Марсяты

     Лейтенант Николай Грибанов пробирался в лагерь своей воинской части по посёлку с фантастическим названием Марсяты, расположившемуся на обоих берегах реки Сосьвы, по слухам славившейся когда-то своей сельдью-тугунком. Но в наше время уже никакие ханты или, упаси бог, манси в нём не жили, а соседствовали в нём вполне мирно выселенные с Поволжья немцы, опять же выселенные из Крыма татары и вольнопоселенцы из близлежащих лагерей строгого и особого режима. С недавних пор рядом с посёлком угнездились палатки батальона, в который и попал командиром взвода Коля, сразу по окончании училища и женитьбы, практически входящей составной частью в процесс подготовки офицерского корпуса. Согласно мудрой демографической политике Партии Командное училище разместилось на берегу реки Мойки по соседству с Педагогическим институтом, а между ними как бы случайно оказался Дом Офицеров, прозванный в народе Домом Последних Надежд. Туда время от времени на танцы запускали измождённых воздержанием курсантов, которых строгий Устав и беспощадный Моральный Кодекс затем принуждали к юридическому оформлению мимолётных, казалось бы, увлечений.
 
      Именно к окончанию рабочего дня своей жены Лиды и пробирался лейтенант Грибанов, как было уже сказано, по улицам посёлка в лагерь. Семейные офицеры проживали не в палатках, а в занятых (иногда за ничтожную плату, а то и даром) домах, надёжно и надолго построенных ссыльными, но при первой возможности покинутых их потомками. Дома;-то, действительно, были добротные, а вот улицы никак не предназначались для военных вездеходов, так что никто не обещал ходоку благополучно дойти до цели. Да вдобавок нередки были случаи конфликтов с местными, которые забавлялись отловом одинокого чужака и вымещением на нём, неповинном в их беспросветной жизни, вселенской скорби и нетрезвой обиды. Однажды такая ватага даже ломилась в дом к Николаю, который от страха выпалил в форточку из охотничьего ружья. Как ни странно, помогло.

      По прибытии в часть лейтенант направился к отдельно стоящей большой палатке под названием Ленинская Комната, но прямо перед дверью был остановлен ефрейтором Бадаляном, отличавшимся малым ростом и зверской внешностью. Ефрейтор вытянулся во фрунт и доложил, что в данный момент идёт занятие и что, дескать, велено не мешать. Что-то такое ефрейтор нёс про военную тайну и сверхсложные нюансы субординации, но Коля не прислушался к осторожному намёку на дискретный характер проводимого Лидией занятия и просунулся в палатку. В полумраке помещения, увешанного по стенам щитами из неструганых досок с пришпиленными материалам наглядной агитации, в основном посвящёнными всё тому же Уставу и непререкаемому Моральному Кодексу, Коля с трудом разглядел грузную начальственную фигуру в парадной форме. Годы муштры в училище не прошли даром, так что, увидев стоящего посреди Ленинской Комнаты командира части, Коля щёлкнул каблуками и отдал честь, как полагается. Генерал вяло кивнул, подняв руку и блеснув сияющей на груди орденской планкой с ленточками юбилейных медалей.

    Не сразу лейтенанту удалось вполне оценить обстоятельства текущего занятия по боевой и политической подготовке, в которых жену свою Лидию он отчётливо различил стоящей на коленях перед генералом. Полуобернувшись, она ровным учительским голосом велела ему подождать конца занятия и не мешать усвоению материала. Коля замер, зачарованно следя за змеящимися в темноте лампасами сползающих на пол генеральских брюк. Следующие несколько минут Коля почтительно и сочувственно вглядывался в строгое лицо генерала, искажённое какой-то мукой пополам с растерянностью или даже недоумением. Наконец генерал часто задышал, издал неопределённый звук и зачем-то браво приложил ладонь к козырьку фуражки. Тут уж пришлось и Николаю отдать честь по всей форме.