У родного порога. Часть вторая -7

  Валентина сидела у печки и штопала свою вязаную кофточку. На лице сияла улыбка, она много сегодня думала и вспоминала. До войны она жила "холостяцкой жизнью", потому что училась сперва в Ростове, потом в Москве в Сельхозакадемии, а Виктор работал на Кубани. Потом пришла война и раскидала их по разным фронтам. Демобилизовавшись в конце войны, Валентина вернулась в академию, Виктор остался на границе, там же где и сражался со своей оперативной группой, сразу после изгнания фашистов с территории Украины, и снова они врозь. Наконец её учёба окончена, всё что раньше не успела осуществить по экзаменам и зачётам, удалось наверстать за весну и лето. Валя получила назначение, по её же просьбе, ближе к месту службы супруга в Львовскую область, и вот она приехала сюда, сидит сейчас и ждёт мужа у печки, как любая благовоспитанная жена. Они сейчас договорятся о постоянном месте жительства. Он всё решит сам! Больше не будет разлуки и отъездов, можно будет проснуться утром и увидеть его лицо рядом, можно будет видеть его ежедневно. Или это опять только мечты?
  Она засмеялась, и сказала себе:
- Вот мы и вместе!
  Потом поднялась, отложила своё шитьё, одела новый передник с оборочками и принялась хозяйничать. Надо, чтобы к его приезду комната была нарядной и ужин был на столе. Она постелила на стол белую скатерть, накрыла тумбочки вышитыми белыми салфетками, повесила новый шёлковый абажур на лампу. Василиса сразу так и ахнула...
  Она ещё не закончила приготовлений, когда он стремительно вбежал в дом, не запахнув за собой двери, не снимая шинели и шапки, бросился к ней и притянул к себе.
- Подожди, я помою руки... пыльные же... - Она вырывалась, а он целовал её испачканные ладони, лицо, волосы. - Витька, сумасшедший!.. Дай же мне отряхнуться... Дай хоть снять фартук...
  Она с трудом вырвалась от него, заперла распахнутую дверь, заставила его снять шинель. Он тут же бросился в неистовом порыве обнимать свою матушку, потом опять полез к Валентине.
- Сядь спокойно! - уговаривала она.- Ты с дороги, ты устал, замёрз, проголодался. Я приготовила ужин... Сейчас все сядем за стол...
- Валенька! К чёрту ужин!.. Соскучился же!
  Он то смотрел на неё пристально, словно пытался глазами вобрать в себя каждую чёрточку лица, то плотно зажмуривал веки и проводил ладонями по её щекам, шее, плечам. Всегда подтянутый, строго и точно выбирающий слова, он вдруг утратил привычный самоконтроль и бормотал что-то невнятное, ребяческое, не боясь быть непонятым ею, не стыдясь слов, внезапно выплывавших откуда-то из далёкого детства.
- Валенька, ведь бывает такое счастье! Была война, ты помнишь: мины рвались кругом, и осенние дожди, и ночные переходы по колено в грязи, и каждый день умирал кто-нибудь из друзей, и от тебя нет писем целых семь месяцев. Ведь это было с нами! А теперь мир и тишина, и мы с тобой! Конечно не у себя дома, но всё же у родного порога! И ты со мной, моя ласточка, ты возле меня! Ух, какая головокружительная штука жизнь!
  Она обнимала его руками, которые так и не успела вымыть и, как лучшую песню на земле, слушала его бессвязное бормотание. Валентина знала его способность иногда становиться большим ребёнком возле неё и особенно дорожила редкими и недолгими минутами, когда в нём, волевом и мужественном человеке, раскрывалось сердце наивно-отзывчивое, доверчивое, широко распахнутое для всего, что есть хорошего на земле. В такие минуты он был непривычно многословен, но слова его никогда не казались лишними. Она жадно впитывала их и жила ими долго в дни деловых будней, как растения зимой живут запасами солнца, собранными за лето.
