот така вот ржава кочерыжка приключилась со мной на «Блокаде», а ты гаваришь — не участвовал!


                КАК ПЕТРОВИЧ ПРИВИВКУ НЕ ОСУЖДАЛ.
— Петрович, ты прививку сделал?
— Ну, ёпть…
— Ты по русски скажи, а то всё «дыками» своими и ёптями, фиг тебя поймёшь.
— Ну, дык, веть, анож ниверсально — мы завсегда на любу закавыку и на радость тож, от души энти слова пускам. Ну, как на рыбалочке соннышко стающее матерочком не поприветить? Ты ж, понимашь? А «гутентакам» с «майготами» и панимать не хрен, не умеют по скудости умишка радоваца, вот и пусь хаудую дуют друг дружке в ухи.
— С темы то не съезжай, укололся?
— Я те так скажу — она вить у нас необизательная, хатя, почти штож обизательная, и главный сказал — добровольная, а отказатца нильзя, а вроде и можно, но могут и от работы подвинуть и вольную дать, по статье, хатя закона такова нету, но навродь разрешили отказников в шею пинками, а патома завернули в зад и запретили, но этим по фигу — сверьху слово рукавадящее прилетело, хоть главный и не в курсах поди.
 Я ни врач, канешно, мы из стада, а вот сами то аленеводы и учёные всякие умные — как на разных изыках чещут, и у кажного свая правда и панимание ситуёвины. Кака прививацыя, от чиво, што лучшее и от какова штампа нужнее и скока антителов для кажного?
 Ты в метре был? Друг у дружки на головах и чуть не цылуютца, а морды масками ток при входе маскируют, а варешки вааще ни у ково не видать. В театры нильзя, в зверинцы тож, а киношки и на митинги — пожалте, спаёмте, граждане, и спляшем наш гимн, единому и невме… несменяемому — слава. Кружки и сектцыи пазакрывали, а на спортпразник, типа добровольно, согнали в парк Дружбы на Речном немеряны тыщи народу.
 Они говорят — завивайтесь и не будет вам болячки этой, ну, мож патом, када нить, но не оч тяжело, хатя штамп та уже другой, знач, как на ромашке — павизёт али нет, так шо клеточный мунитет вас спасёт, ежель раньше болели или призавивались, но эт не на 100 процентов, хатя с антителами все, кажись, вот паэтому и неабизательная прививацыя, хатя и обизательная.
 Перипрививаца Спутником нежелательно, хатя можно, но не нужно, вить он же на два года обороняет, хатя через пол-года антителов совсем мало, хатя есть, но от новово штампа уже не работают, хатя могут и помочь ежель перепривица, но эт вилами на воде…
 У нас скока лабараториев стока и зельев наварили штоб всем вкалывать. И в саривнование играют — от вашева, кричат умерло 600 за месиц, а от нашева всево 550.
 Баб Маня, вон, из деревни раньше за грибами хадила штоб на станции продавать, а теперь они за ей ходют, дык теперь вакцину варит в чугунках и каров апрыскивает. Дед же ейный, как гнал так и гонит, ток название сменил — ковидон.
 Из Индии штамп налетел и накрыл всех привитых и завитых, хатя третьей волны нету и в стране уже улучшилось, но за счёт Масквы ухудшилось, отседа и тащют по всей стране, зато дают кэшбек ежель куды поедешь дуристом.
 Сталица то вить — хаб, паэтому завивайтесь, шоб маски снять, хатя всё равно носить надо, но не очень обизательно, хотя и предписано. Контроль ужесточат, но не очень, как сверху велели, но эт фигня для наших, носите как и ранее — на подбородке. Локдауна для лох даунов не будет, не смотря на аховую ситуёвину, поэтому, наверно — будет, главное на лавку в парке ни — ни, ток в Турцию, на митинг и вааще куда хош.
 Раньше пели што 60% коллективново мунитета спасут мир и нас зачумлённых ковидкой, щас перестали, было уже и не спасло, но тада эт от другово штампа было, потому и не считаетца, а сичас надо снова 60 тока уже от индейского штампа, поэтому — завивайтесь и прививайтесь, хатя зелья от его не было, нет и не будет, так вы уж не обессудьте — колитесь чем дают добровольно, но обизательно.
