Азбука жизни Глава 8 Часть 247 Ранимость?

Глава 8.247. Ранимость?

— Нет в нашей летописце этого, — говорит кто-то за моей спиной, и голос звучит с твёрдой нежностью, — как и никаких комплексов. Виктория мгновенно понимает людей.

Я не оборачиваюсь, продолжая смотреть в окно, но слушаю. Это говорит Диана.

— Когда смотрим политические шоу, а в них — весь мир в миниатюре, как и Интернет, в котором мы с Розочкой находимся больше, чем Вика, она всё же быстрее определяет, с кем имеем дело.

— Диана, а что определять? — вступает Иннокентий, его тон спокоен, почти философичен.

— Действительно, Иннокентий, — отвечает Диана, и в её голосе слышится не усталость, а принятая как данность горечь. — Девяносто процентов идиотов. А десять умных, которые и тянут на себе этот груз столетиями. А сегодня им ещё надо не допустить, чтобы нечисть — как всю эту свору Викуля называет, «обезьяны с гранатами» — не уничтожили нашу планету.

Она всё правильно отметила. Не нужно быть пророком, чтобы видеть эту простую, грубую арифметику. Идиотов умными не сделать. Только жёсткие, как стальной каркас, законы могут сегодня спасти то, что ещё осталось. И чтобы у власти, на всех её уровнях, была истинная элита — та, что окружает меня в нескольких поколениях. Не по крови, а по духу. Не воровская шайка идиотов, жадно рвущих на куски всё живое, а люди чести, ума и долга. Поэтому мне и легко определять. Людей — и нелюдей. Между ними — пропасть, которую не скрыть ни красноречием, ни должностью.

— Что молчишь и приуныла? — нарушает мои мысли голос Эдика. Он подошёл неслышно.

— Эдик, но я всегда молчу, если даже говорю, — отвечаю я, не отрывая взгляда от заката за стеклом.

— Да, ты всегда этим отличалась, — говорит он без упрёка. — Правду из тебя не вытащить. Она в тебе живёт, как тихая, глубинная река, но пить из неё ты позволяешь не каждому.

— Мне как-то одна дама сказала, что я не в своё время родилась, — произношу я вдруг, вспомнив тот давний, нелепый комплимент. — А сегодня оно моё. И есть что сказать.

Я делаю паузу, чувствуя тяжесть этих невысказанных слов в груди.
— А смысл?

— Вот-вот! — подхватывает Эдик, и в его голосе звучит то же самое усталое понимание. — Поэтому и не заметили, как развалили Союз эти шакалы. Потому что говорили — одни, а делали — другие. А те, кто видел и понимал, либо молчали, либо их уже не слышали в общем гвалте.

— Диана, время всех расставит по местам, — тихо, но с непоколебимой уверенностью говорю я, наконец оборачиваясь к ним.

Это не надежда. Это знание. Жестокое и неумолимое. История — не сентиментальная дама. Она — жестокая мельница, которая рано или поздно перемалывает в пыль и глупость, и подлость, и трусость. Просто иногда хочется, чтобы это «рано или поздно» наступало при нашей жизни. Чтобы мы успели увидеть, как на опустевшие, наконец, места придут те, кто должен был занять их всегда. Те самые десять процентов. Несущие свой груз не по принуждению, а по праву рождения. По праву человечности.