- Бывают люди, которые любят одного, другого, третьего, - говорил он. - Какое это жалкое подобие любви! Любовь - это когда всё лучшее в жизни, с самого младенчества, вдруг вот так зазвучит в тебе!
  До сумерек они не могли оторваться друг от друга и бессвязно говорили обо всём - о любви, о детстве, о минувшей войне, о районе, где должна была работать Валентина, о будущем...

  Они легли поздно. Долго слушали, как улягутся за печкой брат Макар и Василиса. Но свекровь вскоре на эту самую печку и забралась, повозилась там немного и, глубоко, ровно задышала. Утомлённый долгой дорогой и волнением встречи, Виктор уснул мгновенно, едва коснувшись подушки. Она лежала рядом с ним и думала. "За что я его всё-таки полюбила?" Вот приехала за сотни вёрст от родного дома, только чтобы быть рядом с ним. Она бесконечно дорожила неразрывной близостью с человеком, на которого ей хотелось походить во всём, который был именно таким, каким должен быть в её представлении настоящий человек и настоящий мужчина. Когда семь лет назад подруги расспрашивали её, за что она полюбила Виктора, она не могла объяснить. А надо ли?!
  Уже в предутреннем сумраке, когда оба не спали, они разговорились опять в пол голоса.
- Витя, а где теперь твои товарищи, Коля Лазарев, Ибрагимов, Шустик?
- Ибрагимов и Шустик где-то служат в Прибалтике, а Колька уже давно в Ростове, его комиссовали по ранению и он снова вернулся на службу в Угрозыск. Писал мне часто, сейчас пореже...
- Вон что!.. Все возвращаются в свои родные края в конце концов...
- Валечка, нужно всё же решить тебе, остаться здесь в Городищах или к нам в погрангородок переехать. Но там для тебя поле деятельности будет сужено, а то и вовсе закроется, я же всё понимаю, дружок! Хочешь себя реализовать в полученной профессии. А тут уже и с председателем знакома, - говорил он, прижимая к себе её взлохмаченную головку. - Опять же рядом с нами деревня Юшки, там живут семьи наших товарищей с заставы. Есть свободные дома. Как? Всё-таки не десятки километров пахать ко мне на выходные, а всего-то километров семь, да ещё на берегу прекрасной реки.
- Знаешь, я решила остаться тут пока, и маме твоей помощь нужна по хозяйству. Пашет одна с парнишкой с утра до ночи... А я спросить всё забываю, как это они здесь рядом с тобой вдруг оказались? Ведь Василису бывало не угонишь никуда далеко от Дона, а тут, взяла и уехала в Городищи ещё прошлой осенью, как только от тебя письмо пришло.
- Вот ты сама и ответила... Я в письме указал место службы, и что это будет ещё на долго, они и приехали. Мать говорит, что брат как узнал, куда меня определили, стал её с жадностью уговаривать к переезду, а то бы она и не отважилась наверное. И секрета нет, почему он так настаивал, - Виктор тяжело вздохнул в темноте. - Он знает, что отец его родной здесь где-то обитает. Ещё мать его покойная про это ему рассказывала.
- Я помню тётку Глафиру, родную сестру матери твоей... И как она утопла по пьянке в Дону, тоже помню. А они очень с лица похожи были с Василисой-то. Вот Макарушка и стал её сразу мамкой называть... Так значит, отец его не с Дона будет?
- Нет, она малого где-то на работах по найму в соседней станице пригуляла. Потом приезжал этот парень сюда, когда сынок его родился, а после жинка за ним приехала с Украины. Вот Глафира-то и сразу сникла. Обманул её этот товарищ, говорил, что не женат, как всегда такое бывает... Потом рассказывала, что переписывалась с ним ещё какое-то время, но вскоре они, когда голод-то был, подались с жинкой со своей к западенцам, сюда подо Львов. Когда эти территории в 1939 присоединили к нам, то Макарка и признался, что мать ему рассказывала, мол отец его отсюда родом, но уж не знаю, так ли всё, как она говорила. Вот спилась от горя, что одна осталась и такой итог неутешительный...