Тем боле, што в рестораны вас типерь без штрих кодов пущают. А отроков и студиозов и раньше везде пущали, не говорю уж про детишков. А вить эт и есть самые то главные носители ядрёнова оружья. Надысь вон в Крылатском был, дык на каток, ну, знаешь — тама щас больничка, скорые по две штуки за минуту бедолаг подвозят.
 А ты гаваришь прививка, да я т с удовольствием, ток… хотелось бы раз и навсегда, а то — кажные пол-года по новой. А где гарантии, ежель сам гарант масть регулярно меняет. И веть не токо ево несёт, всех нас.
— Петрович, а не боишся, что от гаранта прилетит за такие слова?
А отбаялся уже, и стреляли и садили, да и чё мне там осталось то?
Оссподи, скорей бы уж пронесло. А на ночь я не заговоры читаю и не обереги цалую, а Лександра нашего Сергеича:
Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой…
Что делать нам? и чем помочь?
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Итак, — хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье,
— Быть может… полное Чумы!


                КАК ПЕТРОВИЧ НА ВЫБОРЫ НЕ ХОДИЛ.
— Петрович, айда на выборы.
— Ты чо? Ежель об шпалу уже стукнутый, то я камазом, ищо не перееханый.
— Дисидентствуешь опять, или просто, бухтишь, как обычно?
— Ты, ёпть, не записывай в отрицалово, не смогёшь. Я на за Родину жисть накладу. Эт вы, семочки непроросшие, сваю мериканску мазуленду с патрахами за фуфырик кала каки продадите. А мы нахлибались ваших выборов, чуть не утоп, ети их качерыжкой.
Не, ну, так то — да, раньше со всем нашим; эт светое слово унас было. Правда, ни черта не понимали, чиво там, нафик, выбирать, но празник был всегда у всех.
 Мамка, помню, платочик нарядный, калоши помытые, побреется с папкой, каторый уже с вечера тока закусывает и ни-ни. А утром всем кагалом с соседями по бараку в школу чешем. А там музыка песни поёт, пирожки и пирожинки с газировкой пахнут. Мужики парой-троечкой кружечек по пиву ударно ударяют. Ватэта жись была!

— Ну и чего тебе не нравится, айда долг гражданский отдадим.
— Не, ну, на вас, точняк, кот чихоточный чихнул вирусом бестолковки. Я внутри ентой эпидерсической куфни участие поучаствовал и знаю таперича, как оно выбирается. Да и бабка, царствие ей комунейское, завсегда говорила, што мы никому ничиво и нам никто ничиво в энтой жизни не должён. Токо сами, своим умишком и руками жисть живём. А она умная была, всех геносеков пережила, за что и сидела два раза.
 А миня угораздила нелёхкая в ГэБэУ вляпнутца, эт такая конторка при государстве, досуг разный и поскакушки дитишкам с житилями раёна даёт на халяву.
 Педагогой и, почти тренером тенис в подвале всем желающим давал. Да, овощ ево знает, чиво в подвале. Детишков мало, в основном — пенсия играет, ну и нефик им, сё равно — на свалку скоро.
 А очучиваютца в этих досуговых шарашках все, кому делать нефик, ну и, типа, работают с населением, а им, типа — платят. Деник мало, да и пофик. В зарплатных ведомостях питнацыть — двацыть человек нарисовано, родня и друзья начальства, а работают пять — шесть штук. А чо, зарплатный фонд спускают, дык, чо не попилить. На ремонте можно пару — троечку лимонов откусить.
 Недавно подвал нам ремонтировали, денег перфектура, наконец дала. Без слёз не взглянешь на энто технологичное чудо. Ажно полтора ляма вбухали. Хотя начальство с «Жиличником» в три раза больше на это получили.
 Через месяц посыпался и поплыл ихний ремонт. И всё шито-крыто. Зато управские, комунальники и прочие наши немеряны премии себе рисуют, типа, за освоение и пр. А нам потом пают из ящиков, што денек на пенсии нету.
 Ишо сякие реорганизации затевают, новые структуры создают. Новые рукавадители везде, сверьху до низу. Все сплошняком бымшие спортсмены. О работе с дитями и населением ни бум-бум, но как осваивать и пилить буджет — то первые в очереди. При СССРе и то такова наглова изображения работы, очкавтирательства и умыкания из буджетов не было.
 А мы рядовы молчим в тряпочку и работам. Непыльная, такая, даж приятная рабатёнка.
