Глава 14

Вадим проводил друзей за ворота и долго стоял, глядя им вслед, пока они не растворились во мраке. Стало совсем темно.

Завод ослеп огнями, и его фиолетовый свет синевато ложился на дома улиц, веером отходивших от него.

Вадим присел на лавку у забора, вытянул ноги, расстегнул ворот гимнастёрки — с перебором звякнули значки.

Он откинулся головой к дощатой изгороди, смежил веки. Пахло молоком и скошенным сеном, пылью и горькой полынью задремавшей тишины. Пахло детством.

Сквозь прикрытые веки Вадим видел отблески огней завода и широкую улицу, забросанную разным хламом и золой. Казашку, несущую через дорогу на коромысле воду. От завода доносились звуки хлопающего железа, скрип маневрового паровоза, свист далёкого гудка.

Где-то на задворках забрехала собака, заблеял ягнёнок, заскрипел валик колодезной цепью, и женский голос звал какого-то Марата. Послышался недалёкий смех и сочный звук поцелуя.

— Вадим!.. — позвала со двора бабушка.

— Я здесь! — отозвался Вадим, не меняя позы. — Посижу малость, а ты ложись, я скоро!

Щёлкнула дверь, бабушка ушла в дом.

Вадим потянул носом и почувствовал запах дыма — где-то жгли солому. Захотелось обугленной печёной картошки, он даже представил её, перекатывающуюся в ладонях, и вместе с этим перепачканный рот и руки сажей.

Рядом кто-то остановился. Вадим открыл глаза, повернул голову.

— Скучаешь? — спросила молодая женщина, туго подвязанная белым платком.

— Ты кто? — вместо ответа спросил Вадим.

Ему сейчас не хотелось, чтобы кто-либо нарушал его покой. Он был далеко отсюда, он был в детстве.

Женщина присела на край скамьи.

— Таня. — ответила она. — Живу здесь, в соседнем доме, снимаю комнату, работаю на заводе штамповщицей.

Вадим внимательно посмотрел на неё. В отсвете заводских фонарей он заметил зашторенный взгляд уставшей женщины; чуть наклонённую голову в прямой осанке с напряжённой спиной и руки — большие, натруженные, тяжело лежали на коленях. Тесная кофточка плотно облегала массивную грудь с крупно выступающими сосками. Короткая, выше колен, зауженная юбка, сильные полные икры и бёдра — гладко-округлые, соблазнительно отпечатывали из-под юбки боковой след трусиков…

Не красавица, но по-своему привлекательная, даже была заманчивой в отблеске заводского света, а ему, солдату, вообще казалась сказочно-восхитительной. Но что-то её портило… Вадим разглядывал её и не мог понять, что? Может, этот платок, который по самые брови обхватывал голову и лоб. Вадим выпрямившись, ровно сел, сказал:

— Я Вадим.

— Знаю.

— Немудрено, — согласился он. — Вчера гуляли, сегодня.

— А что это за цыган тебя подвозил на «Волге»?

— Это Сенька, служили вместе. — улыбнулся Вадим.

— У тебя курить есть? — спросила Таня.

Вадим молча достал сигареты, протянул Тане вместе со спичками.

— А с фильтром?

— С глушителем не курю. А ты что так туго платком обвязалась? Он тебя портит.

— Знаю. — Таня вытащила из пачки сигарету, не спеша прикурила, передавая пачку и спички Вадиму, затягиваясь дымом, ответила: — Волос короткий. На зоне девки кислотой пожгли.

— За что зону топтала?

— А ты что, по фене ботаешь?..

— Нет. Так слышал, говорят.

— Ещё и правдивый. Другой бы соврал.

— А что врать? По мне видно, что из армии.

— А может, ты в охране был, вертухаем?..

— Это краснопогонники вас охраняют, а мы танкисты.

— Чудной… — Таня закашлялась и выбросила сигарету. — Крепкая отрава! Как махра.

— А я привык, и другого не надо. Так за что срок тянула?

