Крёстные и крестники

— Все началось с ремонта или с разговора о «давно забытой» флейте — трудно сказать. Ведь начинается всегда не явно: где-то внутри человека что-то сдвигается, а пока на поверхность выйдет и видимым станет, время необходимо.

Так начал свой рассказ Контрабас-Барабас. Этим летом он к нам в деревню всем семейством пожаловал и меня навестил. А вечерком у костерка под ушицу милое дело рассказы послушать.

Двенадцать лет прошло, как я с Юрием Антоновичем первый раз знакомство свёл, дело было, когда он с Михалычем Шурочку к Бабе Агапе не лечение привёз, вот тут и дружба наша началась. В ту осень Михалыч к Митяю и свистулькам потянулся, а Барабас ко мне и Шурочке, скорее, к Шурочке и ко мне.

Барабас продолжает:

— Когда я познакомился с Василием Вороных, была у меня одна страсть — покупать красивую одежду. Но всё хорошо в меру; у меня же всё из берегов выходить начало, и моя огромная дедова квартира стала казаться каким-то складом с узкими проходами между стеллажами, на которых груды или вороха одежды, в большинстве своём ни разу и ненадёванной, с бирками и в упаковке.

С появлением в моей жизни Василия и его чёткого подхода к делу начал слабый свет, как фонарик в темном лесу, мне высвечивать: что не делом я занимаюсь, и всё или почти всё мною честным трудом заработанное в ненужные вещи конвертирую. Потом с Санькой и Шурочкой познакомился. Ту поездку в вашу деревню, когда Шурочку к Бабе Агапе везли, помню как сейчас. Три часа ехали из Москвы без остановки — я за рулём. Михалыч мне и говорит: «Давай-ка остановимся, что-то наша пассажирка очень уж бледненькая, нужно передохнуть». Свернули в лесок, остановились. Вышли на воздух — день солнечный, воздух прозрачный, берёзки, ёлочки молоденькие — хорошо. Шурочка подошла к одной берёзе, постояла около, потом спиной к ней прислонилась, вдаль взглянула и как запоёт. Я даже вздрогнул от неожиданности: голос сильный, глубокий. И где только в таком тельце умещается? И сразу мне от её голоса так хорошо стало — и светло, и чисто, повеяло детством и представилось, что Шурочка поёт, а я ей на флейте подыгрываю. Меня даже Михалыч за руку стал трясти, чтобы я от своих грёз очнулся. Поехали дальше — Михалыч за руль пересел, а я на заднее сидение к Шурочке, плечо своё предложить, если она подремать захочет. Но Шурочка спать не захотела — сидит, разрумянилась и стала мне тихонько о себе рассказывать, про свою жизнь в детдоме, в маленьком городишке, где-то в глубинке. Про Сашу — друга детства, а в дальнейшем и мужа, о его неожиданной гибели; о пении в церкви; об уроках музыки у матушки; о рождении Саньки; о переезде в Москву. Когда Шурочкин рассказ начался, я автоматически диктофон включил, есть у меня такая профессиональная привычка — интересное записывать, и здесь рука сама к диктофону потянулась.

К рассказу Шурочки я не раз в Москве возвращался, когда меня одолевали мои проблемы, — слушал и духом укреплялся, да так часто, что скоро наизусть выучил.

Рассказ Шурочки.

Кроме Саши, сколько я себя помню, у меня никого не было. Он был моим миром. Что ещё остаётся сироте в детском доме. Саша был на два года меня старше. Он рассказывал, что когда ему исполнилось пять и он попал в детский дом (родители погибли, а близких родственником не было), через неделю в этом же детском доме появилась я — трёхлетний заморыш с ручками-веточками, ножками-палочками, но не плакса, а с весёлыми огоньками в глазах. Саша увидел эти огоньки и решил меня опекать и в обиду никому не давать. Так мы стали жить в интернате без родительской ласки, но детдомовской семьёй со своими печалями и радостями. Когда мне исполнилось четырнадцать, а Саше шестнадцать, мы поняли, что есть на свете любовь — она затопила нас одновременно: солнечными лучами и яблоневым цветом одним светлым майским утром. Но никаких глупостей мы себе не позволяли, просто знали, что любим друг друга, — вот и всё. Через два года — мне только-только шестнадцать исполнилось, а Саше три месяца до восемнадцати оставалось, — мы обратились к отцу Силантию, чтобы он нас обвенчал (Саша должен был в армию идти). И только после венчания мы стали мужем и женой. Я быстро забеременела, Саша очень этому обрадовался, сказал, что теперь и расписаться сможем, но, видно, была не судьба. Пошёл он на болото за клюквой — мне с ребёнком за витаминами, — а назад не вернулся.