 Окромя одново момента, эт када митинги и демонстрации празнуют. Особливо, после Крыма стали гонять на изображение поддержки. В 10 собираемся и топчимся до 3-х или 4-х часов, пока начнётца. Патом управские с перфектурскими пересчитают наше стадо и после начала потихоньку сваливаем.
 Понабъют полные улицы и стадионы студёхами, гастерами да дворниками с бухалтерами из жекоф и больничек, а тама уже каментатеры биатлонные в три горла орут слова по бумажке из сверьху. И, кажись, праправнучка Гагарина про какушку паёт.
 Какова — какова? Не космонавта же, Григорий Григорьича, вице — президента русской академии художеств, сумерка ты мозговая.
 И попробуй не пойди, — или заяву на стол, или идёшь. Даже эпидемией в этот день не пахнет, — отменяют. Так и катим чужова, по борту дуплетом в среднию; эта — фамилию чужую взила, тот чужие слова кричит, мы — чужое мнение выражам. Почти всё, как при Лентипупе, дай бох ему рюмаху, там.
 А уж када выбора начинались, — вааще, туши свет брасай гранату. Кароче, — песня сплясанная с выражениями разными непечатными.
 За пол-года начинают всех на учёбу гонять, в каторой мальчики в полуперденчиках учат людёв, которы им в мамки и папки, — ходить по квартирам, чиво говорить и чиво в руки давать, а чиво в ящики пихать. Палиттехнологи какие-то, целыми институтами, говорят, всё это придумывают.
 Бумажков сяких напечатывают по полтонны на брата, шоб мы, как невольники на галерах, с тачками и сумками от подъезда к подъезду по раёну шуровали.
 Патом наступает на всех день предварительных выборов, эт, типа, репетиция, голосуют понарошке, но по взаправдишным больничным, були тени называюца. Дык, накануне нужно всех обойтить, отметить в куче бумажек, составить таблицы — кто «за», кто не оч, кто пойдёт, кто послал. Сверить, подбить по количеству, дописать за тех к кому неохота тащитца втарой раз, отправить всю эту лебеду в управу, та в префектуру, те в штаб… от блин им в ноздри, штоб всёй этой рулевой командатуре днище вышибло жидкой фракцией на коньцерте в честь ледового поё… сорри, побоища.
А с утреца сажают всех, да не, не в бутырку, абзванивать избирателей, типа, — а вы знаете, што сёдня… а вы придёте, а када придёте. И ежель, кто до обеда не проявился в участке — по новой обзванивай, пока не ответит. Так што, граждане товарищи, ежель не хочите нерву пихать в резетку — ищите партизан, пусть линии связи под откос… ну, вы поняли.

 Патом, перед настоящим голосованием, — снова обход по квартирам, уговоры, если сразу не спустили с лесницы, обзвон накануне, ну и утром. Хорошо хоть мобильники всем левые выдают и едой халявной кормят.
 Вот, прикинь — к тебе надысь приходили, улыбались, не забуть, мол, придтить, каки пожелания к конь дидатам и чиво улуччить в раёне и в стране. Хотя и на прошлые пажелания муха ищо не садилась. Патом — вечером звонят — приходите завтра, ждём и всё такое. А утром — не успеешь с горшка вскочить — уже трезвонят, — приходите. А чуть до обеда проколупаишся — снова звонют, качергу им в поддувало! Это ж, какой нормальный им и останетца, штоб вытерпеть все эти приставания. Звереет народишко то, и шлёт по матушке агитатеров и саму процедуру в еротическое путешествие.
 А мы, ГБУшники, обязаны проголосить за того, на кого мяхко намекнули сверху, сделать скрин и прислать в подтверждение отдачи своёго долга. Плюс к этому должны принести трёх чиловек, каторые проголосуют и тоже сделают скрины, а то нам не зачтётца.
 После, за все наши хождения по му… и дутьё в уши, идём в управу за обещанным гонорераром. Дают там мне аж 15 тыщ денек, расписываюсь, а рядом сидит управский хрен с бугра, и будь добёр — 10 тыщ ему отдай, или…
 А бывало ищо — начальник говорит, што на меня, мол, премию выписали от управы, но она не моя, типа, там чёта не стыкуеца и поентому надо отдать какимта Фариде Карловне и Абстулзадомбею Гайковичу, пихать им в рот гарячим пиражком.
 По итогам выборов, ежель не всё провально-грусно, на фоне других раёнов, золотым дожжиком на голову руководителя с парой приближённых обрушиваетца благодарность огроменными тыщами. Они ж организовывали и направляли нас неразумных на высокий паказатель, ну, как их не отметить.