- Он, Макар, такой стал задумчивый и важный. Слова из него лишнего не вытянешь. Я к нему с разговорами подступала вчерась весь вечер, а он знай, отмалчивается, - Валентина рассмеялась в подушку. - А обниматься сразу полез, тяжёлый стал, как медведь!..
- Он и раньше был малоразговорчив, - вставил Виктор свою фразу в размышления жены. - И в школе бывало учительша жаловалась, что никак у него не идут устные пересказы. Такой уж!..
- Нет, он мне показался очень странным, нелюдимым. Я таким его не знала до войны. Сидит вчера поздно ночью без сна у окна и по стеклу пальцем что-то рисует. Я у него спросила, что он делает, а он отвечает: "Не мешай мне думать", - Валя снова хихикнула. - А, каков? Думает, а сам при этом по стеклу пальцем водит, стихи что ли сочиняет?
- А это мы у него завтра спросим. Меня на два дня к тебе отпустили, так что есть о чём нам с тобой поговорить и подумать, - он повернулся лицом к жене и прижал её крепко к себе. - Валенька, ты не хочешь спать? Ты только вчера приехала, хотела меня видеть, а я заснул, как чурка у печи! Прости!...
  Он дотянулся рукой и поплотнее задвинул полог от печки на вторую половину комнаты.

  Он всё утро вспоминал своего отца. Генрих приехал к нему перед отправкой на восточный фронт летом 1941 года в Фокшаны в его родное поместье на берегу светлого и глубокого озера. Он сидел в кабинете отца, Джозефа Кампински, стены которого были увешаны старинными картинами и заставленного дорогой инкрустированной мебелью. Прислонившись головой к спинке резного высокого кресла, он внимательно всматривался в долгий и пристальный взгляд строгого барона. Генрих не помнил всего тогдашнего разговора, который был напряжённым, отец, как всегда, был прямым в своих суждениях и неуязвимым. Каким бы ни был этот разговор, не в этом суть, сейчас он вспоминал его потому что, эта встреча с отцом была последней, потом были только письма. Но отец, мудрый и верующий человек, это чувствовал заранее. Он так и сказал своему сыну на прощание:
- Мой мальчик, мы с тобой уж не свидимся более, потому и хочу на тебя ещё раз поглядеть, чтобы не забыть милого и родного лица и, на том свете молиться за твою грешную душу и посылать тебе послания, какие ты сможешь воспринять своими мыслями и чувствами. Как бы там ни было, знай, я всегда буду рядом и в радости и в печали твоей, и в горестях, коих будет много у тебя.
- Ты так говоришь, потому что не рад моему назначению. Но ведь меня родина посылает и фюрер, я уже давно сделал свой выбор, когда стал военным. Ведь и ты им тоже был. Согласись, что если бы не твои годы и плохое здоровье, ты бы тоже встал в наши партийные ряды. Что ты молчишь?
- Да, сынок, я воспитал из тебя военного, но... сейчас жалею об этом, впервые в жизни о чём-то жалею, - Джозеф присел напротив сына и снова пристально посмотрел ему в глаза. - Фюрер - это ещё не вся родина, Генрих, запомни это. То, что сейчас происходит вызывает у немцев восторг и умиление. Наконец-то пришёл правитель с твёрдой рукой, способный навести в стране порядок. Но очень скоро для него размылись все границы и рамки дозволенного, он перестал скрывать свою истерическую сущность, потому что его некому остановить. Вот и тебя я не могу остановить от твоего неистового порыва непременно служить "Родине и фюреру". Откуда у тебя эта ханжеская, подхалимная черта? Ведь я учил тебя идеалам добра и справедливости, сынок. Да, ты родился в Дрездене, жил потом со мной тут в Фокшанах, здесь мы с тётушкой и крестили тебя в православной церкви, тут вы росли со своей сестрёнкой, отсюда ты ушёл в военную школу абвера. Но... как бы дальше не сложилась твоя жизнь, а я знаю, что она сложится у тебя очень непросто, потому что твои сегодняшние убеждения - это блеф, так вот, мой мальчик, знай, что родина - она там где твоя семья и любимая женщина. И не важно, где ты будешь встречать старость, главное, чтобы ты её встретил не один. Нельзя человеку жить одному, это одна из заповедей Господних.