Матушка Серафима, видя, как я убиваюсь по Саше, решила меня к своей хорошей знакомой отправить, место переменить, сказав — на новом месте и жизнь новая начнётся. Мне всё равно было, уезжать или оставаться, ничего меня на прежнем месте не держало. Собралась и поехала. Матушка Серафима мне письмо к своей подруге дала, что там было, я не знаю, да и не касаются меня чужие письма.

Степанида Ильинична, к кому я приехала, жила в небольшой деревушке, маленькое хозяйство имела, по годам в бабушки мне годилась. Приняла меня хорошо, приветливо — с дороги покормила и спать уложила.

Через неделю я ей рассказала свою коротенькую биографию, и что ребёнка жду, тоже сказала. Она ко мне подошла, по голове погладила — ты теперь, девонька, за двоих есть должна и больше улыбаться, чтобы ребёночек здоровый и крепкий родился. Мы с ней очень быстро сроднились, и потекла неспешная деревенская жизнь со своими заботами и хлопотами.

Потом, когда бабы Стеши не стало, нас с Санечкой её брат Сергей Ильич в Москву забрал, учиться меня на закройщицу отправил; а когда его тоже не стало — растерялась я без опоры. Санечке десять лет всего, денег мало, и решила, что буду много работать, чтобы денег побольше заработать и в них опору обрести. Только сил своих не рассчитала. А когда надорвалась и заболела, поняла, что опору я не там искала и моё неразумное решение привело меня к болезни, а на Санечку с 12 лет свалились все заботы о нашей маленькой семье. Время шло, но силы не восстанавливались, всё хуже и хуже мне становилось. Надежда передо мной замаячила, когда к нам Вася в гости пришёл, — такой силой, надёжностью от него повеяло. Когда же Санечка о поездке к Бабе Агапе заговорил, я даже и раздумывать не стала — сразу согласилась и поняла, что остаться в деревне мне придётся не на две недели, но Санечке ничего говорить не стала. Когда же в Москве перед отъездом прощались, почувствовала, что Василий знает, что я уезжаю надолго, и с открытыми глазами ответственность за Санечку на себя берёт. Я же подумала — пусть будет, как будет, такая как сейчас я для Санечки только обуза. Он уже не маленький — пятнадцать лет. Пусть к самостоятельной жизни привыкает. Но сердце подсказывало, что Вася его не бросит и, если будет трудно, всегда плечо своё подставит. Поэтому поехала с лёгкой душой.

Когда же в лесочке отдохнуть остановились, я к берёзке прижалась, и она меня силой наполнила, да так, что песня из меня полилась. А ведь после того, как Саша пропал, я ни разу не пела; думала даже, что моя песня вместе с Сашей погибла безвозвратно, а оказалось — только замерла на время.

Про мой талант к пению в детдоме никто не знал, только Саша. Ещё знали отец Силантий, матушка Серафима да их воспитанница, моя одногодка Верочка — девочка-заика, так все детдомовские дразнили. Заикалась Верочка очень сильно, только когда пела, у неё гладко речь лилась. Но пела Верочка только в доме своих приёмных родителей да в церкви. Однажды репетировали мы на церковных хорах — матушка Серафима нашим крохотным хором управляла, — и зашел в церковь один прихожанин и услышал, как мы поём, но обо мне он не знал и решил, что это Верочка так красиво поёт, и в городе рассказал, что заика-то она заика, а поёт не хуже артистки по радио. Никто эту молву опровергать не стал. Нам всем всё равно было, что говорят.

Мой талант к музыке и пению матушка Серафима и нашла, и «на ноги поставила»: обучила меня всему, что сама знала и умела по музыкальной части. Я и играть на клавишных умею, и на ударных, даже на духовых немного; нотную грамоту знаю, дирижировать хором могу, и голос у меня поставлен. После школьных занятий до самого позднего вечера я у матушки пропадала — в детдоме против не были. Матушка с директором договорилась, что мы с Сашей будем ей помогать. Саша действительно всегда по хозяйству помогал вместе с Верочкой, а я почти всё время в дальней комнате проводила, где старинный клавесин стоял, — там занималась. Однажды я спросила у матушки Серафимы, хорошо ли это, справедливо ли — ребята работают, а я только пою да играю? Матушка заулыбалась и говорит — работа разная бывает, но если хочешь по хозяйству помочь, я тебя шить и вязать научу. И научила, и очень мне это в жизни пригодилось.