— Одной твари морду набила за воровство. А она, шалава, у старшой за мужика катила… Вот они и отомстили. Ночью, спящей, плеснули кислотой на голову. Хорошо хоть лицо не сожгли, а волосы — почти все напрочь!

Вадим смотрел на неё, и в этой ночи, в отблеске фонарей, она казалась ему загадочной остротой интимного мира…

Он почувствовал непреодолимую тягу к ней в этом обворожительном свете дальних прожекторов, и мужское желание пробуждалось в нём — распахнуть грудь, рукой провести под тугой юбкой…

— Выпьешь? — хрипло спросил он от остроты желания к женщине, которая пересушила глотку.

— Зачем? — Она повернула к нему лицо. — Можно и так…

Вадим взял её за руку, притянул к себе. Она легко подалась, негромко сказала:

— Пошли ко мне…

Эта спокойная простота прямо сказанной фразы, без жеманства и фальши, по-домашнему буднично, ещё больше подогрела Вадима.

Он запрокинул ей голову и крепко поцеловал в сухие, жёсткие губы. Она легко отстранилась, поднялась с лавки, одёргивая юбку и, не оборачиваясь, молча пошла. Самка знала, что делала. Её тепло и запах заворожили самца, и теперь он пойдёт за ней хоть куда, лишь бы осеменить её тайное ядрышко…

Они вошли в соседний дом.

Вадим знал этот дом, саманной постройки, знал и хозяйку этого дома — тётку Марию. Давно Вадим не бывал внутри этого дома, но точно знал, что под навесом сарая есть отгороженный угол — комната-времянка, служившая вроде гостиницы для приезжих. Теперь тётка Мария сдавала эту комнату холостякам, студентам, а сейчас — Татьяне.

Таня открыла висячий замок, первой вошла в двери.

— Проходи. — сказала она, включая свет.

Пропустив Вадима, закрыла за ним дверь на крючок, подошла к единственному окну и задёрнула плотную штору.

Комната была небольшой: у окна стол, накрытый белой скатертью, два стула глубоко сиденьями подвинутые под стол, а спинками вплотную придвинутые к столу. Слева, в углу — тумбочка, и на ней старая радиола «Даугава», пачка пластинок громоздилась сверху. Ближе к двери, во всю стену, грубо сколоченная лавка с полным ведром воды, прикрытым крышкой. Небольшая сухая поленница дров, кочерга, приставленная к стенке. Над лавкой вешалка: одна часть её была прикрыта занавеской из плотного серого полотна, другая — открытая, и на ней висела рабочая одежда, на лавке стояли чистые боты.

Справа, у стены — кровать на панцирной сетке с никелированными шарами и чистая постель под бархатным зелёным покрывалом с большими взбитыми подушками, снежной горкой уложенных друг на друга.

Вадиму понравилось убранство комнаты: чисто, уютно.

Он перевёл взгляд к печи, аккуратно застланной газетой с жирным заголовком — «Дадим Родине миллиард пудов!» Печь ещё не топилась, и на ней горка чистой посуды под чистой тряпицей. В углу рукомойник, под ним на табурете медный таз и чистое полотенце рядом на стене.

Вот и всё хозяйство одинокой женщины. Таня вопросительно посмотрела на Вадима, как бы спрашивая: ну как?..

— Уютно. — отозвался Вадим.

— Может, чаю? — спросила Таня.

— Мы люди взрослые, я знаю, чего хочу, ты тоже, так чего тянуть… — Он смотрел на неё — чистую, небольшого росточка, как сама комната, — и она возбуждала в нём нетерпеливое желание…

Скрывая свою неопытность в интимном плане и лёгкое смущение, Вадим пытался грубо шутить, на что Таня абсолютно не обратила внимания, думая о своём, слегка волнуясь:

«Роман с молодым солдатиком ни к чему не обязывает, а приятные минуты тебе гарантированы. Это шикарный подарок судьбы. А она, судьба, между прочим, не такая уж щедрая тётя, и когда тебя одарит снова — неизвестно…»

Таня выключила свет. Густая, плотная темнота навалилась, задушив маленькую комнату.

