Алые полчаса

Она стояла на берегу с полупустой бутылкой вискаря, бросая взгляды глазами, посаженными глубоко внутрь черепной коробки, в эту удивительную даль, такого большого, глубокого, чёрного, а местами Азовского моря.

— Perpetuum mobile! — Произнесла она и добавила, — интересно, чтобы это могло значить на языке рыб?  Кстати, о чём это я вообще?

Она всё ещё была достаточно красива, ну как — на любителя, конечно. Не высокая и не низкая. Не бита, не крашена, не полная и ни худая, скорее широкостная. Вполне и совсем себе обычная, чего докопались то?

Её волосы забавно развивались на ветру: один из них штудировал санскрит, второй историю Парагвая, а третий читал «Приключения Бонифация». Их развитие шло не по экспоненте, а с, но даже гораздо медленнее чем, так сказать, по синусоиде — с приливами они, с остервенением, брались за ум корнями, а с отливами просто амёбами безвольно свисали вниз.

Её звали - Асахар. Тьфу ты, Аперец! Ой, нет, как-то не так...ах, да - Ассоль!

Она часто, но бывало и редко приходила сюда или туда, порой или покамест, оттуда или отсюда, и ждала у моря погоды.

"Ветер-ветер, ты могуч, ты гоняешь..." - часто пела она в безветренный унылый день...

"Море, небо, облака", - часто было слышно из её наушников, а бывало и из чужих...



Заскорузлыми пальцами, она поправляла пенсне, а кургузые кривые ноги её увязали в иловых отложениях Кайнозоя, сигнализируя о помощи пальцами тех самых ног, подаренных ей при рождении.

Но ей не было холодно или зябко, пусть даже промозгло стоять или лежать у моря, так как внутри неё билась агония, согревая всё её естество до дрожи в лодыжках и ладошках. Лишь редкие, но частые порывы южного ветра Берендея бередили в ней редкие, как её брови, воспоминания о прошлом, «past simple» так сказать...

— Девушк, а можена с вамэ как бэ познако... — начал было краб, но когда увидел её озлобленное и одновременно одухотворённое, пусть и полное счастья лицо, вздрогнул и на всех парах помчал по мостовой, далеко позади оставив берег, а где-то впереди светофор уже мигал «зелёным» и редкий пешеход где становился ещё более редким.

— Кильватер, оссификация, полиспаст, когерентность, энтропия, — произнесла она нечленораздельно и отхлебнула ещё вискаря. А потом ещё один раз и не раз.

Каждый день, на протяжении 0,6666 лет и трёх с половиной и с четвертью месяцев, она выходила на этот забытый всеми берег одевшись во всё чёрное — ну, как бы для контраста с рыжим песком, этого, заросшего камышом старого, дикого нудистского пляжа.

«А ведь когда-то, в детстве, здесь бегали велоцирапторы», — думалось ей достаточно регулярно. Но парусник с алыми ЛГБТ-моряками так и не показался. Может быть он потонул где-то в Бермудском треугольнике, а может вообще в квадрате или в кубе. А может быть,  просто-напросто во всём была виновата  чёрная дыра?  Мэйби, форэкзампель, почему бы и да?! Хотя, Чёрные дыры - здесь это вообще не про это.



"Шпили-вили, шпили-вили!" - кричали над ней дерзкие чайки, но она делала вид, что их не понимает, несмотря на то, что она и окончила с безразличием орнитологический технологический лёгкой и тяжёлой промышленности кожевенный университут. "Ихь ферштее ойхь нихьт!", - орала она им во след и яростно махала руками. Чайки же, беснуясь, позже улетали на юг, в Геленджик.

— Ну, что ш... — Прошипела она и поползла домой, где её ждал старый патефон с заезженной пластинкой Юры Лозы и патиссон, который давно пора было бы уже съесть, замариновать или выкинуть, пусть он и был самым дорогим подарком чуткого и беззаботного простофили Грея, который, кстати и не очень, а грел не хуже песни «Плот». "Грей меня, грей", - шептала она так громко , как только могла и засыпала...лимон солью.

Сморкалось.