Вот что мне Шурочка о своей жизни рассказала, когда мы к Бабе Агапе ехали, а потом улыбнулась, закрыла глаза, опустила голову ко мне на плечо и уснула.

В этой поездке стал я на свою тягу к одежде по-другому смотреть, как на гири тяжёлые, что к ногам моим привязаны. Задумал ремонтом заняться — захотелось квартиру в порядок привести. Представил большую гостиную — посередине рояль, Шурочка в концертном платье поёт, друзья и близкие ей рукоплещут — одна проблема: на моем «складе» гостей принимать не с руки, тем более деву волшебную приглашать.

В вечер возвращения в Москву, после посещения вашей деревни, рыбалки на речке, чистого прозрачного осеннего воздуха, попросил я у Васи и Михалыча совета, как мне со своей проблемой управиться.

Санька, наш воспитанник, первым слово взял и сразу в пример А. В. Суворова поставил, свою путеводную звезду, — Александр Васильевич никогда от трудностей не бегал, а начинал с анализа ситуации: врага изучал, его сильные стороны, которые обязательно учитывать надо, и в первую очередь, чтобы от них защититься. Потом слабые начинал выявлять, чтобы по ним удар сокрушительный нанести и бить до тех пор, пока враг повержен не будет.

Вася и Михалыч с Санькой согласились, а Василий продолжил:

— Я в своей жизни с такой проблемой не сталкивался. У нас в доме никогда лишних и ненужных вещей не было — запасы, конечно, всегда имелись, куда без них, но всё в разумных размерах и на своих местах. Думаю, такое положение вещей в доме за образец можно взять — куда тебе прийти надо, а вот пути решения, то есть тактика может разной быть.

Мне два пути видятся.

Первый — от внешнего к внутреннему. Второй — от внутреннего к внешнему. При любом выборе тебе придётся с самим собой разбираться и тягу, что внутри тебя сидит, одолевать. Правда, есть полумера — оглушить эту страсть, но тогда этим придётся заниматься постоянно и всегда ухо востро держать, когда опять зашевелится, удар наносить. Тебе решать, каким ты путём пойдёшь, на этот вопрос только ты сам себе ответить сможешь. Мы же, твои друзья, любой твой выбор уважать станем и чем сможем поможем.

Я попросил Василия подробнее рассказать.

И Вася стал расписывать, как умеет:

— Можно так попробовать. Сгрузи в одну комнату то, что носишь или хотя бы один раз за последний год надел, добавь по две-три штуки каждого наименования, что используешь; рубашки, носки, мелкие вещи можно полностью оставить — износятся со временем; с обувью и головными уборами отдельно разберись по тому же принципу. Остальное не глядя или в скупку отнеси, или кого другого попроси, если почувствуешь, что сам не осилишь. Данный вариант тебе территорию быстро освободит, но избавит ли от твоей зависимости, большой вопрос. Поэтому лучше, на мой взгляд, усилия прилагать к внутренней проблеме и её потихоньку начинать решать. Когда же почувствуешь, что к вещам ты охладел, тогда от излишков избавиться будет очень просто. Но честно скажу, изживать внутренние проблемы дело непростое, трудное, а иногда и очень долгое. Но начинать всё равно необходимо — сам воз с места не сдвинется. Вспомни, почему захотел от этого избавиться, и эту лазейку расширяй, насколько сумеешь, а дальше действуй по ситуации. Тактика — дама переменчивая, очень непостоянная, но этим и сильна, потому как под любую ситуацию подходит, а при умелом обращении и короткий путь к цели покажет.

Я Васиным советом воспользовался и всё время мысленно к Шурочке возвращался, как к своей путеводной звезде. Привел в порядок дедов кабинет и вещей больше никаких не покупал. А когда мне ребята на Новый год флейту подарили и стал я уроки брать, дело по очистке квартиры вообще на лад пошло.

Над Санькой опеку взял (Васе некогда было — занимался день и ночь), к себе переселил. Обоих нас очень радовало, что Санькина мать на поправку пошла. Осенью мы с Шурочкой расписались, и через два года Васька родился — сомнений в имени и в крёстном не было. Мой отец, правда, хотел, чтобы мальчика в честь деда Борисом назвали, но «Вася» пересилил.

