Неклюд Серёга

Вспоминается иногда человек, чей образ не тускнеет от времени. Сергей Неклюд. Судьба свела нас в одном из кругов лагерного ада — на особом режиме, в стерильной камере-«американке», где государство экспериментировало над душами, моделируя заокеанский тюремный быт. Сокамерников у нас было двое, и каждый — целая вселенная боли и воли. Но сейчас речь о нём.

Неклюд. Ему тогда уже было далеко за пятьдесят, но выглядел он на все семьдесят: согбенная спина, высокий лоб философа, обнаженный жизнью до самой макушки, и глаза — увеличенные, размытые толстенными линзами очков. Он походил на старого, больного учёного, затерявшегося в мире грубой силы. Жив ли он сейчас — не знаю. Слишком уж хрупкой казалась эта оболочка два десятилетия назад.

Но хрупкость была обманчива. В нём таилась сила совершенно иного порядка — сила опустошённости.

Как-то раз, деля скудный паёк, он рассказал историю. Историю, которая стала для меня ключом к пониманию всей его природы. В предыдущей своей «крытке» — месте, где насилие было не наказанием, а ритмом дня, — его вызвали к начальнику оперчасти. Тот, избалованный властью видеть в глазах людей животный ужас, не обнаружил его в Неклюде. «Ты что, совсем ничего не боишься?» — спросил он, скорее с любопытством, чем с гневом.

И Сергей, не моргнув, тихо ответил: «Боялся. Когда-то. А теперь — нет».

Он не бравировал. Он констатировал факт. Чувство страха в нём атрофировалось. Оно отмерло за ненадобностью, как орган, который перестал получать питание. Страх — это роскошь, инстинкт, требующий хоть какой-то надежды на сохранение себя. Когда же надежды не остается, когда каждый день — это медленное растворение в небытии, страх отступает. На его место приходит ледяное, безразличное спокойствие. Тебе становится всё равно: жив ты или уже умер. Ты существуешь в странном промежуточном состоянии: физическая оболочка ещё дышит, по инерции, а душа лишь тлеет внутри, как уголёк под толстым слоем пепла.

Эту атрофию невозможно понять, не пережив. Её нельзя объяснить тому, для кого страх — спутник жизни. Это не бесстрашие героя, это — опустошение выжженной земли. И в этой опустошённости, как ни парадоксально, была его непоколебимость. Система, чей единственный язык — страх, становилась перед ним бессильной. У неё не было ключа к его душе, потому что душа его уже находилась где-то по ту сторону их понимания.

Так он и сидел напротив меня: сутулый, больной, с глазами-озёрами за стеклами. Не герой. Не бунтарь. Просто — человек, у которого кончился страх. И в этом была его последняя, трагическая и абсолютная свобода.

(Из цикла «Липецкие посиделки»)