  И вот сейчас он перебирал в памяти слова своего отца, смотрел на сидящего напротив генерала Березина, который что-то ему говорил уже битый час, но его совсем не слышал. Всё в голове перемешалось: мысли, чувства, поступки, фронтовые воспоминания, сегодняшние дела и... квартира полковника Деева, где он видел на постели эту девочку с косичками, которая несмотря на возраст была на фронте, воевала там до окончания войны, спасла своего командира где-то под Курском, как рассказывал ему тот же Березин, и теперь была его счастливой женой. Но это невероятно, всё это совершенно не укладывалось в понятия немецкого оберста. Не могла эта девочка воевать на фронте и такая хрупкая и нежная, кого-то тащить через весь лес до утра. Он думал теперь о ней постоянно, в его голове стоял шум автомобиля в котором они вместе с Хассо ехали через тот лес, где нашли у дороги в траве эту девушку. "Господи, что за напасть?" - Кампински замотал головой и постарался прислушаться к генералу, который снова о чём-то его безответно спросил.
- Что вы, спите, полковник? - Березин с досады бросил карандаш на столешницу.
- Нет, простите, задумался... Я весь внимание! - Генрих выпрямился на стуле.
- Какое же тут внимание?! - Березин встал над полковником. - Вы правильно аргументировали вчера свой отказ от встречи с этим агентом.
- Да, я ещё раз вам скажу, что считаю эту затею авантюрой. Я разведчик, а потому не играю в такие игры, где можно никогда своих козырей не раскрыть. Я считаю, что это ещё и психологическая проверка. Если я вами завербован, как они думают, то приду обязательно, чтобы установить контакты и узнать их связных. Если у них другие цели и проверка не суть, то они будут искать встречи уже по другому. Скорее всего, им необходимо изъять меня отсюда и переправить на ту сторону, - Генрих упрямо смотрел в глаза Березину.
- Да-а, это да!.. Слишком много знаете и вас оставлять тут рискованно и очень не логично. До сих пор, небось локти кусают, что вас не удалось тогда же в 1944 году шлёпнуть при первой же возможности. Но вас запрятали надёжно. Не обижаетесь? - Березин улыбнулся и вспомнил, как за него торговались гестаповцы в его присутствии. - Значит предлагаете, пока оставить всё как есть и игру не начинать. Но вы хоть с пани Агнессой встретитесь? Она придёт завтра во второй половине дня согласовывать маршрут доставки медицинских грузов. Это моя просьбы к вам, Генрих, эта женщина нам нужна для получения сведений с той стороны. К тому же, есть неопределённые моменты, которые меня наталкивают на мысль, что не всё чисто в нашем штабе, либо на той стороне кто-то постоянно даёт сведения о нашей дислокации войск, вплоть до состава гарнизона и пограничных частей, о численности погранотрядов на заставах. Это заставляет меня нервничать.
- Откуда вы получили эти сведения? - Кампински насторожился.
