Джульетта недовольна

Наша кошка Джульетта, которую я привык звать Джули, сделала мне сегодня изящный, но недвусмысленный выговор. «Ты, — сказал её долгий, внимательный взгляд, — часто пишешь о Габи, о своих «тюремщиках», о разной чепухе. А обо мне — ни слова. Нехорошо ».

И она права.
Пришло время дать слово самой Джульетте — личности редкого ума, неописуемой красоты и врождённого аристократизма.
Если бы кошки посещали салоны XVIII века, Джули была бы их хозяйкой: красноречива, безупречно воспитана, тактична до той грани, за которой начинается несгибаемое своенравие.

Её присутствие в доме — это фоновое излучение спокойствия.
Она не навязывается, предпочитая являться внезапно и к месту, будто материализуясь из солнечного зайчика или тени.
Так, время от времени, она мягко напоминает: я здесь. Я есть. И забывать об этом не следует.

Она — воплощение чистоплотности и организованности.
Её мир подчинён строгому ритуалу: сон на определённой подушке, патрулирование подоконников в установленные часы, тщательное умывание после еды.
В этой безупречности, однако, скрывается та самая «черта», та благородная эксцентричность, что отличает истинную леди от простой обывательницы.
Джули, как она сама, я уверен, любит повторять, — «немного с прибабахом».
 Как все старые девы.

И проявляется этот «прибабах» во всём великолепии обычно глубокой ночью. Раздаётся таинственный шорох в гардеробе, затем — агонизирующая возня, будто там запутался в тюле неведомый зверь, и наконец — вопль.
Не мяуканье, а именно полновесный, трагический вопль, достойный оперной примадонны, уронившей в пропасть самое дорогое.
Это Джули, избравшая ночной наряд из  старых платьев, бьётся в их объятиях, как Галина Уланова в «Умирающем лебеде», но с голосом Демиса Руссоса.

Ряд её особенностей лишь подчёркивает эту исключительность.
Возьмём, к примеру, её отношение к чистоте.
Когда я приступаю к священнодейству мытья унитаза с чистящим средством на основе хлора, происходит чудо.
Джули, чей слух, казалось бы, должен быть настроен на писк мыши или скрип открывающейся банки, за версту улавливает этот специфический запах.
И несётся в уборную не сломя голову, а с торжественным, почти ритуальным улюлюканьем.

И вот она уже здесь.
Падает на прохладный кафель и начинает извиваться в немом экстазе.
 Она выгибает спину волной, перекатывается с боку на бок, описывает в воздухе восьмёрки, словно балерина, поймавшая вдохновение в неудобном, но единственно возможном для этого танца, месте.
Это танец одержимости, гимн едкому запаху бытовой химии, исполняемый с грацией Улановой и вокальной мощью Руссоса.
А потом, как ни в чём не бывало, она встаёт, отряхивается и удаляется — царица, удовлетворившая свою странную прихоть.

Вот она, моя Джульетта.
 Незаметный тихий гений дома, чьё существование периодически взрывается катарсисом ночных концертов в гардеробе или хлорных вакханалий в ванной.
Писать о ней — значит пытаться описать саму жизнь: невозможную, парадоксальную, полную контрастов возвышенного и бытового, и оттого бесконечно прекрасную.
 Надеюсь, теперь леди благосклонно примет эти записки и сочтёт долг восполненным.