После этого мне отец признался: «Изменился ты, Юра, думаю, и сам знаешь. Когда маленький был, тебя под себя подмять очень легко было. Постарше стал — придумал себе броню из модной одежды, да такую, что и не подступишься. Вспомни, мы ведь последние годы и не общались почти, мельком только на семейных торжествах. А сейчас эта твоя «модная» броня развеялась, как дым; но ты теперь сам в скалу превратился. Правда, обычно она мягкой бывает — открыт ты и миру, и людям. Но если какое-то своё решение принимаешь, тебя уже не сдвинуть, и ты знаешь, я этому рад. Думаешь, я не помню, как в детстве ты от флейты отказался. Но хотелось нам с дедом, чтобы ты характер проявил, на своём настоял, а ты за мать спрятался и крылышки сложил. А ведь я тогда на твоей стороне был, да и дед твой тоже не против был, чтобы ты на флейте играл, только проверить мы тебя решили — как ты за своё призвание будешь сражаться, вот и проверили. И отца давно нет, и тебе не один год понадобился, чтобы свои решения отстаивать научиться. Но твой дед в будущее зрил и подарок для тебя оставил, правда, это не флейта, а другой инструмент, но вещь дорогая и раритетная. Что с ней делать будешь, сам решай. Отец мне наказал — отдашь, когда время придёт. Думаю, что время пришло». И принёс красавицу-виолончель. Но почему-то я не стал её к себе забирать. Тоже решил — заберу, когда время придёт. И повернуло так, что сын мой Васька её себе в спутницы в мире музыки выбрал.

Правда, с трёх лет до семи Василий на рояле руку набивал — первый год обучался сидя на коленях у матери. В семь же, когда встал вопрос в музыкальную школу парня отдавать, Васька сказал, что сначала виолончель будет осваивать.

По весне, за полгода до своего выбора, стал Вася со мной на репетиции оркестра ходить, а в перерывах к музыкантам подходить и какие-то свои разговоры вести. Я его честно предупредил — если будет хоть одна жалоба, что ты мешаешь, больше на репетиции брать не буду. Но жалоб не было. Вася парень обаятельный, да и не надоедливый. Два месяца ходил, а потом перестал. Оказывается, ходил не просто так — с инструментами разговаривал, как в дальнейшем оказалось. Поведал Василий, что с виолончелью у него сразу дружба началась, поняли они друг друга с полуслова.

— А флейта с контрабасом как с тобой разговаривают? — полюбопытствовал я.

— Как мама с папой, — был ответ.

— Интересно, и что тебя на такой метод навело?

— Да сказка моего крёстного.

Однажды Василий Вороных, когда Васька пристал с просьбой об очередной новой сказке, поведал ему полубыль, полувымысел, что он от своего наставника деда Степана слышал, когда кузнечному делу обучался.

Дед Степан рассказал, что после его деда кузня осталась да инструменты, а вот наука ушла вместе с дедом Степана на тот свет, так он по молодости думал. Когда мальцом был, много времени в кузне с дедом проводил и чем мог помогал. Но потом вместе с родителями на несколько лет за границу уехал, а когда вернулся, застал бесхозную кузню да дел непочатый край для кузнеца. Сидел однажды Степан у открытой двери кузни в глубоком раздумье, что же ему делать, где учителя найти. И видит — идёт к нему дедок незнакомый, разговорились, дедок и присоветовал, чтобы Степан попросил помощи у инструментов, которые якобы могут научить его дело делать. Дедок хитро так прищурился и продолжал — ведь первого кузнеца никто не обучал, разве что боги, вот и ты попробуй, может, получится. Степан и попробовал вместе с дедком, умеющим с предметами разговаривать. Сначала дедок ему переводчиком служил и говорил, что и как делать, но лиха беда начало. Со временем Стёпа сам освоился и таким кузнецом стал, что слава о его работе по всей округе гремела — такие узоры из-под его молотка выписывались, загляденье. И Василия Вороных всему, что сам знал, обучил.

А сынулька мой продолжает:

— Вот и я по примеру крестного решил попробовать с музыкальными инструментами поговорить, первой виолончель отозвалась.

— Расскажи мне, сынок, в какой ты последовательности инструменты осваивать будешь? — решил я своим вопросом немного охладить мальца, но вмешалась Шурочка.