 Перед выборами в списках агитатеров вместе с нами очучиваютца новые фамилии, за каторых мы ихние учаски окучиваем. На них, наверно, и выписывают деньгу, катору отдаём.
 А выборов этих — чуть не кажный год. Сначала главнова, патом — туда, где, мы думаем, что о нас думают, опосля в месные миниципальные. Чо за нафик такой, кто чо делает и зачем они нужны эти командатуры, бургамистры, перфектуры и муницыпы околотошные?
 Народ токо перед выборами и слышит сладкие песни и обещания. Помню, на встрече с одной депутатой спрасил, када школу пастроят, сломатую в прошлом годе. Эта тадепута била себе по грудям и обещала, што через год мой рабёнок пайдёт в новую школу, тока проголосуйте. В читвёртый клас, мы тада ходили. Сичас нам уже диветнацать, и в этом году на пустыре стали каку та комерческу лабуду строить.
 Патаму и дуреем тихохонько, не саабражая, на кто ставить крестик из тех каво предлагают, сильфонный кампенсатор им всем в выхлоп. И мечутца бабульки и другие сознательные друг к дружке и к соседям — «за каво будем, а кто ето».
 А патом аказываетца, што извесный всем в раёне бездельник и жалобщик на всё и всех — Клокашников, набрал больше всех и прашол. Хатя он всех дастал и никто за ниво не хател.
 А между всеми энтими нужными… каму — каму!? — не им же, нам бесталковым. Кароче, буджетники регулярно должны за регистрировы… блин, пока выговариш — сатану вызовиш! Ну, ты понял — на разных сайтах отметитца, ни как бобики на куст, а птичкой. То за сквер новый, то против отдачи детей за кордон, за переменование улицов и площадей, да многа ищо за чо.
 Палиттехнологов много и новую технолажу кажный день из себе выдавливают. И, обязатильна, подтверди и докажи сваю сознатильность и лояльность — пришли скрин сваево добровольнова волеизвлияния. Паказатили растут и паказывают неуклонный рост паказателей по росту сознательности и гражданских совестей у гражданов. О чём и вешают нам лапшу из зомбоящиков.

 Иногда думаю, на кой ляд создали энту систему ГБу-в, наверно штоб паказатели паказывать и прочую активность активничить. А то вить некому будит поддерживать, проивлять и выражать. Неактивен народишко то. А основную работу уж как-нибуть по остатошному принцыпу, переживёт население. Ну, а кто нидоволен — на поселение.
Вот так оно сё раньше и было, дремократические переобува… аброзавания, эт игра такая, нацы анальная забава, шли и всех радывали.
 Сичас та уж, наверна, всё по другому, выбирают по людски, по эликтричиским правадам с кнопками, и плитку, поди, ровно стали накладывать на дорожки, и калбаса стала настоящей — человеческой.
 А я уж, как-нибуть в сторонке у забора пастаю, ни маё, да и здоровьишко не велит на эти акты «стройными рядами».
 Им нужна реакция на призывы, а нам бяззубым — эракция, хатя карандаш ишо не привязываю.
 Просто, хочитца пожить ишо чуток, море патрогать, на горы паглазеть, да за сиську падиржатца. И не приставайте с вашими выборами и распросами. Эти «здрасьти от текущй власти» давно уже были. И прошли. А нам бы — до дивана добраться.

 

                КАК ПЕТРОВИЧ НЕ БЫЛ СПАСАТЕЛЕМ.
 «Я тебя люблю», «Прости», «Помоги» — фразы сакральные и не для ежедневного применения, потому и даются тяжело многим. Проще выразить себя поступком с тем же подтекстом.

— Всех не спасёшь, всем не поможешь, шоб ищё раз, да пошли они в столицу Непала!
— Петрович, ты чего, молишься?
— Нет, блин, празную день спасателя!
— Ну да, 27-го их день был, но ты то здесь причём? Хоть кого то спас разок?
— Да ни, хотя так то да, вродь было — помог пару троечку разов. Вопчим, слушай. Давным в давне, када ищо маленький был… Кто, кто, ни у миня ж, я был. Пошли мы раз с пацанами и дифчёнками из класса на пляж, ну к икзаменам, типа, готовились. Не, ну, можно было и на речку в лесок около дома, да тама, ваще не до энтих глупостей с билетами. Не, ну а чё, они там бис платьеф в трусишках и лифтиках, или майках, которы просвечивают. А мы то чо, не токмо помотреть, но и потрогаца интересна. Кака, там, нафиг, учёба!