- Это серьёзно, и обсуждать с вами я такое не намерен... Тем более, вы никак не решитесь, на чьей вы всё-таки стороне, - но Сергей Андреевич не удержался и раскрыл часть информации. - Пани Агнесса рассказала, что у них пошли разговоры в Красном Кресте, о том, что нами получены ценные документы про агентуру Ровенского и Львовского подполья, что мы держим их тут до особого распоряжения, и что за ними из Прибалтики должен вылететь к нам генерал Антонов, назначенный недавно на должность начальника оперативного штаба Западного особого округа. Мне не нужно вас убеждать, что эта информация секретная. Но она почему-то ею перестала быть и очень быстро... Кстати, мы с вами уже обсуждали тему этих агентурных каналов по просьбе моего высшего руководства... Нет, не смотрите на меня такими глазами, не делайте для себя трагедию, я ни сколько вас не подозреваю, тем более, что вам просто некому было эту информацию передать. Вас бы тут же расшифровал наши люди. Наблюдают не только за вами, уверяю вас... А что касается вашей просьбы, то она удовлетворена. Я связался с начальником стройбата военнопленных Иваницким, он разрешает вам встретиться с этим пленным Руммелем, бывшим шефом Псковской полиции. Он теперь работает у нас на ремонте и восстановлении моста в Яворове, живёт там же в казармах, так что можете поговорить с ним в любое время. Я дам вам пропуск на выход в город. Надо только условиться, на какое число?

  А вот то, что происходило в квартире полковника Деева, не было похоже на деловую беседу генерала Березина и его подопечного, из-за которого страсти в клочья рвались уже с утра. Ольга ходила вокруг стола и гневно выкрикивала:
- Всё, что происходит вокруг - это ложь, ложь и обман!.. Он же, этот человек, из вас верёвки вьёт, а сам над вами откровенно смеётся. И как только Сергей Андреевич может такому человеку доверять и ещё сидеть с ним в одном кабинете?! И почему он совершенно спокойно ходит тут по гарнизонному городку, без охраны и провожатых? Как можешь ты с ним общаться? Алексей, я постоянно жду от этого оберста каких-нибудь гадостей. Он даже домой к нам стал заходить, как будто так и надо, документы тебе какие-то носит!.. Не смей его больше сюда пускать. Я не могу его видеть, я его ненавижу, я боюсь его!... Понимаешь, боюсь! Я холодею от одного его взгляда, а он так смотрит, будто хочет меня уколоть или застрелить... Ты говоришь, что он меня вспомнил, потому и так разглядывает, и я тоже помню... и никогда его не забуду, этих его пустых и холодных стальных глаз. Алексей, что ты молчишь, да ещё улыбаешься... Это страшный человек, который себя ещё покажет вам, какой он патриот великой Германии. Господи, - она хлопнула рукой по столу, - почему его тогда же не выдали немцам ещё в 1944 году?
- Я же тебе объяснял, Ольга! - Алексей сидел как побитая собака и не мог поднять глаз на свою жену. - Ты пойми, ни я, ни Сергей Березин не могут решать его судьбу. С ним работает Григорьев по приказу Москвы. Там лучше знают, для чего и как его использовать. Решает всё Москва, я повторяю, и в отношении его, и в отношении других военнопленных офицеров, в том числе и абверовцев... Ты же не кидаешься на пленного Руммеля, хоть и встречалась с ним там во Пскове как с шефом полиции и не раз, однако, к нему ты нормально относишься...
- Это разные вещи!
  В самый разгар скандала в дверь постучали, пришёл Березин и остановился у стола в некотором раздумии. Алексей при нём осмелел и стал более твёрже урезонивать свою жену.
- Ты, Ольга, через чур разбушевалась, так нельзя. Успокойся, а то кричишь всё утро, как истеричка! - он поднялся из-за стола и схватил её за руку, чтобы отвести в комнату на постель. - Сядь сюда и успокойся, наконец... Боится она!
Алексей вернулся к столу у которого стоял и качал головой Березин.
- Ты, Алексей, сам не утрируй. Ничего страшного не произошло... Да, у неё истерика, страхи появились. Она беременна, уже срок большой, вот и беспокойная такая стала. Давай лучше сядем и обсудим сейчас план отправки Х в зону У. И лучше это сделать не здесь, а в кабинете... Я к тебе поднялся, потому что хочу поторопить тебя с отъездом на второй участок. Выезжайте с Глушковым и Луниным сегодня же. Я приказал подать транспорт уже к полудню, - Березин посмотрел на часы и пошёл к выходу. - Жду тебя в опер-штабе... Быстрее собирайся, ещё нужно обсудить ваш план поездки, Лунин уже подошёл.