— Открой окно. — попросил Вадим.

Таня отодвинула занавеску, комната преобразилась полумраком. Сидя на койке, она сняла кофту, отсвечивая бюстгальтером, несмело позвала:

— Иди ко мне…

Вадим торопливо раздеваясь, приближался… Без ласки, не целуя, опрокинул Таню в кровать, неумело, торопливо срывал с неё нижнее бельё.

— Не спеши… — шепнула она, обвивая его руками, поддаваясь телом на каждое его действие. В тяжёлом волнительном дыхании приоткрыла рот, принимая его поцелуй.

Он впился в это жаркое дыхание и с силой застоявшегося жеребца вошёл жёстким проникновением в её глубину…

— Сумасшедший… — грудным голосом простонала Таня, не ведая о его невинности.

Первая сухая боль миновала, и она почувствовала давно забытую остроту наслаждения. Рвалась ему навстречу, стонала и вскрикивала от жадного насилия в неудержимом порыве его страсти.

А Вадим с яростью отверженного, не отдыхая, раз за разом бомбардировал её нерастраченной любовью…

Измученная, измятая, обессиленная Таня тяжело дышала. В процессе удивлённо прижималась к его мокрому телу, то и дело отрывая голову от подушки, в восторге любовалась бесстыдным зрелищем, с благодарностью счастливой женщины целовала его грудь, нежно повторяя:

— Отдохни, милый, отдохни…

Уставшие и потерявшие счёт времени и поединков, но счастливые в затухающем блаженстве, они, обнявшись, сладко целовались, смахивая пот друг с друга.

Таня, склонив голову ему на грудь, затихла. Ласково перебирала на груди его волосы, гладила мускулы, живот и, опустившись ниже, рука замерла…

— Ты просто зверь, — благодарно шепнула она. — Успокойся, дай ему отдохнуть…

Вадим улыбнулся, одухотворённо отвечая:

— Ничего, он двадцать два года ни бе, ни ме, ни ку-ка-ре-ку! Пусть пашет…

— Бессовестный. — вдруг засмеялась Таня. — Ах, как хорошо! — И снова засмеялась.

— Ты чего? Вроде смешного я ничего не сказал…

Но Таня опять засмеялась тихим лёгким смехом.

— Ну и не говори, а то бы посмеялись вместе.

Таня чмокнула Вадима в нос, ласково прижимая его волнующую плоть, с весёлым блеском глаз сообщила:

— А ведь я тебя совратила!..

— Не понял…

— Это правда, что ты сейчас сказал?

— Что я сказал?

— Ну… Что у тебя это в первый раз…

— Да. И что из этого следует?

Она благодарно прильнула к нему, как будто не она лишила его невинности, а он.

— Будете знать! Не только вам нас портить. А вот и я лишила тебя чести, отняла.

— Тьфу ты! Нашла чему радоваться, — с улыбкой отозвался Вадим, обнимая Татьяну. — Да я эту честь за три года отдавал ежедневно и по несколько раз. Главное — не уронить её, а отдавать не страшно. И потом, я же мужчина, а не девица, мне чего переживать?

— Стал им.

— Кем?

— Мужчиной. — И она опять засмеялась.

— Вот глупая, а до этого кем был?

— Мальчишкой! — И она, приподнявшись на локте, показала ему язык.

— Ах так! — Вадим навалился на неё, стиснул крупную грудь, выдохнул ей в лицо. — Да сними ты этот платок!

— Нет-нет! — испуганно дёрнулась Татьяна. — Не сейчас.

— Не буду. — Вадим успокаивающе ласкал её грудь своими губами, её разомлевшие губы, и эти ласки возбудили в нём новое желание.

Таня, не выдерживая жгучего испытания лаской, простонала:

— Ну иди же, иди скорей…

Он более сдержанно навис над нею и осторожно вошёл в её пылающий костёр…

Таня вскрикнула:

— Мальчик ты мой, родненький!..