 На пляже, чёта тоже, не училось, и полезли купаца. Купались, бесились, и вдруг сматрю — голова чьята, то покажетца над водой, то спрячется. А глазищи вытаращенные, как у рака. Чо, думаю, за карусель, такая, там же уже глыбоко. Подплыл, кароче, глядь — дитё, какое-то, дефчоночье, и, пахоже, тонет.
 Ток руку протянул, оно кааак схватит миня за шею и давай душить. Ничё ни понял, тока чую — на дно иду, а оно на мне висит и дрыгнуца ни даёт. Ах ты ж, думаю, пиявища, и давай иё атрывать от сибя, лупить и извиваца, патопит же, дура, миня с собой вместе. Ноги до дна уже коснулись, и как давай ими молотить в сторону берега. А некада было ждать и думать, задыхиваюсь уже, руками пытаюсь эту осьминожину сбросить, ноги загрибают к берегу, так и ни понял, патом, как саабразилось — в какой стороне берег.
 Вопчим, подпрыгнул мордом из воды, глотнул свеженьково, и, уже полегче стало. Вылажу, а эта висит кулём и ни дышит. Тут кака та тётька налетела, давай арать — ты чо, гад, с ребёнкой сделал, милицыя! Мамка, наверно. Народ обступил, не ори, говорят, он спас иё, сматреть за дитёй надо.
 На каленку иё животом палажил, давлю, голову за волосы вниз. Вода из рота полилась, задёргалась, затрислась и закашлилась. Очухиваетца, вроде, не успела шибка много наглатаца. Глаза у ниё бешеные, трисётца, дайте, говорю, палатенце, укутайте и тащите в медпункт. Бальшая аказалась дифчонка, лет 8 или 10, правда, в синиках вся, похоже, эт я иё так отделал, неудобно стало.

 На рыбалку, помню, с приятелем ездили на Волгу и на Ахтубу. Ворзвращалисть уже в Волгоград, подъехали к речке, чтоб на пароме переправица. А — обед, сабака женской масти, два чиса ждать. Ну, ходим, дышим, смотрим, как народ рыбку удит невдалеке.
 На бобике женчину маладую с ребёнком подвезли. Чёт бегает, суетитца, в больницу, говорит, надо срочно дочке, температура и прочие неприятности.
 Больница то, вон она — на той стороне в посёлке. Паром стоит закрытый, а паромщик свалил на обед. Тут какой-то мужичонка подваливает, — хош, говорит, перевезу на лодке за чирик? А сам пьянущий, ну, еле изыком ворочиит и на ногах едва держитца. Им делать то нечего, сели к нему в лодку.
 Он, стоя на ногах, веслом отталкиваетца от берега, нет бы сесть дуриле. Ток отпихнулся, лодку крутануло течением, он нагой на борт, взмахнул руками и опрокинул посудину вместе со всеми. Прям перед нами. Кричу приятелю, штоб тащил багор с парома. Сам куртёху скинул и башкой вниз сиганул.
 Ахтуба быстрая, унесёт и фиг найдёшь. Тёмное питно лодки видно было и белые платьишки ребетёнки и мамки. Схватил малую и наверх с ней, лехкая, маленькая была. На берег выплыл, люди там бегают, передал и назад за мамкой. Мырнул, позыркал, не видать чёта. Ищё раз воздуху набрал и отплыл подальше по течению. Пару раз пришлось нырять пока увидел, уже не бултыхалась. Кое-как вытащил на поверхность, там уж рыбачки палками помогли.
 Над, думаю, и этого ханурика поискать, чиловек сётаки. Нырял, нырял, шарил по дну, муть там поднялась, сгинул, видать, бедолага. Дёрнул наверх, а фиг вам — чета за ноги заципилось. Последнее, чо помню — эт как пытался ноги выдирнуть и как по башке што то ударило, дальше фсё — кино вырубили.
 Очухался на берегу, Олег багром миня нащупал и вытащил вместе с сетями. Он же и откачал. Патом народ, помню, вокруг бегал, скорую буханку притащили на пароме. Из падушки дышал кислородом, уколы втыкали пару раз. Милицыя была, бумаги каки то писали. Мамашка с девочкой нормально — тоже дышали из падушек. А вот забулдыжка — фсё, с концами.