  Через час после ухода Алексея к Ольге зашла Ганка и стала помогать ей собраться на вечерние занятия в школу. Она взяла сумку с тетрадками, засунула под мышку рулон свёрнутой желтоватой бумаги для рисования плаката к празднику 7 ноября и помогла Ольге спуститься со скрипучих ступенек второго этажа вниз.
Они вместе дошли до двухэтажной деревянной школы на пригорке посёлка Бурташ, который был гарнизонным посёлком, и вошли в класс на первом этаже. Ученики уже занимали свои места и готовились к уроку рисования, который сегодня Ольга решила провести в два этапа: первый теоретический, второй - практический. Как раз тот самый плакат и нужно было нарисовать сегодня к концу занятия, или хотя бы только прорисовать эскиз, а закончить на следующем уроке. Но сегодня директор школы дал ей возможность таких двух смежных занятий, он соединил Ольгин урок с часом, когда должна быть литература... Учительница уехала сегодня в гости к сестре на именины, и два занятия соединили в один урок ИЗО. Ученики были довольны.
  Ольга стояла у доски и немного рассеянно говорила:
- Записывайте, ребята, чтобы не забыть и пересказать потом на уроке по истории искусств... 15 век проходил в борьбе за объединение русских земель вокруг Москвы. Росло национальное самосознание русских людей. Художественным летописцем этого периода жизни Руси и был Андрей Рублёв. На его мировоззрение, несомненно, большое воздействие оказали патриотические и гуманистические идеи той эпохи, одним из выразителей которых был святой Сергий Радонежский. Он принимал активное участие в политической жизни страны и сыграл значительную роль в подготовке Куликовской битвы. Понимая, как важно для Руси единство её земель, он призывал князей к дружбе, к прекращению междоусобных распрей. Всемирно известная теперь икона "Троица" ,написана примерно в 1422 году Андреем Рублёвым, как свидетельствует дошедший до нас письменный источник, "в похвалу Сергию Радонежскому". Её содержание сложно и многозначно. Оно не исчерпывается религиозными идеями. Оно значительно шире и выражает идею, которая была очень важна для Руси того времени, времени освобождения от иноземной зависимости и формирования единого Русского государства во главе с Москвой. Это идея всеобщего единения...

  В горах уже кое-где выпал снег. Стояла глухая тишина. Слышны были стуки и шаги на много вёрст в этом просторном безмолвии. Ещё из дали разносился по округе топот копыт коней дозорных патрулей, которые объезжали горные ущелья. Двое парней переговаривались, обсуждая полученные из дома письма. Они ехали неспеша, осматриваясь по сторонам, они не видели, что за ними наблюдает пара зорких глаз из маленькой пещерки над пропастью, специально оборудованной и закрытой от постороннего взора. Этот человек в фуражке с высокой тульёй, чёрном пиджаке и с обрезом с руках, сидел тихо и недвижимо. Только когда парни-пограничники проехали мимо, он достал блокнот, послюнявил химический карандаш и задубевшей на холоде рукой, стал выводить каракули, глядя на ручные часы:
- Патруль проехал мимо ущелья Ляды в пять часов вечера и двадцать минут, - довольно проговорил он, облизал языком ссохшиеся губы и тут же приложился к фляге с ядрёным самогоном.
  Сегодняшнее его задание было выполнено и дозорный, посланный сюда Миколой Доротным, осторожно выбрался из своего убежища и, осыпая вниз сухую крупу песчанника и мелких камней, спустился на пятой точке к узкой тропинке и пошёл по холмистой и пустынной местности на Самбор.

  ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.