— Не торопи мальчика, он у нас музыкальный полиглот, правда, не знаю, хорошо ли это. Начнет с cello, инструментов музыкальных много, может, потом балалайкой заинтересуется и будет концерты Моцарта на ней выводить.

— Нет, — взревел я, — давайте придерживаться классической школы: для Моцарта — рояль и скрипка; для народных мотивов — балалайка.

— Юрочка, не надо так волноваться, пошутила я. Васечка сам разберётся, какую музыку на каком инструменте играть.

Васька на нас посмотрел, хитро улыбнулся и говорит:

— Может, мне пример со старшего брата взять и в сыщики начать готовиться, и потом играл же Шерлок Холмс на скрипке в свободное время, вот и я так же буду, только на виолончели.

Шурочка на нас посмотрела и говорит:

— По-моему, пора чай пить, я пирог испекла, думаю, вкусный.

Все дискуссии были отложены в сторону, и мы наперегонки с Васькой потрусили на кухню за вкусным маминым пирогом.

Когда Барабас от тонких материй к кулинарии перешёл к нам Василий Вороных на костерок заглянул. А я ему:

— Василий, если ты так же интенсивно будешь и дальше ближним помогать, нашу гостевую пристройку к клубу расширять придется, чтобы всех твоих крестников принимать.

— И крестниц, — засмеялся Вася. — У ГенГеныча, физрука в школе, где я работал перед институтом, дочка родилась, назвали в честь меня Василисой, от крестин мне тоже отвертеться не удалось. У Саньки с Дашкой сын родился — тоже Вася. Правда, я в их случае с Александром Васильевичем Суворовым пальму первенства делю. Санька решил, что его внук Суворову должен полным тезкой по имени и отчеству быть.

Я продолжаю:

— Что же ты своего сына Василием не нарёк, а Павлом назвал?

— На семейном совете решили. Оказалось, пращур Петра Ильича, что фамилию поменял, был от рождения Павлом Вороновым. И Пётр Ильич предложил — пусть история по новой начнётся с Павла Вороных. Только с условием никого в пример ему не ставить, чтобы мальчику не захотелось фамилию поменять. А то станет каким-нибудь Незабудкиным, а такого поворота истории даже моё чувство юмора не выдержит.

Крестным моему Павлушке Санька приходится, а у него на жизненные примеры своё мнение имеется. Правда, постеснялся он его Петру Ильичу на семейном совете озвучить, но со мной поделился: «Пример для человека разным может быть. Если тебе всё время в пример твоего соседа и ровесника ставят, у тебя скорее всего чувство протеста начнёт внутри формироваться, а как наружу выйдет, это ещё большой вопрос. Хорошо у предка Петра Ильича чувство юмора перевесило, и он только фамилию поменял; а у другого может комплекс неполноценности развиться или злобиться человек начнёт, и будет из него негатив переть при каждом удобном и неудобном случае.

Есть и другой пример — он как идеал или путеводная звезда человеку светит и правильное направление ему указывает. Но это не копирование и не подражание. Каждый своим путём по жизни идти должен, а свет идеала, он как маяк — нужное направление показывает, чтобы с пути не сбиться. Для меня, с Васиной лёгкой руки, Александр Васильевич Суворов стал таким жизненным примером, но не в профессии, а в отношении к себе, к другим и к жизни вообще. И во многом благодаря ему я и своё тело, и свой дух, и свой ум укрепил, и по жизни иду с гордо поднятой головой, и свои дела, слова и мысли с честью и благородством Александра Васильевича всегда сверяю и считаю, что если я всё это своему крестнику расскажу, когда он подрастёт, то это только на пользу ему пойдёт.»

И я Саньку в этом вопросе полностью поддерживаю.

После таких речей мой ум просветлел, и я вспомнил, что Баба Агапа просила Барабаса к ней на огонёк заглянуть.

— Не знаешь, зачем? — поинтересовался Юра.

— Да она вместе со своей крестницей и тёзкой, Игорюниной дочкой, отряд сколачивает из детворы — помесь юннатов и бойскаутов, думаю, будет интересно. Правда, Агафья Тихоновна сомневается, не переутомятся ли детки от такой насыщенной программы, которая у неё на месяц заготовлена. Думаю, и тебя тоже хочет привлечь, не говоря уже о твоём сыне Ваське, чтобы вы у ребят по музыкальной части кругозор расширили.

Вот такие у нас крёстные с крестниками и крестницами.