 До вечера там проторчали, всё хотели в больничку забрать, отказался. Адёжку и паспорт просушил и поехали. Башка патом частенько болела, от гипоксии, сказали, заедай иё комар.

 Посли олимпиады, помню, пару случаев случились. Какой, какой — дык, Масковской вить. Работал тада в издатильстве и ищё на почте, по совмистительству, подрабатывал, — телеграммы разносил. Ну, там, на Хуторских, знаешь, 287-е отделение было, напротив церквухи и децково парка.
 Работка, как работка, ногами весь райён изучил. Особо нравилось, эт када у ковонить празник случался, свадьба, там, или юбилей какой. По несколько раз в один адрес бегаешь. Дык, там тибя, уже как родного встречают. За стол зовут, всем угощают, ищё и рюмаху наливают.
 Ну вот, один раз несу поздравительную на красивом бланке в дом на углу Писцовой, там, где музыкалка, 42-я, кажись. Поднялся, звоню — тишина, постучал — оба, а дверь то открыта. Заглинул, — ау, кричу, хазяива? Слышу — голос, — заходите… Ну, зашёл, — телеграмма, говорю, поздравительная. Глижу — на подоконнике у открытово окна деваха, лет не больше тритцыти. Вроде, как прыгать собралась.
— Стой, говорит, не подходи!
— А телеграмма?
— Кинь на стол.
— Ага, говорю, с меня подпись требуют за доставку, на черкани время на бланке.
— А хватать не будешь, точно?
— Да больно нада, у меня своих дел… Подошёл, расписалась, смотрю снизу вверх, ничё так дивчина, об какую мочу ударилась в темечку?
— Ты чо, говорю, дура или обидил кто? Сам дурак, иди нафик, не мешай. Да я т пойду, а у тибя, вон, на калготке дырка, прикинь, чо люди подумают, када будут глазеть на труп? Она, так, тихо заскулила, сползла, ноги свесила и плачет.
— Постой, всхлипывает, посиди со мной.
— Ну, ежель подождёшь, мне бланки сдать надо. Я быренько, дождёшься, не сиганёшь? И пожевать чёнить найдётся?
— Макарошки с сардэльками сделаю, давай.
 Метнулся, всё сдал, ей, кстати, ищо одна телеграмма была. В те стародавние времена люди открытками письмами и телеграммами поздравляли друг дружку. Эт такие полоски с текстом наклееные на бланк. А телефоны даже дома не у всех были, только в будках на улице, ну, или на работе.
 Купил ей шикалатку, день варенья, сётаки, хотел цветочков, да в кармане вош на аркане. Када пришол — уже нормальной чиловекой выглидела, да ищё и в… огрызке от дерева из южной африки.
 Сам ты каряга! Одежда эта, такая, для женщинов, женская, халат, вроде, ток прозрачный. Кароче, пень из ЮАР, называеца. А под ним, мама мия! ток носочки белые и трусишки просвечивают. Ну, я виду то не подал, кабудто так и нада. Накормила миня, винца наливала, чокнулся с ней, поздравил. Не любитель я вин, а она всю бутылю и скушала. Развезло её, хорошо так, плакать перестала, за жисть начала жаловаца.
 Пока дотащил до дивана всё пыталась с меня штаны стянуть и намёк на одёжу, ну, пень свой распоясала. Еле уложил, укутал, посидел, как засопела мирно — я и ушёл.
 Вопчим, совесть чиста осталась, да и кем бы я был и как бы сибя чуствовал потом, — у человека беда приключилась, а я… нет, сё правильно сделал.

 А када слесарем в ЖЭКе при 8-м холодильнике работал, эт на Филях, ваще, чуть беды не было из за одной не очень умной из 4-х букв. Эта чуня поставила тазик с ребёнкой на плиту. Подогреть водичку, не, ну как ищо иё назвать?! Сама за молочком решила сгонять, магазин в доме ток на первом этаже. Дом — сталинка, дверь огроменная, коробка, как из брёвен, кароче, — захлопнула, а ключи забыла.
Я в котельной во дворе сидел, заявки записывал. Прибёгла — ревёт белугой, еле понял. Пять секунд с дверью потыркался — бесполезняк, танком надо. Во дворе скинул куртку и часы, хорошо ищо в кедах был, затянул потуже и на козырёк от подъезда. По карнизику до водосточки пару метров и дальше уже по трубе. Хорошо была закреплена, нормальными штырями. До четвёртова быстро дополз. Под окнами небольшая выемка проходила, в пол кирпича. Вот от трубы по ней до окна метра полтора надо было пробратца. Одной рукой за трубу и потихоньку-потихоньку переставлял кеды по нише, тянулся к окну. Хорошо — руки длинные, до откоса достал, вцепился. Народ снизу одеяло притащили, наивные, эт ребёнка можно поймать.
 За отлив и раму держался, по окну саданул кулаком, патом и второе стекло разбил. Там ребёнок уже плачет. Шпингалет нащупал, пара секунд и сё, переполз внутрь. Вынул ево из тазика, а вода то и не горячая. Он больше звона стекла испугался. Не включила она газ. Открыл дверь, а там уже скорая с мамашей. Ну, вены вроде целые, а так — фигня, царапины, одёжка токо вся в кровище, еле отстирал потом.

 Када на «Правде» ишо работал — на выходные регулярно ездили на турбазу. Она у издательства на Волге была. В пятницу уезжали и до воскресенья. Всего 3.60 с кармёшкой и постелью на два дня. Советский Союз, брат, это называлось, не чета нонешному какаличискому мократизьму. А там — лес, река, спорт и прочии безобразия у костра с шашлыками, красота!
 Один раз дефки с нашева отдела учудили ночь на Ивана с купалой, правда днём, при солнце. До сих пор икаю, как вспомню, чиво они тада против меня замыслили. Шекспир, поди, затылком пару раз треснулся в своём склепе, переворачиваясь на бок. Дварцовые интриги и подковёрные страсти — нервно курят у забора.
 Вопщим, три подруги — Танька, Милка и Любаня. На обед мы не пошли, они из дома всего притаранили. Ну, сидим у костерка, куринные ножки пивасиком запивам. Хорошо уже так стало. А они всё подкладывают и наливают, как царю какому. Подозрительно, как-то, ну, да фиг с ним.
 Потом, говорят, давай раздеваца, купаца будем, жарко чёта стало. Ну, ладна, вода тёплая, поплаваем. А они верещат со смехом — токо мы без купальников, голышом, и ты сымай.
 А то тут в лесу кто-то в штанах када купался, вот чудилы. Куда ты, хихичут, за ёлку отварачивашься, иди к нам. Во, вы, гаварю, Сирены, а вдруг оно — это, того? А нам, смиютца, от этого того, сплошное удовольствие.
 Дааа, чую — неспроста едой потчивали, гитары римские. Кароче, разделись эти три феи, а я рубашкой прикрылся, — ну, никаких силов нету смотреть на это естесство манящее.
 Танька с Милкой и говорят, — мы, мол, девушки скромные, но постарше вас с Любой. А вы маладые, красивые, вот и идите вон туда за иву на полянку, и там свои молодые безобразия безобразничайте. Савсем уж у меня всё, как в тумане.
 Они там плещутся, а мы стоим друг перед дружкой, как Адам с Евой. Ток я рубашкой безобразие своё прикрываю, а она руками. Вдруг, Любаня и говорит — ты убери одёжку, а то не честно, я биз всиго а ты накрытый. Да ты не смущайся, нам всем очень даже нравится, када у вас это — тово. Тем более што у тибя очень даже ничиво так — шлагбаум, хорошенький, ни то что у музейных гираклов и давидов писюльки детсадовские. С удовольствием бы потискала, только это всё не по чиловечески как-то, ну хочешь, я тебе всё так, руками, но только без этого самого? Не могу я, — присела и заплакала.
 И тут до меня дошло! Люба давно замужем, а детей всё нету, проблемы какие-то. Вот эти свахи и решили меня использовать, как последнюю надежду.
 Взял я её за руку, айда, говарю, купаца, ну иво в баню, этот театр. Патом в воде обнила, потискала, все-таки, маленечко, и прошептала на ухо — спасибо, что не это, того, спас ты меня.
 А её ли? И их ли всех? Кто т, мож, так и считает, а я, глядя далеко назад, совсем по другому это вижу. Когда предстану ТАМ, — не стыдно будет в глаза смотреть, и подаренные кому-то жизни, и остановленные от переступания последней черты, думаю, перевесят военные и житейские грехи. Вот и получается — себя человек спасает, когда протягивает кому-то руку. Если он — человек.